Двуглавый. Книга третья

Глава 29 Дела и мысли

Дорогие читатели!

У меня началась вторая серия сильной занятости делами вне сети, поэтому восстановившийся было режим выкладок по средам и субботам снова накрывается чистой тряпочкой, и новые главы будут выкладываться просто по мере их написания. Время выкладок — 7:30 по Москве — сохранится прежним, должно же хоть что-то оставаться неизменным! Напоминаю, что по правилам АТ книга должна быть закончена не позднее 26 марта, и заверяю, что так оно и будет.

С уважением,

ваш Автор

Заснул дворянин Елисеев быстро. Вот что значит молодой организм — и несколько выпитых на ночь стаканов крепкого чаю его не берут! Ну не берут, и ладно, мне же лучше, поскольку у меня появилась возможность поразмышлять в спокойной обстановке, пока тёзка уже спит, а мне ещё не хочется.

Выслушать нам с тёзкой сегодня довелось немало, и сейчас, получив возможность обдумать услышанное более тщательно, я бы малость подправил выводы, сделанные после столь интересного выступления Воронкова. Что Яковлев английский шпион, и что нацелен он на Михайловский институт, это понятно, никаких иных вариантов тут теперь не осталось. Но, как говорится, есть нюанс.

Нюанс этот, как мне представлялось, состоял в том, что для своих хозяев Яковлев является таким же расходным материалом, каким для него были и, может, ещё будут нанятые им уголовники. В Лондоне сидят уж всяко не дураки, и там прекрасно понимают, что убийства людей, имеющих высокие показатели предрасположенности к овладению необычными способностями, русские власти будут расследовать до крайности старательно, и рано или поздно организатора тех убийств поймают. И если Яковлев попытается купить себе жизнь, а с ею и ещё какие-то послабления, и признается в том, что преступления свои совершал по заданию британских хозяев, те самые хозяева дадут слово джентльмена, что никакого отношения к гнусному убийце не имеют, и глаза у них при этом будут такие честные-честные… То есть просто бросят своего агента на съедение злобным русским и даже не попытаются как-то облегчить его участь. Всё, что до сего момента я слышал о Яковлеве, наводило на мысль, что и сам он всё это совершенно отчётливо понимает и не питает на сей счёт никаких иллюзий, а раз так, то шарахается между выполнением задания и попытками сохранить себе не только жизнь, но и свободу. И если вдруг эти две его потребности вступят в противоречие между собой, выберет он почти наверняка жизнь, по возможности ещё и со свободой. А вот если не вступят, то будет, гад такой, делать всё, чтобы задание своё выполнить, но и жизнь со свободой всё-таки сохранить. Тут, конечно, просматривалась возможность устранить угрозу для нас с тёзкой, создав Яковлеву условия, в которых выполнение порученного ему хозяевами дела будет связано с гарантированной невозможностью скрыться, в этом случае он наверняка на задание плюнет, но мало того, что тут вставал во весь рост вопрос, как такие условия создать, так ещё и понятно было, что он попросту заляжет на дно, и где, а главное, как тогда его найти? Хозяева ведь тоже искать его будут, и искать именно чтобы вернуть своего агента к исполнению задания… Или, что даже хуже, нового пришлют с тем же поручением, и как тогда искать того, о ком мы вообще ничего не знаем? Нет, ловить надо паскудника, ловить, а там любыми методами выбивать из него всё, что он знает, и доводить до британцев, что нам их планы в отношении Михайловского института и одного прикомандированного к этому учреждению чиновника дворцовой полиции известны, и продолжение попыток эти планы реализовать повлечёт за собой разного рода неприятные для островитян последствия. Тогда тёзка получит время для обучения новых людей, и смысл в охоте на него, а значит, и на меня для господ из Лондона будет потерян. Какие-то гадости Михайловскому институту они потом устроить один хрен постараются, но некий Виктор Михайлович Елисеев целью номер один для них уже не будет.

Считать, что всего этого не понимают Денневитц с Воронковым, было бы, конечно, несусветной глупостью. Вот только что они собираются в развитие этого своего понимания делать?

В принципе, хитрость и непонятность начальственного плана была бы и оправданной, если бы не то обстоятельство, что и сам план, и его осуществление, как и его последствия напрямую затрагивали мои жизненно важные интересы, в том смысле, что от них зависела сама моя жизнь, пусть и лишь в теле дворянина Елисеева. А это, согласитесь, уже вполне себе повод постараться план разгадать, чтобы, случись такая необходимость, устроить внесение в него правок, отвечающих нашим с тёзкой потребностям.

Уж не знаю, сколько ещё я ходил мыслями вокруг да около, и, кажется, суть хитрого плана Денневитца стала мне наконец понятной. Вот только не то что радости, а и просто, как любил говорить один деятель, которого я ещё застал, чувства глубокого удовлетворения мне это понимание не принесло. Я уже как-то приходил к выводу о том, что в имеющихся условиях единственное место, где Яковлев может сам или руками очередного наёмника дотянуться до дворянина Елисеева, это Михайловский институт, вот и получалось, что так же посчитал и Денневитц, и раз поиски Яковлева стандартными полицейскими методами к успеху не привели, у Карла Фёдоровича вполне могло появиться желание использовать подчинённого в качестве подсадной утки. Сюда, кстати, очень хорошо ложилось и не вполне раньше мне понятное нежелание Денневитца предпринимать какие-то решительные меры в отношении Волосовой — видимо, тёзкин шеф оставлял в резерве возможность добраться до Яковлева через неё. Что ж, если план в том и состоит, это на самом деле говорит никак не о нездоровом авантюризме надворного советника, а скорее о его уверенности в надёжности охраны скромного коллежского регистратора, ставшего вдруг ключевой фигурой в многослойном амбициозном проекте, но, как пелось в старинной солдатской песне: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Последнее, что я подумал перед тем, как заснул, наконец, сам, что никакой бумаги тут и нет — свой хитрый план Карл Фёдорович держит исключительно в голове…

Вот правильно говорят, что ум хорошо, а два лучше. В нашем с тёзкой случае, когда оба ума в одной голове, оно даже ещё правильнее, потому как взаимодействие умов облегчается повышенной скоростью обмена информацией. Поделившись утром с дворянином Елисеевым итогами своих ночных размышлений, я получил в ответ соображение, до которого сам, позор на мою виртуальную голову, не додумался:

— А ведь она может попробовать меня отравить, — с тревогой заметил тёзка. — Или Эмму…

Да, если бы в рефлексах дворянин Елисеев не имел по умолчанию преимущества, впору было схватиться за голову. Хотя…

— Эмму вряд ли, скорее, тебя одного или вас обоих, то есть нас всех одним махом, — поправил его я. Именно что поправил, сказать «успокоил» было бы тут неуместным.

— Ты прав, — подумав, признал тёзка. — И что будем делать? Скажем Эмме?

Чёрт, вот же вопрос… Честно говоря, уверен в необходимости такого я не был, опасаясь непредсказуемого поведения нашей подруги, но и оставлять её в неведении относительно такой вполне реальной опасности тоже боялся. Так тёзке и сказал.

— Поговори с ней, — предложил он. — У тебя лучше получится. Там и посмотрим, стоит ей сообщить или нет.

Слова тёзки я посчитал разумными и вполне пригодными в качестве руководства к действию. Поговорить с Эммой у меня и правда получится лучше, тогда и будет видно, во что нашу даму посвятить, а что и оставить, как сказали бы в моём мире, за кадром.

…Как бы там ни было, но все эти соображения никак не отменяли для дворянина Елисеева его работы в Михайловском институте. Пару дней мы с тёзкой усиленно трудились над превращением бумаг Хвалынцева и наших по ним набросков в связный удобочитаемый текст и даже достигли в этом определённых успехов, не шибко, впрочем, значительных, но тут Эмма начала обследовать институтскую публику, и дворянину Елисееву, а с ним и мне, пришлось сражаться на два фронта, не сильно на каждом из них успевая. Ну да, пословица про бесполезность погони за двумя зайцами известна и в этом мире, а в моём её наглядно доказала Германия в двух мировых войнах, но нам, к сожалению, пришлось убеждаться в правоте народной мудрости самым неприятным способом из всех возможных — на собственном опыте.

У меня, должен сказать, появился очередной повод сказать ещё несколько добрых слов о Кривулине. Директор Михайловского института блеснул новой гранью своего административного таланта, устроив обследование таким образом, чтобы не вызвать у сотрудников и работников учреждения каких-то нездоровых опасений. Откопав уж не знаю где изрядной давности циркуляр министерства народного просвещения об обязательном врачебном освидетельствовании работников учебных заведений, директор на его основании издал распоряжение о проведении подобного освидетельствования в Михайловском институте, нагородив там столько тяжеловесных канцелярских оборотов, что любому нормальному человеку, кто попытался бы через них пробраться, эти попытки быстро бы надоели, и он бы это дело прекратил, оставшись в уверенности, что речь идёт о какой-то полубессмысленной формальности, чисто, как сказали бы в моём мире, для галочки. Более того, Сергей Юрьевич растолковал свой замысел Эмме, и каждому очередному посетителю своего кабинета она давала понять, что по прихоти чиновников, непонятно на каких основаниях приравнявших институт к учебным заведениям, вынуждена отвлекаться от серьёзных и важных дел, например, зарабатывания денег, на эту бестолковую и никому не нужную возню, и мечтает скорее с ней закончить. Институтские сотрудники понимающе соглашались и садились в кресло без особых возражений, а мы с Эммой потом использовали перерывы не только для отдыха, но иногда просто чтобы отсмеяться.

Забегая вперёд, честно скажу, что прокатывало такое не со всеми, но со всеми оно и не требовалось. Институтские начальники и целители, как и чины секретного отделения, имевшие кто большее, кто меньшее представление о лечебнице доктора Дёмина и том, с чем именно туда попадают, проходили обследование вполне добровольно, запудривать мозги приходилось в основном всяческим ассистентам, помощникам, архивистам и библиотекарям, да немногочисленным уникумам, специализирующимся на предсказаниях будущего, работах с вероятностями, уж не знаю, что тут под этим подразумевалось, и прочих не приносящих дохода занятиях, которые, как ни странно, почему-то считались в институте перспективными и многообещающими. В общем, директорская хитрость вполне работала, и морально давить на строптивых сотрудников Михайловского института коллежскому регистратору Елисееву пока не приходилось, поскольку особой строптивости никто не проявлял. Да не больно-то и хотелось, откровенно говоря…

Само обследование, в плане его результатов, нас тоже удовлетворяло. Похоже было, что все склонные к умственным и душевным расстройствам в Косино уже попали, и на нашу долю таких не осталось. По крайней мере, пока не попадались. Так что после первых дней обследования мы с дворянином Елисеевым стали наши основные институтские занятия чередовать — день с Эммой осматривали подчинённых Кривулина, день сидели над приведением в порядок наследия Хвалынцева, и оба этих дела не так быстро, зато неотвратимо продвигались к своему завершению, хотя, конечно, Эмма явно должна была управиться раньше нас. Ну и ладно, не наперегонки бежим, в конце концов.

С молчаливого согласия директора, работу с осмотром сотрудников и работников института Эмма обычно прекращала за час-полтора до окончания рабочего дня. К тому же времени и тёзка сдавал бумаги в секретное отделение, после чего отправлялся к Эмме и остаток дня мы проводили у неё в комнате отдыха. Хорошо проводили, чего уж там говорить, приятно. И да, с Эммой я, как мы с тёзкой условились, поговорил. Нет, впрямую интересоваться Волосовой я не стал, зашёл с другой стороны — в одну из встреч отметил, как в этой её комнате чисто, после чего мне пришлось выслушать очередные жалобы на Чадского. Оказывается, институтский жандарм какое-то время назад завёл новый порядок уборки помещений, и чистоту в нашем любовном гнёздышке наводила уборщица под надзором кого-то из чинов секретного отделения, другие люди в это время в комнату не допускались, а после уборки дверь запирали на ключ, который жандарм уносил с собой. Понятно, что это был второй ключ, первым пользовалась сама Эмма. То есть доступа в комнату Волосова не имела, а потому и разместить отраву здесь не могла. Что помощница никогда не подаёт Эмме прохладительные напитки, а чай и кофе наша подруга употребляет исключительно в столовой, я и так знал, так что наши с тёзкой опасения выглядели напрасными, и повода открыть Эмме некоторые тайные стороны жизни Юлии Дмитриевны мы пока не видели.

Тут, однако, в наших отношениях стали проявляться другие сложности — ни с того ни с сего Эмму обуяла новая волна интереса к моему миру и моей в нём жизни. Ну то есть, не то чтобы прямо на пустом месте, нет, спросила однажды, как у нас обстоит с лечением душевнобольных, и пошло-поехало… Я рассказал всё, что мне было известно, её поразило, что человек, в общем-то от этой сферы далёкий, так много о ней знает, пришлось объяснять, что такое жизнь в информационном мире, а там с одной темы на другую, потом на третью и так далее. Первое время даже самому любопытно было следить за этими переходами, иной раз удивляясь извилистым путям прохождения мыслей, заставлявшим Эмму интересоваться, к примеру, морской торговлей после серии вопросов о практикуемых в моём мире разновидностях диетического питания. Тут, правда, всё было логично — я сказал, что диета, например, при сахарном диабете рекомендует исключить употребление бананов, вот Эмма и удивилась, насколько распространено у нас поедание этих самых фруктов, и стала выспрашивать, откуда они в России вообще берутся, да ещё и в таких количествах, что даже в диетических рекомендациях упоминаются, если произрастать здесь не могут. Пришлось, сами понимаете, объяснять. Думаете, объяснил и всё? Ага, как же! Эмма немедленно захотела узнать, что и откуда ещё привозят морем в Россию, что и куда по морям отправляет сама Россия, а там пошли вопросы о морском пассажирском сообщении, потом о пассажирских авиаперевозках, как-то само собой её интерес переместился на особенности продажи билетов на транспорт…

Мне, как я уже говорил, воспоминания о потерянном своём мире радости не добавляют, но Эмма, сама того, надо думать, не желая, задела тут моё самое больное место. Всё-таки, живя в теле человека, привычного к местным бытовым условиям, я совершенно не переживал по поводу потребительских свойств здешней туалетной бумаги или отсутствия кондиционеров. А вот когда начались расспросы про искусство, мне стало просто не по себе. Нет, мысли о том, что я теперь буду жить без возможности читать, смотреть и слушать что хочу и когда хочу, терзали меня и раньше, но теперь к ним добавилась ещё одна неприятность. Если ту же музыку тёзке я мог мысленно прокрутить, то передать её Эмме уже не получалось, даже не знаю, по какой причине. А рассказывать о музыке собеседнику, который её никогда не слышал и услышать не может… Ну, знаете, наверняка есть и более бесполезные занятия, но их ещё надо поискать, хорошо так поискать, долго, старательно и скорее всего безуспешно.

В общем, единственным средством прекращать такие сеансы вопросов и ответов для меня оставались решительные и внешне неспровоцированные приступы к телу подруги, а это постепенно стало напрягать Эмму. И к чему такое могло привести, я не хотел и думать…