Дурак. Книга 2

4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 2)

Следующие три дня и три ночи прошли в заботах. Впрочем, касалось это лишь знахарки да дядьки. Отер же, которому строго-настрого запретили впустую тратить силы, только и делал, что лежал на жестком столе, накрытый старой шкурой (уж не с пола ли?). Почти все время он пребывал в какой-то сумеречной дреме, то и дело забываясь тревожным коротким сном. В те редкие моменты, когда он приходил в себя, возникало подозрение, что дурманы эти вызваны не ранами, а таинственными настоями бабки-девки. Уж больно крепко держали мороки, не давая надолго вынырнуть в явь. Помнилось юноше, что его чем-то постоянно опаивали, мяли да мазали вонючей жижей, от которой тело бросало то в жар, то в холод. Девка часто бубнила над ним наговоры, подолгу замирая в одной позе, но разобрать было решительно ничего нельзя, да и такт бормотания был другой, непривычный. У них в Опашь-остроге деды-шептуны совсем иначе баяли, по другому с Небылью уговор искали. Ну то ладно, мало ли в каком краю какие порядки.

Порой Отер слышал, как знахарка бросала куда-то в сторону короткий наказ, и тут же где-то внизу раздавался удаляющийся перестук копыт. Будто козлик скакал по избе. Юноша пару раз пытался подглядеть за потаенным служкой ворожеи, но за то был строго отчитан. А потому быстро бросил эту затею. Мало ли какие помощники у девки, каждый знает, что у колдунов отшельников всегда при себе нечисть на посылках водится.

Дядька же, словно призрак, по большей части сидел где-то в дальнем углу и будто дремал все время. Лишь исполнял те редкие просьбы, когда звала его знахарка. После чего вновь возвращался на скамью. То ли мешать боялся, то ли все силы потратил, таща сюда юнца.

А может и девку сторонился. Та явно была не из робких и бирюка осаживала без утайки.

Так дни текли своей чередой.

К четвертому утру молодца немилосердно растолкали и помогли подняться. Сонный, все еще объятый дремой, он лишь глупо моргал и озирался. Дядька, придерживая его под руку, буркнул:

— Айда!

Парень непонимающе уставился на бирюка.

— Ох, краснобай, — раздался женский голос из-за спины. — Все растолковал. А тебе, добрый молодец, баньку истопили. Хворь смыть… да и залежался ты, несет, что от борова.

С этими словами девка обошла стол и тоже помогла юноше встать на ноги. Была она как прежде в темных длинных лохмотьях, превративших ее в невнятное чучело. Росту невысокого, едва Отеру по плечо будет, а юркая. Руки белые так и мелькают туда-сюда. Вот уже и подвязала юноше спадающие было портки, накинула холщовую тряпицу на плечи и слегка подтолкнула. Иди, мол.

Юноша шагнул раз-другой и едва не рухнул. Ноги тут же стали будто мякиш хлебный, подломились в коленях, а тело стало вдруг неимоверно грузным. Хорошо, были начеку его опекуны, подхватили с кряхтением, помогли удержаться.

— Как славно, что ты не вырос в здоровенного детину, а то бы совсем тяжко было! — съехидничала знахарка, со сдавленным стоном пытаясь не дать парню завалиться на нее.

Дядька лишь крякнул и, проведя Отера через всю избу, потянул на себя дверь. Старые петли скрипнули, и в полумрак хижины ударил серый заревный свет. Пахнуло свежестью, росой и влажной травой, и было это так пьяняще после дней, проведенных в затхлой лачуге, что юноша не удержался, втянул полной грудью…

И тут же зашипел от накатившей боли.

В баньке, растопленной загодя (до заревья что ли поднимались ради такого?), уже стоял жар. Пахло здесь привычно разогретой влагой и прелой листвой. И тем духом мокрых старых бревен, что каждому знаком с детства, который ни с чем не перепутать. Протолкавшись через низенький покосившийся проем, все трое оказались в крохотной комнатушке, по размеру не больше домовины. Знахарка тут же выудила откуда-то из-под вороха одежд краюху хлеба и бережно положила ее на одну из лавок, приговаривая шепотком:

— Тебе, дедушка, гостинчик. На добрый жар, на щедрый пар. Низкий поклон тебе. Здоровья здоровому, покоя усопшему.

После чего, колыхнув тряпками, спешно вышла и плотно притворила за собой дверь. Дядька помог Отеру раздеться, сам скинул одежу и, продолжая бережно поддерживать, сопроводил в парную. В закопченной дочерна каморке, такой низкой, что приходилось пробираться до скамей в три погибели, уже гудела раздобренная печь, трещала кладкой, ухала. Нанесенные загодя ушаты воды ждали своего часа. Все тело сразу же обожгло так, словно юноша влетел в горящую избу, пытаясь перехитрить красного коня. Дышать было горячо, однако ж в груди стало копиться тепло, а боль вновь спряталась где-то внутри до поры.

Расположились прямо у печи, чтобы и косточки прогреть, и лишний раз не вставать. Парились без перехлеста, потому как не самой хорошей затеей было б отходить еще хворого парня вениками. Не зажили покамест ушибы да кровоподтеки, нечего раны бередить.

Сидели долго, молча, будто собираясь с духом. Гудела утроба печи, потрескивали где-то внутри алого жерла пожираемые пламенем полешки. Текли ручьи пота по обнаженным телам.

Первым заговорил Отер.

— Кто она? — Он не уточнил, кого именно имеет в виду: знахарку ли или же ту диковинную бабу в странной кике, что спасла их там, на ночной дороге. Но дядька, как всегда, понял и так. Потянулся, хрустнул всем жилистым телом, с силой провел ладонью по лицу, по бороде, утираясь.

— Одноглазая, — выдохнул и тут же сплюнул через плечо, повертел кукиш в сторону двери. Даже не убоялся, как бы банник не обиделся за такие выходки. Знал, что поймет хозяин парной, уразумеет.

Юноша кивнул и надолго замолчал. В голове, шумящей после ходьбы и от жара, сновали мурашами вопросы. Как задать, какой важнее? Откуда старый бирюк угадал в некрасивой бабе нечисть поганую, мать лихорадок? Что делала она посреди полей, внезапно оказавшись прямиком подле погубленного обоза? Мимо проходила? Отчего решила вмешаться, отбить поверженного юнца и скованного волшбой дядьку у ератника-умруна? Какое было ей дело до какого-то людя, прах земной? Многое хотел спросить юноша да не спросил. То ли знал, что не ответит дядька, а пожмет плечами да хмыкнет? То ли боялся, что ответит… и что сильно не хотелось бы знать ему той правды.

В любом случае, Отер по итогу покивал головой и лишь спустя четверть часа, уже порядком разомлевший и раскрасневшийся, спросил:

— А она?

Дядька, очертания которого едва угадывались теперь в набежавшем пару, усмехнулся. Мол, хорошо говоришь, как я. Бросил в ответ скупо:

— Мать.

Отер вновь закивал. Небось, когда-то выходила молодая знахарка бирюка, уберегла от смерти, вот теперь по обычаю и величает ее матушкой, потому как вторую жизнь подарила. Часто знахарей да ворожей величали будто родителей старших, с уважением. Да и к нечисти, бывало, обращались подобным образом, ведь и леший нам батюшка, и банник, вот, дедушка. Все родня, выходит. Оттого и приволок бирюк парня именно сюда, вывозил долго, потому как доверял, знал, что не откажет, не отбрехается.

Так и сидели дальше. Дышали терпким жаром.

Молчали о многом.

О том, как быть теперь, когда чудится за спиной тень одноглазой. О том, что коль выпала доля получить ее внимание, то ох неспроста. О том, как жить теперь, когда мир, и без того жестокий и холодный, кажется серым и тусклым, а перед глазами нет-нет да и всплывут лица мертвецов на дороге. О том, что идет будто следом за ними беда, вот-вот нагонит, ухватит, а они каждый раз по случайной дурости своей хоронятся да изворачиваются. Они-то да, а вот тем, кто на той же тропке меж ними встал… Молчали, что надломилось что-то внутри парня, и все больше теперь в нем копится страха, не за себя, а за других, хоть и понимает, что не уберечь целый мир бескрайний, а все душа не на месте…

Гудела печь, уносилась копоть черная к низкому потолку.

— Ты как знаешь, — много позже негромко заговорил юноша, — а я все одно к полканам пойду меч добывать. Раз уж взялся, делать надо. Иначе все зря было и бахвальство пустое.

Дядька согласно кашлянул и наконец-то отпустил закушенный давно ус. Пожевал губами.

На том и порешили.

Когда часы спустя оба мужчины выбрались (выскочить в теперешнем состоянии Отера никак не получилось бы) из парной, раскрасневшиеся и мокрые после вываленных друг на друга ушатов воды, то, пока одевались, молодец не удержался и мельком глянул на края лавки. Туда, где оставила знахарка гостинчик.

Краюхи хлеба и след простыл.

Парень с кряхтением натянул рубаху и улыбнулся. Принял, значит, дедушка угощение, уважил.

— Благодарю за добрую баню, хозяин! — шепнул Отер и низко, невзирая на резь в ранах, поклонился. Последовал его примеру и дядька, который неведомо когда умудрился уже облачиться в любимую свою кольчужку.

В парной, за дверкой, щелкнули камни печи и глухо стукнул, упав, черпачок.

Добрый знак.

Все трое сидели на завалинке прямо подле бани.

Только теперь Отер смог хорошенько оглядеться и понять, где же он все-таки находится. И совершенно неясны были ему предостережения знахарки тогда, несколько дней назад. Между тем местом, где сейчас расположились они, и хижиной было не больше дюжины шагов. Сама же изба как раз и выглядела как из сказок — вся потемневшая от времени, поросшая лишайником. Низ ее на добрый локоть утопал во мхах, и казалось, будто темно-зеленый ковер медленно пожирает, затягивает в себя постройку. Вместо крыши давно уж был земляной полог, нанесенный ветром за века, из которого буйно и пышно росла трава и даже деревья. И от этого казалось, будто изба обзавелась растрепанной шевелюрой, ничуть не хуже, чем обычно бывало на голове Отера. Лишь печная труба, покосившаяся и местами обвалившаяся, высилась среди этих зарослей, слегка чадила сизым дымком. Крохотные оконца, прорубленные в длинных стенах, были забраны частыми решеточками, на которых если и была когда-то резьба, то теперь уж совсем стерлась, потемнела. В прорехах их чуть поблескивала слюда, закопченная изнутри дочерна. Высокие ступени в обрамлении перил из покореженных коряг вели прямиком к тяжелой двери, той самой, из которой на рассвете и выводили под белы руки юношу. А больше ничем и не примечательна была эта лесная хижина, заросшая, мрачная, дикая.

Все подворье вокруг нее было под стать. Кругом раскинулась высокая по пояс трава. Доходила она с одной стороны до самых балок хижины, где вступала в неравный бой с камнями и раскидистыми лопухами, а с другой упиралась в хлипкий частокол, чьи давно уже потемневшие и гнилые зубья топорщились в разные стороны. Никакого хозяйства знахарка явно не вела, отдав все свое имение во власть ковыля да дички, среди которых было протоптано пара-тройка хожих дорожек. Зато снаружи…

Там, за кругом забора, высился лес. Мрачный, кажущийся непроходимым ельник. Даже в это летнее утро выглядел он таким страшным, таким давящим, что юноша и дядька старались лишний раз не бросать взглядов туда. Усугублялось это еще и тем, что немы были заросли, молчаливы. Ни щебета птиц, ни перестука дятла, ни скрипа покачивающихся стволов, всего того, что любую чащу наполняет жизнью.

Ни звука.

И казалось от этого, будто заперты они в темнице, и нет хода отсюда. А вокруг замерли суровые стражники, встали стеной. Не выйти, не сбежать. Мучайся, коротая век до самой гибели.

«Как же дядька сюда добрался, да еще и со мной беспамятным?» — размышлял Отер и все невольно старался выискать глазами телегу, на которой был привезен. Была ведь она, точно помнится. Или же и то был предсмертный бред на пороге ухода?

Пока молодец, проветриваясь с баньки, думал о своем и наслаждался свежестью после пара, дядька уже скособочился, по привычке выудил чурбачок и принялся строгать. Знахарка, не скинувшая полог с головы даже сейчас, слегка повернулась. Уж как она разглядела из-под своего навеса, чем промышляет бирюк, однако сказала с легкой усмешкой:

— Ты все режешь?

Дядька не отвлекся ни на секунду, лишь кивнул, после чего слегка отвел руку с деревяшкой, оценивающе оглядел и резко дунул, гоня прочь стружку. Девица проворчала что-то неразборчиво и стала смотреть вперед, насколько юноша мог понять наклон ее головы.

— Когда-то, — распевно заговорила она, — здесь были дивные места. Хорошие леса, полные дичи, шумные реки, щедрые земли. Кругом обитала нечисть, что жила в ладу с людьми из ближайших деревень, а если и были споры да свары, то лишь так, забава одна. Селяне ходили за советом аль за подмогой, кто отвар попросит от колик, кто снадобье, чтобы дитя пятнами не шло. Я помогала. И в долгу не оставались деревенские, платили и добром, и гостинцем. Да и небыльники заглядывали, свои споры норовя порешать. Ладно было, хоть век живи да тихо уйди. А после раскола… Нет уж больше тех деревень, тех людей, да и нечисти в округе не осталось. Все дурное стало, мертвое.

Отер слушал бормотание девицы, старческое, брюзжащее, и все не мог понять, с чего бы захотела она побалакать на завалинке. Истосковалась по общению людскому? Или же что-то скрывалось под этими вздохами по минувшим дням, то, чего никак не мог разглядеть юноша.

Не зная, нужно ли что-то отвечать, парень шумно вздохнул и охнул от резкой боли в боку. Знахарка тут же встрепенулась, словно от дремы очнулась, вскочила, взмахнув крыльями тряпья.

— Да что ж это я, — засуетилась она. — Довольно! И так сил растратил. Да и коротышка, небось, уже щи наварил. А ну бегом в избу!

И она стала всеми своими невеликими силами тянуть Отера за рукав. Поднимаясь, юноша разглядел меж колышущихся тряпок знахарки притуленную на поясе перевязь. Идолки, какие-то побрякушки, бляхи. Обереги? Неужто кого-то так боится ворожея, что обвешалась?

Деревянные хмыре лица грозно зыркнули с истуканов на молодца и скрылись в темноте тряпок. Мол, не суй свой нос в чужие заботы, мальчик!

Парень пожал плечами и, влекомый девицей, послушно потопал к избе.

Дядька чуть задержался, взмахнул еще раз-другой ножичком, лихо отсекая лишние сучки. Вновь глянул на поделку и убрал до поры. Да пошел следом.

Харчеваться всегда дело нужное.

Сразу после трапезы Отера вновь уложили, на этот раз уже на полати над печкой. Завалили теплым тряпьем и шкурами, а потому разомлевший и все еще слабый юноша сам не заметил как заснул. Молодость и чаровные отвары да припарки загадочной знахарки действовали, юноша почти уже не чувствовал боли, а раны доставляли лишь неудобство, и казалось, что ночной бой в поле был когда-то давно, словно и вовсе в другой жизни. И впрямь, рассказать кому, что после таких увечий да нескольких дней тряски в телеге понадобилось всего ничего, чтобы встать на ноги, то нипочем бы не поверили, да еще и на смех подняли. А вот поди ж ты.

Проспал молодец до самой ночи и дремал бы еще, если бы не услышал он шепот девицы. Говорила она с дядькой, стараясь не шуметь, а все ж нет-нет да и повышала голос. Была явно чем-то встревожена.

Отер, боясь пошевелиться дабы не наделать шуму, прислушался и слегка выглянул из-за пышущей теплой каменной печной трубы.

Хижина утопала в сумраке, теплом и уютном от зажженных лучин. Желтоватые отблески плясали среди поставцов, дрожали перепуганными тенями на бревенчатых стенах, ныряли в дальние углы, где копился мрак.

На скамье у окна сидела знахарка в своем неизменном тряпье. Напоминала она сейчас нахохленную ворону, что спрятала голову под крыло. Девица что-то крутила в руках, нет-нет да и заныривая ими под рванину, чтобы тут же вернуть обратно, будто пряла что. Покачивала головой в такт.

Напротив нее, шагах в трех, замер дядька, облокотился на шершавую балку-корягу, что подпирала перекладину крыши, скрестил руки на груди. Слушал.

— … Дурное ты рассказал мне, охотник! — вновь заговорила знахарка, и Отер невольно приметил, что не заговорщическим был ее шепот. Печальным был. — А я уж надеялась, что минует недоля нас, ох надеялась. Все в пустую, как видно. Уж как хотели мы уберечь, все ради того сделали, себя расплескали, а не впрок.

Бирюк что-то буркнул, но девица взмахнула рукой, остановила:

— Знаю, все знаю. Не попрешь против судьбы, как ни старайся. Наверное, только у него бы и получилось, да только… Эх. Говоришь, точно одноглазая была? Да-да, не хмурься, тебе ли не знать. Уж ты бы увидел, разглядел. Одно у меня на уме сейчас, охотник.

Она чуть подалась вперед, и вновь шепот ее чуть сорвался, взметнулся высокой птицей:

— Вот что удумала она! Не достать ей последнего лиходея, сама ему волю дала и власть такую. Не добраться и до меня, потому как во мне давно часть того, что по ту сторону раскола осталось, да и место это даже ее глазу недоступно. А потому решила по больному бить. Что говоришь? Почему тогда спасла мальчишку? Ох, не довелось познать тебе ее коварства. Не один мудрец считал себя умнее ее, и каждый, каждый, поверь мне, поплатился за это страшной платой. И смерть, простая человеческая смерть… это не про нее. Пока не наиграется вдосталь, будешь у нее тряпичкой плясать, барахтаться в пыли. Сколько лет, охотник, ни знака, ни знамения, и я уж, дура наивная, подумала, что миновало, что забыла хозяйка про нас. Ан нет. Всегда за своим приходит Лихо…

Девица тут же умолкла, будто прикусила язык, и вся как-то съежилась, сжалась в комок. Напрягся и дядька, вновь скрутил кукиш. И почти тут же снаружи избы, где-то там, в ночи, раздался протяжный скрип. Словно мокрое бревно ломали, гнули.

Дрогнули огоньки лучин, затрепетали перепуганно.

И почти тут же по замшелой стене хижины прошелся длинный скрежет. Словно кто-то вел острыми когтями по бедным деревяшкам, оставлял глубокие борозды, рвал, словно плоть, хрупкую границу жилища, отделявшего жалких людей от вечного мрака.

Скр-р-р-р.

Тишина.

Отпрянула от окна девица, всплеснула тряпьем, но не испуганно. Зло, яростно. Блеснул среди темных одежд нож, заиграл желтыми бликами на тусклом лезвии. Дядька же и вовсе стоял уже на боевую изготовку, выставив верное копье. И где только прятал до поры.

Скр-р-р-р.

Уже от другой стены. Там, где замер черным силуэтом давешний стол-лежанка молодца. Загуляло эхо страшного скрипа по хижине, моргнули лучины.

Погасли.

Теплая уютная темнота в один миг обернулась в стылый мрак, словно волкодлак над заговоренным ножом. Отер, не в силах двинуться, с ужасом понял, что даже печь, еще мгновенье назад теплая, теперь тянет сырым холодом. Будто не топили ее много лет уж. Непроглядная темень окутала хижину, и лишь робкие клочки лунного света серебряными всполохами все силились пробиться сквозь закопченную слюду окошек.

Скр-р-р-р.

Вновь протянуло по бревнам в ночи и почти тут же заскреблось что-то, завозилось на крыше. С потолка посыпалась труха.

Не успели девица и дядька поднять головы, как почти тут же в ближнее оконце у самой печи с глухим деревянным стуком бахнуло.

Раз, другой.

И почти сразу дробным перестуком.

У Отера перехватило дыхание, и он судорожно стал соображать, ворвись сюда какая погань, то где искать ему свой меч, где заветное оружие? Однако знахарка против ожидания выдохнула с облегчением и витиевато выругалась.

— Вот же перепугали, коряги! — Нож обиженно блеснул в крохах лунного серебра и тут же пропал где-то в складках одежды, а сама девица быстрым шагом подошла к лучинам и зажгла их. Отер, совершенно не понимая, что происходит, и стараясь угомонить заходящееся сердце, не успел уловить, когда и где добыла она огниво.

Вновь заплясали добрые рыжие отблески, хижина наполнилась теплом, а продолжающийся перестук в оконце не казался теперь гибельным. Так ветки порой на ветру лупят по ставням. Девица с притворным гневом замахнулась на слюдяную решетку:

— У-у-у, я тебя! Вот же палки лютые. И ведь знают, кто живет здесь, а все равно нет-нет да и явятся ломиться да пугать почем зря. — Поймав на себе встревоженный взгляд продолжавшего стоять как перед боем дядьки, она вздохнула и пояснила: — Жердяи это. Нечисть лесная. Вреда от них никакого, а вот попугать любят. Раньше-то они все больше по деревням шатались, вот также в окна ломились, доводили люд до седины, а сейчас… сам видишь, некуда им податься. Вот и приходят по старой памяти. Я их не гоняю. Поозоруют и уберутся в свои буреломы.

Скр-р-р-р.

Вновь раздался скрежет за стенами, но теперь звучал он скорее просительно, тоскливо. И впрямь показались вдруг Отеру жалкими неведомые жердяи, ищущие, кого бы постращать в глухой ночи. Представилось ему, как будут сидеть они во мраке, вздыхать тяжко, скрипя гнилыми суставами, и вспоминать те славные времена, когда визжали в хатах бабы и рыдала детвора…

Парень не успел додумать и всплакнуть о незавидной судьбе небыльников, как снизу окликнули:

— Слезай уж, богатырь! Сопишь там, будто сыч надутый.

Знахарка хихикнула, но вышло у нее это натужно, деланно. Было видно, что перепугалась она не на шутку и теперь за весельем старалась скрыть страх. Видать, крепко задевал ее тот разговор про Лихо.

Отер слегка обиделся, но спорить не стал, с кряхтением спустился с полатей. Сел подле печи, замер, переводя взгляд с ворожеи на бирюка.

— Все рассказал мне старый, — уже не так задорно заговорила девица. — Про путь-дорогу вашу, про любовь крепкую да обязательство непосильное, слово данное. Сердцу, конечно не прикажешь…

На короткий миг она запнулась, не удержалась и горько, прерывисто вздохнула. Будто нахлынуло что-то былое, потаенное и щемящее. Дернулась, взяла себя в руки.

— Не прикажешь, — продолжила она твердо. — А потому, как на ноги тебя поставим… Да сиди уж, витязь, не дергайся, готов он хоть сейчас в бой… Говорю, как на ноги поставим, в странствиях твоих пособить попытаюсь. Дурная сила увязалась следом за вами, и чует мое сердечко, что не только она. Не приходит беда одна!

Отер ничего не успел даже молвить, а знахарка уже опять запустила руку под тряпки и дернула памятными идолками, что вновь явились на свет. Брякнули глухо деревянные истуканчики, бряцнули медяшки-серебряшки и…

Прямо из воздуха, там, где еще миг назад не было ничего, кроме драных шкур да паласов, шагнул неуклюжий пузатый коротышка на непомерно маленьких тощих ножках. Ппереступил, цокая копытцами, и Отер тут же припомнил этот козий топот. Вот кто бегал порой по хижине в то время, как выхаживали молодца.

Странное существо повертело громадной башкой, подергало заячими ушами и, хитро прищурившись на остолбеневшего парня, вдруг скакнуло к знахарке и раззявило пасть. Утроба нечисти стала шириться, кривые зубы разъезжаться в стороны… Юноша чуть было не рванул на спасение непутевой девицы, которую вот-вот пожрала бы диковинная тварь, но ворожея лишь повелительно указала на скамью, сиди, мол, и парень послушался беспрекословно. Будто волшбой приковала. Сама же знахарка, нисколько не смущаясь, сунулась прямо в разверстую пасть, ушла туда чуть ли не по пояс и долго там шебуршала. Отеру даже показалось, что там, внутри, что-то гремит, звенит, стучит, и не видя своими глазами юноша эту картину, то подумал бы, что девка копается в своих сундуках-ларцах, выискивая обновку. Потрясенный, он перевел взгляд на дядьку, но тот уже вновь был спокоен и лишь пожал плечами. Бывает, мол, и не такое, малец!

Знахарка копалась в утробе твари так долго, что опасение юноши успело смениться удивлением, а то переросло в скуку, и теперь он просто сидел, дурак дураком, разглядывал собственную босую ногу. Шевелил пальцами, стараясь сделать из них какую-нибудь закорючку. И так он увлекся этим делом, что совсем пропустил, когда ворожея вынырнула из пасти нечисти и довольно огласила:

— Нашла!

Странное существо уже захопнуло страшный рот, крутанулось вокруг себя и исчезло. Как не бывало.

В руках девица держала… яйцо.

Обычное, какое поутру с насестов собирают. И откуда только выудила…

Чем должно помочь оно супротив неведомых злых сил, юноша решительно не понимал.

В глуши у ведьмы (в этом Отер уже не сомневался) гостевали еще три дня. Знахарка продолжала пользовать юноше свои припарки, настои и отвары и все проверяла, хорошо ли заживают увечья, не проявляются ли какие потаенные хвори. В какой-то момент молодцу даже показалось, что девица никак не хочет отпускать их в опасный путь, а потому лишь ищет повод задержать еще хоть ненадолго. Но однажды, когда дядька и Отер сидели у хижины и проверяли-перепроверяли и без того ладную, давно собранную поклажу, она подошла быстрым шагом и из-под тряпья донеслось глухое:

— В путь! Хоть полянка моя и сокрыта от глаз чужих, а все же задерживаться излишне не след. Одноглазая, пока вас выискивать будет, таких бед может натворить… а я на себя такую вину не возьму более. Ступайте!

Оба путника кивнули. И впрямь загостились.

Прощались скупо.

Ворожея собирала их так, словно родичей в опасный путь провожала. Хлопотала, кружила вокруг да все проверяла, не забыли ли чего. Учитывая, что из вещей у путников были походные котомки, нехитрые припасы да верное оружие, то тревоги девицы казались пустым волнением. Но ни парень, ни дядька не мешали — пусть ее.

Да и прощаться легче, когда голова и руки заняты.

Девица также несколько раз повторила наказ про яйцо и даже заставила обоих пересказать все. Честно сказать, Отромунд не понял почти ничего, потому как все наставления представляли из себя монотонные туманные сказания, больше похожие на былички странствующих гусляров. Что-то про черного человека с пустыми глазами, что выпал из Леса. Про то, что стоит за ним незримая сила древняя и… А там и вовсе пошли какие-то терема, которые в домовинах, что на цепях висят высоко. В итоге юноша в конец запутался и просто кивал, искренне надеясь, что дядька запомнит и поймет хотя бы толику наставлений.

Пока слушали девицу, пока в сотый раз пересчитывали поклажу да дорогу к степям обсуждали, уже и день стал клониться к закату. Только тогда знахарка заспешила и стала чуть не силой подталкивать путников к тропинке в чащу.

Отер неуклюже поклонился в пояс загадочной спасительнице, пробормотал смущенно слова благодарности, да и отошел в сторонку. Странно было то как-то ему — помогала девица, выхаживала, а лица ни разу так и не явила. Видать, и впрямь прятала она увечье страшное или дурноту несусветную. И вроде понимал все умом молодец, а все одно какая-то заноза внутри застряла, дергала сердце.

Вдруг прямо подле ног юноши среди травы образовался все тот же несуразный обладатель громадной пасти. За эти дни Отер видел его еще несколько раз и даже вызнал, что звать-величать такую нечисть коловертышем. Небыльник был кем-то вроде помощника или приспешника ворожеи, да и по хозяйству кое-как помогал. Молодец привык к странным появлениям чудаковатого пузанчика, а потому и сейчас не особо встрепенулся. Так, лишь усмехнулся и стал отрешенно наблюдать, как нечисть деловито роет копытцем сухую землю, а после долго копошится в ямке.

Экий забавник.

Дядька меж тем выслушивал самые крайние наставления. До Отера доносились обрывки фраз. Говорила девица сбивчиво, быстро и все чаще с тревогой косилась за алеющий за лесом горизонт:

— Пойдешь как пришел, шаг в шаг. Никуда не сворачивайте, ни с кем не заговаривайте, даже если звать будут, если на пути встанут! Как выйдете к развилке трех тропинок, то делай как говорю: правой поклонись, на срединную ком землицы кинь из-под ног, на левую же ступай. Только тогда место потаенное без беды отпустит. Сам знаешь, желанным гостям я дорогу сюда открыть могу, а выбираться уж своими силами. В лесах не спите, всю ночь идите, а поутру на тракт и выберетесь!

Она вздохнула. Колыхнулись тряпки, бряцнули обережки на поясе.

— Помни, охотник, — продолжила девица, — ты в ответе за мальчика. И от него же и зависишь. Как два сапога вы, где ты ему пригодишься, а где и он в долгу не останется. Уговор такой был! Ну, ступайте! Не поспеете до развилки затемно… даже я вам не пособлю.

Бирюк, который все это время слушал да не перебивал, только кивнул и тоже поклонился в пояс.

Уходили, как водится, не оборачиваясь, дабы беду не накликать.

Путники уже давно скрылись из виду, нырнув по тропинке в густой ельник, а девица все стояла, не сводила глаз, всматривалась в накатывающие сумерки.

Подождала еще чуть, вздохнула тяжело и стянула с головы длинную драную накидку. Вдохнула глубоко, будто из духоты вынырнула.

Подставила ветерку милое лицо, слегка тряхнула русыми, криво резанными по плечо, словно у мужчины, волосами. На чудной заговоренной полянке подле странной избы в месте таком, что не найдет ни следопыт, ни волшбарь, стояла обычная невысокая девушка в темном тряпье. Или…

Дрогнули черты, поплыли, будто смазываясь. Словно набежала на лицо тень, стерла одним махом образ, черкнула наотмашь сажей. Подернулись сединой волосы, стали оборачиваться талым снегом, и вместо зеленых глаз проступили черные провалы…

Но миг, и отступило марево. Будто и не было, привиделось.

Стояла та же русая девица, глядела в ельник, улыбалась слегка.

— Как ни крути, а от судьбы не убежишь, — одними губами проговорила она. — И от себя не уйдешь. Взял от каждого по доле заветной… Так тому и быть.

Она наконец смогла оторвать взгляд от давно опустевшей тропинки и с теплотой покосилась на деловито копошащегося у ног коловертыша. Потрепала того по взъерошенной холме меж заячьих ушей и прошептала:

— Пойдем, кроха, дальше век коротать. Авось и сладится все.

Уже почти войдя в дом, она вдруг обернулась прямо в проеме. Почудилось ей вдруг, что мелькнула там, за кривым частоколом, высокая худощавая фигура, будто глухо стукнул в землю посох, качнулся пыльный походный плащ.

Пристально всматривалась знахарка, долго. Но после лишь вздохнула тяжело и притворила за собой дверь.

Показалось…

Лист Ведающих: Коловертыш

Облик.

Коловертыши могут принимать самый разный облик. Будучи приспешниками ведьм и знахарок, являются они то черным котом, то зайцем, а то и совсем уж неведомой зверушкой. Общей отличительной же чертой всех этих небыльников является громадный волшебный зоб, в котором могут хранить они что угодно.

Обиталище.

Как и любой волшебный служка, Коловертыш всегда при своем хозяине. Куда тот, туда и он. А коль случается так, что не имеет над ним никто власти, то прячется он в свой «дом»-предмет. На него он заговорен, к нему привязан.

Норов.

Эти волшебные существа по природе своей не злобливы, не обладают они ни коварством Кузутиков, ни строптивостью Злыдней, ни докучливой мудростью Крыжатиков. Но все же ценятся среди чаровного люда стократ выше остальных. Оно и понятно — кто ж от схрона бездонного откажется, что ни одному врагу не ограбить, не расхитить.

Вняти.

Всегда при себе держать следует «дом» Коловертыша, дабы не увели добро. Говорят, что приносит сия нечисть в жилище достаток, да только мало кто в такое верит, иначе резали бы лихие люди ведьм да знахарок почем зря в поисках заветного небыльника.

Борение.

Не представляет опасности этот приспешник, а потому нет никакого толку бороться с ним. Хотя, кто знает — коль разозлить Коловертыша, не затянет ли он недоброжелателя в свой зоб на погибель.

Облик.

Больше всего походят жердяи на корявые ветвистые деревья или же кривые старые балки от «журавлей». Телом они деревянны, лапы имеют словно сучья. Хотя то больше все домыслы, потому как почти никто не решается показать нос из избы в ночь, где бродит сия нечисть.

Обиталище.

Обитают жердяи в лесах близ урочищ да сел. В крупные городища не суются, а предпочитают озоровать в небольших селениях.

Норов.

Неведомо, кровожадны ли они, однако ж любят навести страху на простой люд. Стучат в ветреные ночи в окна, скребутся в стены и двери, шелестят лапами по крышам. И все же ни разу не упоминалось нигде, чтобы жердяй схватил аль утащил кого.

Вняти.

Неведомо, подчиняются ли жердяи лешему и почитают ли его или же подобно злобным пущевикам аль блудам себе на уме. Ведуны относили их скорее к шалящей, озорующей нечисти, чем к гибельной, однако ж проверять то никто не решался.

Борение.

Меж хмельных мужиков, в чьих жилах лишка браги распаляет отвагу, ходят байки, будто страшатся жердяи огня, но скорее всего это не более, чем домыслы, проистекающие из простого рассуждения — коль телом они деревянны, то и спалить можно.