Дурак. Книга 2

7. Сказ про осколки былого, житие-небытие да двоедушников

Урочище, судя по всему, раскинулось за пологим холмом, и добираться до него было чуть более получаса. Однако уже теперь Отеру и дядьке все чаще попадались селяне. Все они шли по разъезженной сухой дороге, небольшими группками пылили куда-то в сторону чахлого перелеска. Сразу можно было приметить, что собирались семьями — вышагивал чинно впереди глава и кормилец, когда один, а когда и со стариком-отцом аль дедом плечом к плечу. Чуть поодаль, шурша многочисленными юбками и передниками двигались бабы-девки от мала до велика. Мелькали повязанные платками головы, украшенные поверх недорогими, но искусно расшитыми узорами чепцами, пестрели высокие кики, глухо бряцали височные кольца. У простоволосых девиц, кто еще не вошел до конца в пору, а потому по более вольным южным законам щеголял темными косами, были чудно вплетены пестрые ленты или же повязаны узорчатые очелья. Разрядились женщины порядком и в каждой группе старались выйти по достатку, «выгуливая» кто бусы, а кто и серебряные монисты, явно привезенные мужем из какого набега. Впрочем, мужи хоть и были наряжены гораздо сдержаннее, а все же и на них можно было угадать и вытащенные со дна теремков рубахи и надетые по такому случаю сапоги аль новенькие поршни. И только многочисленная детвора, которая носилась юрким галдящим вихрем вокруг каждого семейства, нисколько не заботилась внешним видом. Были они по большей части лишь в одних длинных пыльных рубахах, которые даже не удосужились подпоясать бечевой, и десятки темных босых ножек втаптывали остатки жухлой травы в колею. Порой то в одной, то в другой группке раздавался заливистый плач растрясенного младенчика, которому тут же вторило спешное шиканье — младшие из девиц, еще вчерашние дети, теперь были назначены няньками, дабы не отвлекать матерей от важного шествия. Бедняжки, откинувшись чуть назад от своей ноши, монотонно покачивали грудничов и нет-нет да и косились с плохо скрываемой завистью на неугомонную детвору, мысленно пуская слезу о беззаботной поре. Дабы старики и хворые не отставали, шли все чинно, важно, и ясно было, что, коль сунуться сейчас в ту самую деревню впереди, то вряд ли найдешь кого. Разве что совсем уж лежачих, кто на печи коротает свой век.

Отер и дядька остановились у края поля и с легким интересом смотрели на процессию, щурясь от еще мягкого поутру, но уже яркого солнца. Не надо быть семи пядей во лбу аль дознавателем княжьим, чтобы уразуметь, что шли нынче все обитатели урочища на погост.

Вот и гостинцы несут. Кто кувшин тащит, кто канун да куличи в тряпицу завернутые, а кто и кашицу в горшочке. Явно на проведанье выступили.

— Что, дядька, неужто уже кормления наступили? — с легким сомнением обронил юноша, не сводя глаз со все идущих мимо людей. — Эко мы с тобой загуляли.

Бирюк промолчал, лишь огладил бороду. Судя по его виду, он не очень разделял торжественность момента. Тут парень не удивился, так как сколько помнил он пестуна, всегда бежал он от любых народных традиций да почитаний. Почти никогда нельзя встретить его было ни на дедах, ни на колядах. Сторонился крепко он подобных сборищ. Одно время молодой Отер даже прикидывал, а не нахватался ли где дядька в своих загадочных странствиях каких заморских привычек. Сказывали, что на западе, мол, куда ходили по рекам некоторые торговцы, люди в страхе перед мертвыми живут. Не в том плане даже, что упыря или умрана-трупаря боятся, то само собой, кто ж их не опасается, кровожадных тварей, а что предков не почитают, не задабривают, защиты не просят. Так, снесли на погост и забыли. Вот может и дядька подобной дури в голову набил? Прикидывал Отер, размышлял, да так и махнул рукой. Ему-то, коль разобраться, какая с того разница. Старый молчун по ночам с голым гузном не бегает, кровью девичьей не обмазывается и то ладно. А что на поминки не ходит, так кто ж его знает. Чужая душа — потемки.

Люди продолжали идти и идти. Из-за переката холма показывались все новые семьи, все также галдели женщины, визжала детвора и негромко бубнили мужики. Было их столько, что невольно Отер уж подумал, что там не деревня, а острог целый. Хоть южные селения и славились большим количеством подворий (не чета северным, где пять домов уже богатство), а все же даже для них многолюдно.

Провожая взглядом народ, что скрывался в сизых тенях перелеска, юноша невольно вспомнил про варяжку. И вновь внутри него что-то защемило, засосало. Хоть и минуло с той поры две седмицы их странствий, и немало прошли, повидали, а все же каждый раз, как возвращала память к событиям той ночи, тоской тянуло у парня. Словно не мог он себе простить, что не сдержал буйную девку, дал нырнуть в щель Пограничья. И ведь сам себе твердил, что никак не мог он уберечь девицу, не успел бы, не смог, а все толку мало было. Корил себя, перебирал в памяти прошлое. Может, сказал что не так, может, где промедлил. Дядька, видя, что парня гложет совесть, по-свойски, по-дядьковски пару раз опускал широкую мозолистую ладонь на плечо мальца, хмыкал что-то неразборчивое, и от этого немного да становилось легче. Но ненадолго.

Потому в последние дни их странствий, когда уже вышли они в дикие поля, больше похожие на степи, когда жухлые травы из конца в конец колыхались морем, лишь разрезанные шрамом дороги, был молодец хмур и молчалив. А может и не только в молодухе воительнице было дело. Может, боялся он сам себе признаться, что все чаще удаль молодецкая, лихая, сменялась в нем где раздумьями, а где и испугом. Не за себя, так за дядьку. Или же страхом неведомого. Страхом себя. Прав был бирюк, указав, будто как в воду поглядел парень — ведь, окажись на месте варяжки он былой, тот, что бежал в ночи из острога, от горячего спора давший клятву непосильную, разве не шагнул бы он без раздумий в немую серость трещины? Даже ни мига бы не сомневался. Точно также, как нырнула девица. И вот тогда вставал за плечом другой вопрос. Молчал, глядел в затылок с усмешкой: а теперешний ты, истаскавшийся по миру, побывавший на краю, готовый умереть, готовый послушно идти за той девчушкой через поле, уже раз попрощавшийся с верным дядькой, ты нынешний шагнул бы вот также? И все ниже клонил голову парень, а вопрос за плечом хмыкал: «Вот то-то же!» и брел следом.

— Я пойду, дядька, — много погодя вновь заговорил юноша, когда все же людской поток начал иссякать, почти полностью влившись в чащу. — Чую, надо. Может, за девку помолчу. Ты, знаю, это дело не жалуешь. Ты пока в деревне обожди где в тенечке, коль хочешь.

Бирюк коротко кивнул, будто только того и ждал и, перекинув копье на загривок, как коромысло, неспешно потопал вверх по холму. Отер немного поглядел вослед другу, после чего двинулся за последними припоздавшими селянами к перелеску.

К погосту.

Лес, куда направлялся народ, оказался не таким уж и чахлым. Редкие молодые деревца теснились небольшой полосой, и буквально в нескольких сотнях шагов виднелся уже мрачный многовековой ельник, вставший стеной. Было то еще удивительнее, потому как в южных предстепьях почти не встречалось густых чащ, что уходили на многие версты вглубь. Так, лишь небольшие островки среди моря трав, в которых даже и неведомо, были ли свои лешие. Там бы и какой завалящий попутник справился или и того меньше. И все же диковинный сей лес был тут, стоял стеной как ни в чем не бывало и дела ему не было до уклада природного и до удивления одного пришлого юнца. Местных это тоже никак не тревожило, хотя… на то они и местные. Обычно все привычно, коль прожил там всю жизнь. Этак можно сколько угодно удивляться каким-нибудь племенам, что живут аж за Хладным Океяном среди вечных снегов в таких далях, что даже волотовы края ближним светом покажутся. Вопрошать у них, мол, да как вы тут в стуже лютой и местах диких обитаете-то, отчего избрали путь такой аль заставил кто? А они пожмут лишь плечами, хмыкнут, да всю жизнь мы так жили, а до того отцы наши и деды. Обычное дело. Так что нечего со своими удивлениями к чужому капищу соваться. Коль есть ельник непролазный посреди степей, значит, так тому и быть.

Размышляя о подобных странностях, Отер неспешно бродил по погосту. Многие семейства уже расположились кто где, разбившись на небольшие группки, и теперь восседали подле торчащих из кочек невысоких домовин, небольших домиках для покойников, что водружали здесь прямо на земле. Некоторые из них были совсем новые, что грубо струганные доски еще не потемнели и не зацвели, а какие-то уж совсем были сгнившими, просевшими и почти утонувшими в переплетении сухой травы. Люди раскладывали гостинцы и шумно переговаривались. Детвора, хоть и немного притихшая, все же нет-нет да и пускалась в догонялки, лихо виляя по погосту. Кто-то уже затянул песню, и ее тут же подхватили от разных концов. Молодец неспешно брел меж домовин, кивал селянам, не обращавшим, впрочем, на него внимания, и слушал монотонный мотив. Слов он не знал, в разных краях приняты совсем уж разные воспевания, но все равно ощущал в них что-то родное, близкое, веяло домом. Вспомнилась тут ему острожная улочка, отчий дом, и стало от этого так тоскливо, что сердце сжалось, а дыхание вдруг сбилось. Юноша присел на ближайший трухлявый пенек и замер. Ему с детства нравились обряды кормления, когда всем острогом люди шли на погосты, поминали предков. Было во всем этом что-то единящее, что скрепляло не только семейство, но и тех, кто давно уже ушел из мира живых. И неважно было, что давно уж не в Лес отправлялись ведогони, а незнамо куда, и что до того, как снести к последнему пристанищу, приходилось рубкой угоманивать мертвеца. То не его ж вина, что душа не нашла покоя и силилась хоть как-то обернуться. В такие дни казалось, что весь люд един, мир полон добра и заботы. Вот и теперь слышал юноша, как от разных домовин доносились речи. Кто-то сказывал усопшим про дела семейные, кто-то веселую байку травил, дабы потешить почившего родича, а кто-то и последними новостями делился. Бабы раскладывали на расстеленных полотнищах снедь, звали неугомонную детвору. Вот так, за трапезой поминальной, песнями да разговорами и пройдет день, а после, вечером, зажгут костры, дабы пригласить покойников погреться.

«Странное дело, — подумал Отер, — давно ведь чтят посиделки у тепла, когда зовут предка ощутить жар живого огня, но в то же время восставшую нежить тем же огнем и гонят, да от нее обороняются. Зыбка грань…»

Он поднялся, неспешно выудил из котомки останки нехитрых припасов, что еще завалялись от подарочка знахарки, и разложил подле одной из древних домовин неподалеку. Была она такая дряхлая, с прогнившей насквозь крышкой, что можно было б заглянуть внутрь, да и не было подле нее никого. Небось или род уж кончился, или покинули края, вот и почивал мертвец уж давно, никем не помянутый. Отер подхватил одну крошку с тряпицы, отправил ее в рот, дабы разделить трапезу, а остальные же стряхнул в траву.

Долго стоял над старой могилой, думая о чем-то своем.

— К старому Хрязю никто давно не ходит, пришлый, — раздалось за спиной парня. Отер не обернулся, только кивнул. Небось кто из местных из любопытства подошел, приметив чужака. В том, что в нем сразу распознают гостя, юноша не сомневался ни на миг: в любом урочище все друг друга знают, да и соседние селения зачастую тоже, так что новое лицо сразу в глаза бросается.

— Говорят, хороший был дед, — продолжал, словно и не ожидая ответа, человек за спиной. — Я то уж не застал, хоть и сам почти полвека прожил. Но бабка сказывала, достойный был муж. Чуть ли не войной на Ржавые Степи ходил супротив псов. А вот такая судьба у рода… эх-хе-хе.

— Какая? — невольно бросил Отер и осекся. Он сам не знал, зачем спросил. Незачем ему было чужим прошлым душу бередить, своих бед что ли мало, а вот язык, как всегда, поперед головы полез.

Судя по взбодрившемуся голосу за спиной, тому только того и надо было.

— О, так ведь почти всю его семью при набеге степняки в полон угнали. Уж годков так тридцать назад. Старики говорили, будто мстили, его родню искали. Да так, небось, и сгинули. Да не все. Схоронился один из сыновей его, младший. Отплакал семью да дальше жить стал. Поначалу то бродяжкой ошивался, кто ж лишний рот возьмет в дом. Думали, так и сгинет, ан нет, выкарабкался, сам даже кое-как хату отцовскую поправил, хоть и было ему тогда не более дюжины годков. Да и местные нет-нет да помогали, не камень-сердце все же. Вот и рос молодец, крепчал. А там уж и женился, свадьбу справил, стал детьми шириться, но…

Он ненадолго замолчал, вздохнул тяжело. Отер не торопил, понимал, что коль захотел человек выговориться, то в такой день не след подгонять.

— Сильно недоля припекла род парню. Уж не знаю, каких злодейств натворил старый Хрязь, что даже в третье колено ему откликалось, но не отпускала беда родных. У сынка-то его, что остался, с женой детишки поначалу ладно пошли, вот только никто дольше года не проживал. Уж и к знахарке местной, старухе Аксинье ходили, и в острог ближайший к ворожеям мудрецам ездили за советом, но все лишь руками разводили. Не видим, говорят, злонамеренности небыльной, нет влияния пагубного, не тянет ни происками босорок, ни волшбой чернокнижников, ни проклятьем нечисти. Судьба, знать, горькая. Но горяча была любовь, видать, не опускали рук и, представь, все же выжил один малец. Мальчишка. Тогда уж сыну Хрязя, не упомню уж как звали его, и женке его было порядком лет, никто и не чаял, а вот нате! И не просто выжил младенчик, а расти стал крепким, бодрым. И впору сказать бы тебе, чужак, вот и сказочке конец, да только не было доброго конца. Как годков шесть исполнилось малышу, так и стали подмечать неладное. Бывало, замрет надолго посреди двора дитятко, до того радостно скакавшее с прутиком, и стоит долго, глядит куда-то. И глаза тусклые, тяжелые. Потом мотнет головой и дальше плясать, пыль босыми ногами поднимать. А бывало скажет что таким голосом, будто не малой это, а старик древний, злобный. Жестко так. Очень быстро стали мальца не только детишки местные сторониться, но и мать собственная. Так и сказала однажды мужу, мол, что хочешь делай, а не наш это сын! Злые языки говорили, будто случился такой разговор после того, как ребенок бросил матушке: «Привел сопляк в дом криворукую, ничего толком состряпать не может!» и что узнал в голосе том отец говор старого Хрязя… да то, небось, болтуны насочиняли, сам знаешь, селянам только дай волю, они и свинье рога придумают. Однако ж, правда аль нет, а потащили ребеночка к знахарке. Почакловала та над мальцом, поглядела в глаза да и ошарашила — двоедушник, говорит, как есть. Мол, видит, что внутри мальчишки сидит сам дед, делит одну избу на двоих.

Вновь замолчал рассказчик, отдышался. Оно и понятно, день жаркий, даже в лесочке, и то парит нещадно. Отчего-то не желая поворачиваться, Отер ждал.

— Знамо дело, не поверили родители, — наконец продолжили из-за спины. — Старый Хрязь, поди, еще до раскола умер, давно в Лес ушел, неоткуда ему тут взяться было. Да и любой знает, что окромя босорок, кто самовольно в себя вторую сущность впускают крепкими наговорами да волшбой черной, двоедушики заложные долго не живут. Не может тело выносить свар между двумя жильцами, быстро сгорает. А тут мальчишка жив-здоров… Не поверили, а все же к мальцу приглядываться стали внимательнее. И впрямь, нет-нет да признавал отец в сыне повадки Хрязя. То встанет приметно, слегка скособочившись, то зыркнет так, словно вот-вот хворостиной по заднице отходит. И это малец голопузый на взрослого мужика-то. Так год и минул. Все больше узнавалось в дитятке старика, все больше запирались от него родные. Пока однажды не стали шептаться в слезах меж собой муж и жена, чтобы…

Вновь тяжкий вздох. И следом негромко:

— В общем, свез сын старого Хрязя дитя родное в лес зимний. Подальше, в глушь. Чтобы аль леший прибрал, аль зверье… Не мог больше в сыне отца видеть.

Отер все же не выдержал, развернулся и долго стоял, озираясь по сторонам. Вокруг подле домовин все также сидели люди, стар и млад, гомонили, пели песни и трапезничали. Солнышко, что шло уж на убыль, все же пробивалось частыми стрелами сквозь редкую листву, наполняло погост теплым свечением. Кто-то уже спешил за приготовленными загодя дровами для костров. И только перед юношей никого не было. Никто не уходил прочь, не таился. Просто никого.

Отголоски чудной истории все еще бродили в голове Отера. Вставали перед глазами, будто живые, никогда прежде не виданные люди. Старый Хрязь-набежник, сын его единственный с женой, мальчишка с тяжелым взглядом… Чудно, чудно бывает на погосте в дни поминовения. Всякое можно услышать. Может, не только живые приходят сюда в этот день рассказать свои былички…

Чудно.

На вечерние костры молодец не остался. Отчего-то хотелось ему поскорее разыскать дядьку и покинуть эти края. Даже ночевать не тянуло. Как там говорили старики?

Уж лучше ырка в поле, чем чужая недоля.

Подъем все не кончался.

Походные сапоги продолжали шаг за шагом вколачивать дорожную пыль, но хребет холма словно и не приближался ни на сажень, так и висел вдали. Мерно колыхалась желтая трава полей, укрытая синевой южного неба, щебетали невидимые птахи, и лишь светило все никак не могло выбраться в зенит. Словно что-то не пускало ясно солнышко, держало за лучи там, за горизонтом, мол, придержи бег огненного колеса, отдышись. Дядьке показалось все это смутно знакомым, но давно забытым, выветренным из памяти, однако все никак не получалось уцепить это прозрачное марево воспоминаний. В конце концов охотник мысленно махнул рукой и продолжил подъем.

Старого бирюка все не покидало чувство, будто малец решил улизнуть прочь, побыть наедине с собой. Самому дядьке подобные терзания давно были чужды, душа его очерствела в такие далекие времена, что и не упомнить, но он понимал и уважал метания парня. Молодо, зелено, что тут скажешь. Бирюк припомнил, в какой тоске был Отер в краю волотов, полагая сгинувшим своего спутника, как счастлив был, узнав, что ошибался, и на лице охотника мелькнула тень улыбки. Так, мимолетно, едва заметно. И вроде понятно все было, да все бередила сердце заноза — сильно менялся малец с той самой дурной встречи у разоренного обоза. Сильно и чудно. Что так разбередило парня? Гибель невинных людей? Так, чай, не в сказочном мире живем, где молочные реки, кисельные берега, а самое зло черствый калач на рынке. Нет, с младых ногтей каждый смерть близкую видит, живет рука об руку, обнимает. Что уж говорить, в каждом семействе коль один ребятенок из трех годков до пяти доживает уже радость, так ведь и после приходится… Дядька призадумался, вспомнив, в какую разную пакостную нежить порой оборачиваются малыши, и лишь крепче сжал копье.

Шаг за шагом по пыльной дороге.

Да и после смерти дело обычное упокаивать родича почившего. Это ж раньше было, прямо от раскола, когда первые мертвяки возвращаться почем зря стали, то в новинку и рука не у каждого поднималась зарубить поднявшегося трупаря. Оно и понятно, ведь только вечером отплакали, отрыдали, отгуляли, а теперь вот так и наотмашь топором родную жену, брата, друга, когда вот оно, пред тобой лицо знакомое. Разве что осунувшееся, бледное… Ох, сколько ж тогда люда доброго полегло от рук покойничков. Но ничего, окрепли, очерствели, и ни у кого уж не дрогнет рука, ни на миг промедления не будет после заката в первую ночь погребальную…

Дядька ненадолго остановился, прислонил ладонь ко лбу и долго глядел на застывшее солнце. После закусил ус и побрел дальше вверх по колее.

Все никак не мог нащупать он, понять излома мальца. Гибель близкая? Так не девица медовая, чтобы от такого охать потом да ахать. Всякое бывало еще в Опашь-остроге. Да и после за странствия доводилось им прощаться мысленно с белым светом…

Бирюк перебирал в памяти зернышки прошлого и никак не мог сыскать нужное. Знахарка та бы точно не обидела, да и верил он ей как себе, крепкий долг у старика перед девкой-затворницей был. Неоплатный. Про варяжку белобрысую, что дурной рысью по ночному лесу гасала, дядька даже не вспоминал. Хотя, конечно, было о чем подумать, ох было. Не ладно все там случилось, да неспроста. Ну что за везение такое, что прямо при них вдруг обрывки Пограничья распахнулись, впустили в себя безумную девку и схлопнулись? Явно чей-то умысел! Вот только кто способен на такое, кому подвластно то, за чем все на землях русских охотятся? Даже одноглазой, видать, заказан туда путь, иначе бы не являлась, не строила козни.

Понимал дядька, к чему все ведется, нашептала кое-что знахарка с чаровной полянки, а все же…

Подъем окончился как-то неожиданно, будто налетел, притянул, и бирюк не сразу понял, что стоит теперь на вершине, откуда открывается вид на низину. Взору дядьки предстали бескрайние поля, уходящие в зыбкую даль, точно такие же, как остались за его спиной. Редкие ленты дорог убегали прочь, терялись среди посевов. У подножья, под самым скатом обратной стороны холма, раскинулась деревня. Большая, не несколько десятков подворий, и теперь понятно было, откуда столько народу шло к далекому погосту, однако ж то, что почти сразу разглядел бирюк, совсем никак не укладывалось в один мир с тем мирным шествием людей по дороге, потому как…

Деревню внизу палили.

Страшно и беспощадно.

Многие избы уже полыхали вовсю, где-то только занимались овины и амбары. Можно было разглядеть, как бьются в испуге кони в начинающей тлеть ближайшей конюшне. Поваленные плетни валялись вдоль дорог, оказавшись плохой защитой, и теперь по ним топтались десятки копыт, ломали прутья, втаптывали в сухую землю. Наездники, все низкорослые и сутулые, сидели в седлах будто влитые. Судя по мертвым телам, распластанным то здесь, то там, недолгое сопротивление было уже сломлено, самые отважные или глупые отправились искать путь в Лес, и набежники теперь спокойно объезжали останки урочища. Кто-то деловито заглядывал в распахнутые двери, перегибаясь через круп лошади, кто-то с неслышным хохотом тянул на аркане упирающуюся девку, кто-то метил в соломенную крышу очередным факелом. Дядька тут же разобрал в нападавших степняков: и по повадкам, и по одеждам, обильно отороченным волчьей шерстью, и по низким крепким лошадкам. Люди.

Тело бирюка само рвануло прочь с дороги в высокую траву. Самое дурное было бы сейчас стоят столбом на вершине холма, а потому первым делом надо было схорониться. Бирюк осторожно выглядывал из сухостоя и размышлял. Странное дело выходило — нечего кочевникам в летнюю пору тут делать, совсем нечего. Не сыскать ничего, не расторговались еще деревенские на осенних торжищах, а коль невольников угнать, так то дело гиблое — от Ржавых степей отсюда далече, и с лишними рабами быстро не скрыться. В острог ближайший наверняка уже самый шустрый малец помчал, а потому никак не уйдут от погони. Да и дым пожарища уж точно приметили с соседних урочищ. Южные окраины Руси место лихое, все друг за дружкой глаз держат крепко, не ровен час подтянется ополчение. Однако ж степняки явно не таились, жгли от души, не спеша. Вот взор дядьки зацепился за крайнюю хату, из которой вышел крепкий степняк с кривыми ногами. За собой он тащил за волосы отчаянно сучащую ногами бабу. Следом почти сразу показалось еще два набежника и тоже с добычей — один волок за руки детей годков десяти, мальца и девчонку, второй же тащил на себе бесчувственную девицу, бросив ту через плечо. Степняк на лошади, что дожидался подле дома, судя по осанке и поведению, вожак, махнул рукой, раззявил широкий рот в беззвучном приказе и почти сразу в крышу хаты вонзилось несколько горящих стрел. Изба тут же занялась. Пленных ловко связали, пошвыряли через крупы лошадей, и вся процессия неспешно потрусила дальше, объезжая догоравшую деревню. На краткий миг дядьке показалось, что с дальнего плетня только что разоренной избы мелькнула щуплая угловатая фигурка. Мальчишка? Но разглядеть уже ничего нельзя было — густой дым от распаленной крыши зачадил все вокруг, скрывая от взора подворье.

Дядька опытным глазом прикинул, что соваться ему одному против добрых двух десятков опытных степняков верная смерть. Разве что если тоже есть острое желание отдохнуть до ночки в дорожной пыли в компании неудавшихся защитников. Он хотел было уж тихонько рвануть обратно, в сторону погоста, предупредить жителей, да и Отера уберечь, но вдруг замер и понял, что все это время не давало ему ужаснуться, поверить, озлиться.

От деревни до него не донеслось ни звука. Ни гудения пожирающего урочище огня, ни топота копыт, ни криков пленных, ни ржания лошадей или окрика степняков. Немота! Только легкий шелест ветра в полях.

Морок!

Дядька сморгнул раз, другой, крепко потер глаза.

И впрямь чудно!

Наваждение медленно отступало, растворяясь подобно брошенному в воду песку, уходя на дно. Пропадали степняки-набежники, беззвучно кричащие пленники, навечно застывшие в пыли мертвецы, все это уходило дымкой, и сквозь нее проступала явь. У подножья холма все также раскинулась деревня, только теперь застыла она вечной памятью давно ушедшего прошлого. Молчали пустые избы, пялились на светлые поля черными дверными провалами и язвами оконцев, прятались в густой дикой поросли остовы телег, колья заборов и сиротливые арки амбаров, тихо гудел ветер в пересохшем колодце, и лишь монотонно, еле различимо отсюда, поскрипывала на одной петле доска, когда-то бывшая ставней. Люди покинули это место давно, наверное еще до раскола, и было, видать, связано с урочищем столько боли, столько горя, что больше сюда никто не вернулся. Оно и понятно, мало какой ворожей сможет ответить, сколько блудных духов да нечисти заложной нынче тут обитается.

Дядька медленно выпрямился и долго не сводил глаз со старых руин внизу. Вздохнул и, прищурившись, глянул на солнце. Светило будто дрогнуло в испуге и неспешно, через силу, тронулось по привычной вечной дуге небосвода.

Скоро выберется в зенит.

Когда позади бирюка раздались приглушенные шаги, он даже не дернулся, не обернулся. Даже в людной толпе опытный охотник узнал бы поступь мальца.

Отер поравнялся с другом, застыл рядом, плечом к плечу, и тоже воззрился на былое урочище.

— Морок? — обронил он чуть погодя.

Бирюк кивнул.

«Много стало таких деревень после раскола, — молчал дядька. И внимательно вслушивался ветер-гуляка в непроизнесенные слова. — Особенно в первые годы стало. Лихие тогда времена были, захлестнули земли русские вражда да злоба. Каждый не знал, что делать, и искал, кто повинен. Кровь лилась почем зря. И стали замечать, что в разоренных селениях нет-нет, а кружились порой обрывки давних времен. Сам-то я не видал, не довелось, а вот поди ж ты. Мудрые люди, само собой, начали измышления строить. Одни говорили, будто большая боль и горе посмертия завертели мертвых в хороводы, заставляя из раза в раз повторять одно и то же. Навроде кружения у нечисти. Ты, поди, про такое лишь мельком слышал, как раньше небыльники жили-были… Ну да не бери в голову, малец. Иные же утверждали, будто это осколки границ Леса разлетелись по миру, по землям, разбросав обрывки былого. Третьи же… Молчали третьи, только головами качали. А люд простой обходить стал места диковинные, сторониться. Мы-то с тобой с диких полей выскочили вот и не уразумели.»

Покосился дядька на молчаливого парня, хмыкнул, мол, а ты как догадался.

Молодец как всегда понял немой вопрос. Кашлянул слегка, будто песок в горло попал и сказал сипло:

— Там, на погосте, никто на меня не посмотрел даже. Будто и не было меня вовсе. А ведь пришлый, да еще и в такой день… Или косой взгляд кто бросит, уж не дурной ли человек явился, или же любопытная детвора набежит, закружит…

Бирюк покивал головой. Добро смекнул, малец.

Еще помолчали, все глядели на тихую деревню.

— Когда-то все будет ладно на земле нашей? — тихо спросил парень. Он не обращался ни к кому, просто обронил. Ветер подхватил вопрос и, перекатывая его, кувыркая, понес прочь.

Дядька неуклюже положил руку на плечо парня, пробормотал что-то невнятное и двинулся вниз по склону, забирая вбок от заброшенного урочища.

Солнышко все же закатилось на самый пик синего неба и устало выдохнуло, развалилось, расплескав во все стороны лучи.

Облик.

Ничем не отличим двоедушник от обычного человека. Внешне никак не меняется, да только нет-нет, но проскользнет что в поведении его, насторожит родню.

Обиталище.

Везде можно встретить его, и в селении отдаленном, и в граде шумном. Не выбирает шальной дух нечисти, в какое тело ему вселиться. Потому и не укрыться от недоли такой, не спрятаться отшельником.

Норов.

Зачастую незлобив двоедушник, проводит он все больше времени в борьбе внутри себя. Именно там, в тесной темнице тела борются не на жизнь, а насмерть два духа, родной и пришлый. Порой то один верх берет, то другой. Оттого и меняется поведение у человека, такому недугу подверженного, потому как чужак вдруг проступает сквозь привычное поведение.

Вняти.

Крепко надо следить за двоедушником, выведать его, потому как никак не распознать, кто же подселился в несчастного. Может и дух деда-предка, а может и развеянный леший аль злая нечисть какая, себя лишенная. Только босорки-ведьмы могут себе второй дух подчинять, простому же человеку то не под силу.

Борение.

Нет особой нужды бороться с двоедушником. Недолго плоть человечья может выдержать вечную вражду внутри себя. Быстро сгорает тело. Обычно очень скоро в рыданиях да стенаниях сносит родня того на погост.