Дурак. Книга 2

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 1)

Башни пограничного острога они увидели издали. Высокие деревянные пики устремились в сизое предгрозовое небо на добрых десять саженей, и со всех сторон можно было узреть — вот он, один из оплотов, разделявших земли Руси Сказочной и Ржавой Степи. Даже отсюда виднелась узка рыжая полоса, где начинались края кочевников и псоглавцев, бесконечные просторы без уклада и мира, где единственным законом была лишь сила. Сам же Керста-острог уже не один век сдерживал бесконечные набеги диких племен, и везде, в любой корчме, коль обронить случалось какому ратнику, что нес службу он в сих краях, то непременно наливали ему чарку от хозяина и плату нипочем не брали. Понимал народ ту цену, что отдавали охранцы пограничных застав за покой и мир. Поговаривали, что бревна в основание острога заложили чуть ли не первые богатыри-волотовичи, четко дав понять степным ханам — не потерпят более вашего бесчинства, не дозволят проливать кровь русскую да угонять люд добрый в полон. Но не одной лишь войной жил Керста, пролегали через него и торговые пути, ходили из края в край караваны заморские да обозы богатые. И ни разбойники, ни набежники давно не решались попытать удачи в грабеже близ стен острожных, далеко летела слава об воинском умении да проворстве ратных разъездов. Крепко стояла скала крепости пред бескрайним океаном степей.

Путники брели по широкой дороге и, судя по всему, должны были добраться до ворот Керсты еще до заката. Надо было поспешать, не очень хотелось коротать стылую степную ночь во временном лагерьке под крепостными стенами.

Дядька размеренно топал чуть впереди, по обыкновению закинув копье на плечо. Отер же постоянно отставал, поскольку вертел головой по сторонам или же внезапно останавливался, вглядывался в нарастающие стены Керсты, цокал языком и восхищенно вздыхал. Оно и понятно: парень, можно сказать, с каждым шагом приближался к местам сказаний и былин, о которых слышал с детства. Наверное, любой малец, кто не мечтал стать князем, видел себя витязем-граничником, и вот теперь пред его очами вставали грезы прошлого. Дядька даже и помыслить не мог, какой хоровод мыслей, затей и вопросов роился в буйной голове юноши, а потому лишь иногда замедлялся, косился через плечо и недвусмысленно хмыкал. Мол, давай все же прибавим, малец, уж очень неохота вглядываться полночи в черноту степей и спать по очереди. Острог острогом, а коль какая пакость нечистая выскочит, то никакие стражники с башен не поспеют.

Парень виновато разводил руками и спешил следом, но уже через четверть часа вновь начинал доводить бирюка.

Солнце рыжим блином медленно катилось за край мира, когда путники предстали пред громадиной главных ворот острога. Только теперь Отер проникся до конца всем величием Керсты. Воистину, строили его богатыри, никогда прежде не видывал он таких крепких стен, таких высоких башен и глубоких рвов, чье дно было усеяно частыми кольями. Кажется, таким ничтожным и жалким не чувствовал он себя даже в кругу селения волотов. Каменные основания стен, сваленные из валунов, каждый из которых был размером с юношу, выглядели уже как единый пласт, настолько сильно нанесло за века в щели между ними пыли и земли. Пучки сухой травы, что пробивалась между ними, казались ежовыми иглами. Бревна, из которых был сложен заградительный полог, были темные от степных ветров и времени, а каждое не смог бы обхватить молодец и двумя руками. Ворота, часто кованые железными, рыжими от ржи полосами, были заперты, и лишь небольшая калитка в углу оставалась еще распахнутой.

— Уф, поспели, — выдохнул Отер, стараясь усмирить биение сердца в груди и оставаться спокойным. — Глянь, уж ворота для обозов прикрыли, но пешими еще войдем.

Дядька кивнул, и оба заторопились к скучающему под калиткой стражнику. На поверку, надо сказать, тот самый проходик оказался впору главному входу в самых широких княжьих хоромах, и в него вполне могло проехать два конных. Просто по сравнению с величием ворот выглядела дверца жалко и махонько.

Стражник, молодой парень, лишь на пару лет, наверное, старше самого Отера, сощурил серые глаза на обветренном, загорелом лице и устало хмыкнул в русые усы:

— Кто? По какому делу?

Фраза была заученная, уже добрую сотню раза за день сказанная и порядком надоевшая самому охранцу, но служба есть служба.

Отер, у которого в зобу дыханье сперло, часто закашлялся, заперхал. Сторож калитки терпеливо ожидал, с легким интересом разглядывая пришлых. Оно и понятно, самое бойкое время уж прошло, народ схлынул, и хоть как-то можно было себя развлечь. Все лучше, чем в степь зенки пучить.

— М-мы с Опашь-острога, — наконец выдавил юноша, утирая выступившие слезы, и оттого смущаясь еще больше. — Я сын купеческий, по делу…

Но стражник уже не слушал его, мигом потеряв интерес. Выучка тут же дала знать, что после слов «купец» и «торговля» можно было не вникать в беседу, а коль поглядеть на паренька, то и взять с него нечего. Вон, пыльный весь такой, что не отличить, где рубаха кончается и начинаются волосы, одни только глазюки горят огнем. Да еще меч… ох, не меч, а глум один, ржавый кусок железа.

— Что ж, богатырь, — все же не отказал себе в удовольствии чуть потешиться стражник и кивнул на оружие парня, — какой курган обнес, чтобы такую славную саблю заиметь?

Отер мигом поменялся в лице. Уж больно любил он свою дурацкую железяку и терпеть не мог, когда находился какой очередной зубоскал. Отчего часто вступал в перепалки и даже выходил на кулачках во встречных деревнях. Вот и теперь он помрачнел, насупился, шмыгнул носом и процедил сквозь зубы:

— Это у вас, полевичков-сусликов, сабли, а у нас мечи. А коль есть желание, могу и показать, в каком кургане откопал, там у местных при встрече и поспрошаешь.

Пару мгновений стражник подумывал, обидеться ли ему или нет, но все же порешил, что нечего портить вечер, да и пост его оканчивался менее чем через час, и мысли уже порядком были заняты жаркой похлебкой и добрым кувшинчиком кваса под болтовню охранцов у дежурных костров. К тому же, чего доброго ненароком пришибешь удальца заезжего, а потом держи ответ перед воеводой Груней, оно вообще надо? При мыслях о воеводе, мужике суровом и скором на наказание, стражнику совсем расхотелось связываться с проходимцами. Он почесал коричневую плоховыбритую щеку и бросил примирительно:

— Ладно уж, вояка, горячая голова, проходи. Только смотри мне, не озоруй. — Он посторонился и кивнул на калитку, добавив: — Да, и у писаря отметься. Не хватало еще, чтобы ты безымянной бадзулой тут ошивался!

С этими словами стражник подобрал копье, вновь направил тусклый взгляд в гаснущую вечернюю рыж степей и почти сразу забыл про запоздалых гостей. Там, вдали, собирали черные тучи близящейся грозы.

К ночи, небось, до острога дойдет.

Отер же, порядком смутившись своей вспышки, прошел через распахнутую дверь. Следом двинулся и молчаливый дядька.

На поиск того писаря, нудные заполнения в урядской бересте уведомления о прибытии и уплаты мизерной, но необходимой мзды ушло не менее часа. Уже почти стемнело, когда усталые путники все же заимели место на постоялом дворе, смогли немного сбить дорожную пыль и теперь расположились в местной корчме.

Хоть и мельком, но Отер приметил, что Керста был сильно меньше родного Опашь-острога, насчитывал не более полусотни подворий. Не было здесь главного холма, непременного для каждой крепостенки в родных краях, излюбленного места князей возводить там свои хоромы, обнесенные отдельной стеной. Вся застава лежала на широкой плоской, как блин, площади, а потому почти из любого места, где успели побывать путники, проглядывались внешние защитные сооружения и дозорные башни. В целом, все поселение больше напоминало военный лагерь обилием конюшен, длинных домов ратников, обвешанных щитами, и самого разного толка ремесленников, кузнецов, плетельщиков да кожемяк. Все, кто нужен, чтобы латать, чинить и править витязям снаряжение. В поисках писаря не приметил молодец ни коровников, ни прялен, ни охотничьих лавок, но зато прямо посередке Керсты широко раскинулся рынок. Торговые ряды, что шли кругами, на восточный манер, лихой спиралью закручивались к центру, где возвышались по обыкновению истуканы предков. В вечерний час площади и улочки уже опустели, и оставались на них лишь припоздавшие жители да обходчики, а потому юноша дал себе крепкий зарок сразу по утру отправиться побродить по острогу и непременно заглянуть на диковинное торжище. Может, какой гостинчик присмотреть. Когда еще выпадет случай оказаться так далеко от дома в граничных краях.

О том, что недоля может подвести так, что и подарочки до родных не доберутся, он даже не помышлял.

В корчме, широком, больше похожем на хлев, доме с низкой закопченной крышей, в этот час люду было битком. Отер и дядька, выискав местечко на длинной скамье в углу, зыркали по сторонам. Были тут и местные деляги, что отдыхали от дневных сделок; и хмурые, вечно уставшие ратники, коротавшие за крынкой браги свободный от дозора вечер; и заезжие торговцы, обладатели дивных кафтанов и чудных одежд. Один раз, еще совсем мальцом, встречал он подобных гостей Отер в родном Опашь-остроге, приплывали по рекам из южных стран, из самой невидали. Так те тоже все разряженные были, в шелках да при саблях, каменьями разукрашенных. Говаривали потом меж собой дети, что не очень по-доброму сторговались наши местные купцы с приезжим пестрым людом, а потому в ту же ночь сгинули куда-то незадачливые бедняги, а товар их пропал. Да и ладья «удачно» сгорела, оторвавшись от причала и откочевав на середину реки, будто не желала ненароком подпалить порты острожные. Зато очень скоро ушкуйнички местные красовались дорогими обновками, да в корчмах не скупились на угощение всего честного народа…

Юноша едва заметно улыбнулся, припомнив забаву из детства, и подозвал корчмаря.

Подскочивший пухлый дядька с вислыми и скрученными в плетенки на южный манер усами, коротко кивнул и тут же выкатил перед новыми гостями пару кувшинов и плоскую тарель с нехитрой снедью, после чего замер, вопросительно уставившись на Отера, но нет-нет да и поглядывая на другие скамьи. Понимая, что в такой час, когда время самое бойкое, не стоит сильно задерживать хозяина, юноша испросил хороших щей да жарехи.

Пухляш с мгновение непонимающе моргал, но почти сразу сообразил и улыбнулся:

— А-а-а, из дальних краев. Такого у нас, милчеловек, нетуть. Все по-местному. Коль примешь совет, возьми похлебки на степной куропатке да вяленки. Вяленка у нас в этот засол ох как удалась. Делал самолично, мне один степняк из каравана добрый рецепт нашептал. Все по науке, под седлом скакуна, в заморских специях измазано. Бери, не пожалеешь, молодец.

Порешив, что нечего нос от местной стряпни воротить, да и пухляш невольно располагал к себе, Отер благосклонно кивнул и швырнул корчмарю небольшой отщип серебра. Тот ловко поймал блестяшку в воздухе и умчался прочь. Парень и дядька же в ожидании стряпни потихоньку стали растворяться в гомоне собравшихся на вечерний отдых людей.

Поначалу путникам, давно уже отвыкшим от шумных сборищ и проводящим почти все время лишь в компании друг друга, было все чудно, однако ж постепенно уши стали привыкать, и в голове невнятный гам стал разбиваться на вполне разборчивые речи.

— … из Радоши обоз не дошел, — басил один из ратников, крепкий, широкоплечий детина с мордой отъявленного головореза. Он был уже изрядно во хмелю, а потому голосил громче всех. И, как водится под бражкой, был всем недоволен и знал, как надо. — Совсем степняки распоясались. А коль не степняки, так псы эти поганые! Чурами клянусь, наверняка собаки эти дикие!

Его собеседники, два молоденьких, видать, недавно прибывших в стан, ратника согласно поддакнули, и крепыш продолжал:

— Давно надо уже прижать этих нелюдей! — Он распалялся все больше, воодушевленный подхалимством другов и очередной крынкой. — Рать собрать, прошерстить Ржавые степи да поизвести погань…

— Ищи ветра в поле, — отозвался хмурый бородач от соседней скамьи, что до того с легкой усмешкой слушал яростные речи буяна. — Думаешь, первый ты такой сметкий, первый спешишь с войском изводить супостатов-набежников? Ха! Не раз и не два находились такие. И статью тебя покрепче, и чином повыше. И армией не два сопляка за кружкой в корчме…

Крепыш набычился, перевел налитые дурной кровью глаза на говорившего. Моргнул раз, другой, и вдруг как-то обмяк. Крутые плечи его опустились, а сам он даже чуть протрезвел, что ли. И готовые кинуться на обидчика вслед за главным молодые ратники тут же притихли.

— Здрав будь, Бедяша, — пробубнил виновато бугай. — Не серчай, не признал. Сам видишь, шумно тут, да чад стоит…

— В голове у тебя чад, Ясик, — по-доброму усмехнулся бородач. Он явно был не злоблив, однако ж общался грубо, жестко и имел в здешних краях вес. По крайней мере, если можно было судить по поникшему крепышу, который лишь послушно, как мальчишка, кивал. — Ты ведь из дозора от западных ворот, коль память меня не подводит.

Вновь кивок хмельного задиры и недоуменное переглядывание молодых.

— Вот коль будет время в вечернем разъезде, — продолжал меж тем Бедяша, с хитрой улыбкой оглаживая бороду, — выспроси у вашего десятника Ежи одноглазого, как он с тогдашним князем Яродаром в Ржавую степь ходил. С ратью, как водится, под стягами да при оружии. Чтобы рассказал тебе десятник, сколько недель они по бескрайним жарким полям носились, сколько вглядывались в бесконечный горизонт, как за воду дрались друг с другом да как по ночам холодным будто из самой тьмы налетали на них отряды псоглавцев, устраивая резню и вновь исчезая во мраке. Расспроси, сколько от десяти сороков верных витязей унесло оттуда ноги да вернулось битыми под стены Керсты. Вызнай, как князь Яродар, не пережив позора, раньше срока сгорел от лихорадки, да в какой сухой траве десятник Ежа свой глаз на прозвище променял. Только вряд ли тебе ответит на все это старый вояка, а вот по зубам крепко съездит за лишнее любопытство да язык длинный. И будет прав, Ясик. Это здесь, в корчме, очень легко степи из конца в конец обскакивать, да за каждым пригорком беззащитные становища врагов жечь, только и ждущих твоей победы да разорения. А там, за воротами, оно совсем все по-другому.

Все сидящие неподалеку от говорившего Бедяши притихли, и лишь те, кто не слышал речей бородача, все также продолжали голосить, увлеченные своими беседами.

— Но ведь и ты, — после некоторого молчания заговорил крепыш. — Ты ж с князем Меряной ходил? Тоже в набег на степняков. И ведь сыскали ворога! Я помню, было дело. Я еще только в силу вошел, шишак ратника получил, я помню, как песьими головами все пики вокруг острога были украшены. Значит, сыскали, одолели! Так?

И бугай громко икнул и гордо подбоченился, с вызовом глядя пьяными глазками на собеседника.

Бедяша посерьезнел, кустистые брови его свелись к самой переносице, образовав пару глубоких складок.

— Так-то оно так, — глухо проговорил он. — Токма и шерстили мы по самой кромке, считай, и свезло нам порядком. Аккурат на только что разоренный обоз наткнулись, свежий еще, кровь в землю не впиталась, да и псы, видать, нюх немного потеряли, решили гонор показать. Коль стали уходить бы в ржу, то нипочем не сыскать, у них лошадки два дневных перехода без передыху держат, но дернул их песий нрав бой дать. А вот легко ли та победа нам досталась, Ясик… за каждую собачью морду, что, как ты говоришь, на пики насадили, мы в той сече пятью нашими расплатились. Вдосталь! Как мыслишь, добрый размен?

Крепыш не нашел, что ответить, шумно засопел, но, видать, не такой уж и без царя в голове был — кликнул корчмару, велел крепко проставиться бородатому витязю. Тот лишь кивнул и хлопнул парня по плечу, понимаю, мол, сердце молодое, горячее.

— Да-а, — протянул какой-то мужичок по соседству с Отером, обращаясь к своему приятелю, судя по виду последнего, кожемяке, — не жалует сотник Бедяша крикунов да болтунов.

— Это да, — согласился кожемяка. — Но все же доброе сердце. Другой бы в дозорах загонял, чтобы уму разуму поднабрался. А наш, гляди, словом убеждает.

— Голова! — поддакнул первый и прихлебнул густого терпкого напитка из своей крынки.

И вновь гомон толпы слился в единое жужжание.

Вскоре пухлый корчмарь подскочил к их столовищу и шустро раскидал несколько тарелей. Отер уже давно успел расправиться с первой снедью и кувшинчиком, но так и не смог утолить лютый с дороги голод, поэтому с жадностью набросился на принесенные яства. Не особо разбирая, он подцепил железным штыриком тонкую ленту темно-красного мясца и стал жадно жевать. Рот юноши наполнился сначала слюной, но уже через миг на язык ему будто положили раскаленные угли. Он жадно задышал, закашлялся, из глаз брызнули слезы. Отер схватил кувшинчик и стал долго, жадно хлебать брагу в надежде затушить пожар во рту, но все было тщетно. С выпученными глазами он озирался по сторонам, с ужасом и растерянностью наблюдая, как вся корчма содрогается от жуткого хохота. Да что там говорить, даже дядька, супостат, и тот не удержался и хихикнул в кулак. Глотая ставший вдруг жестким и шершавым воздух, парень все силился сказать хоть слово, обложить тремя загибами подлого корчмаря, но из горла вылетало лишь жалкое сипение вперемешку со свистом.

— Ох, витязь, — меж тем утирал проступившие от смеха слезы коварный хозяин. — Сразу видать, из очень далеких краев ты. Уж не серчай, заведено у нас так, дорогих гостей лучшим местным блюдом потчевать.

— Да кто ж знал, — голосил уже вновь повеселевший Ясик, — что молодчик разом весь ломоть запихнет. Такой кусок даже змеи огнедышащие б не решились хватать…

— Ты бы хоть предупредил его, Есеня, — поддакнул гогочущий со всеми сотник. — Как бы мальца удар не хватил, а!

— Да не поспел я, — развел руками в конец уставший хохотать и уже сползавший на пол корчмарь. — С голодухи он что ли, налетел, что твой коршун!

— Это да! Умял, как бука языком детский сон, — мерзко хихикал сосед кожемяка.

Отер же даже и не знал, злиться ли ему аль пытаться разделить всеобщее веселье. Ясно было, что попался он на местную забаву и гневаться на то было глупо. В каждой деревне, в каждом остроге для пришлых были всегда какие пакости заготовлены, так уж повелось. Но уж больно жгучим оказалось угощение.

Постепенно жар во рту спадал, медленно тлея теперь где-то внизу живота. Парень еще раз утер крупные капли слез, развешанных по ресницам, и смог таки просипеть:

— Уважил, хозяин. Где буду, всем поведаю гостеприимство Керста-острога. Да еще и присоветую съездить непременно. Коль ваши мужи такое кушают, то ясно теперь, что границы Руси на замке — опосля такого лакомства никакой ворог не страшен.

Корчма вновь взорвалась гоготом. Народ совсем разгулялся с потехи. Отера хлопали по плечам, кто-то то и дело подходил выпить братину аль просто обронить доброе слово, и потому молодец и не заметил, как стал ощущать себя здесь, среди этих суровых пограничных людей, своим. Будто и жил здесь всегда, на самой кромке между родным миром и неведомым страхом Ржавых степей.

Вечер летел незаметно, и в какой-то момент юноша и вовсе позабыл, что ему надо, зачем он пришел. Он неуклюже подпевал незнакомым песням, ввязывался в пустые разговоры то у одной, то у другой скамьи и, наверное, впервые за долгие недели и месяцы мог почувствовать себя простым человеком. Своим среди своих. Дядька, который понимал такую тягу мальца, не одергивал его, не подгонял. Лишь сидел себе по обыкновению в самом углу неподалеку от входа да потягивал чуть ли не самую первую крынку браги. Цедил меленько, присерпывал, да обводил пристальным взглядом снующий туда сюда люд.

Отер, решив разбавить хмельное кваском, подцепил у проходящего корчмаря кувшинчик да подсел к веселой компании в цветастых одеждах. Купцы были изрядно навеселе, да и, судя по разговорам, имели удачные барыши, а потому не стали сторониться чужака, сдвинулись на лавках, дозволили подсесть.

— … от Багр-острога шли мы обозом, почитай все вдоль границы! Страху натерпелись. Хоть переходы между постами и дневальные — затемно даже на волах управиться можно, а все одно, когда рыжье поганое под боком… Тьфу! Не сводили глаз со степей диких всю дорогу, — продолжил начатую речь толстомордый раскрасневшийся купец, который даже здесь, в душной и закопченной корчме не соизволил снять свою богатую меховую шапку.

— А охранцы как же? — с прищуром спросил его подельник торгаш, явно местный, судя по серебряной широкой печати керстского князя, пришитой правую сторону желто-красного кафтана.

— Так те больше нашего в даль враждебную пялились! — захохотал красномордый и круто бахнул кружкой о стол. — Сам знаешь, коль не всю жизнь седалище за прилавком просиживал, что ратников всегда мало. От степняков людей еще отбиться можно аль откупиться на худой конец, но если псы… Пиши пропало! Да и супротив одного их разъезда нужно ветеранов три десятка, а какой же купец на такие траты пойдет, такую охрану водить только себе в убыток.

Говорил он важно, со знанием дела. Остальные собравшиеся за столом кивали, соглашались, и даже местный делец проглотил обидные слова и лишь поддакнул.

Отер переводил слегка осоловелый взгляд с одного купца на другого, мало что понимая. Но ему очень нравилось вот так просто сидеть в теплой едальне, слушать байки незнакомых ему людей и не заботиться ни о чем. Все недавние и давние беды, странствия и невзгоды вдруг привиделись ему нереальными, далекими, словно не с ним и случившимися. Толпились тоскливо там, за стенами, в гулкой ночи. Сейчас для него они стали точно такими же россказнями за посиделками, какие звучали за кружкой браги из каждого угла, не более. Юноша слегка улыбался, потягивал едкий квас, утирал усы от пенного снега и слушал.

— То ладно, — заговорил меж тем другой купец, плотный и крепкий, чем-то неприятно напомнивший воеводу Осмомысла из родного Опашь-острога. — Я по весне с делами торговыми был в Пущем, так меж артелей слухи ходят давно недобрые, будто отсоветывают всем в ближайшее время ходить с обозами в Къметь. Говорят, беда грядет.

— Тю! — сплюнул местный, обладатель княжьей печати. — У вас в Пущем-то всегда от страха глаза с медяк и полные портки слухов! Вы от границ вона где, три лошадки загнать надо, а все туда же.

Купцы грянули хохотом, однако неприятный купец не унимался, забубнил обиженно:

— Можно зубоскалить, оно, конечно, тебе виднее, да только смотри, как бы потом не пришлось со слезами сокрушаться, отчего не слушали доброго Демьяна.

Все разом примолкли, и тот, к кому обращался купец, зло нахмурился, хрустнул кулаками.

— Ты помелом мети, да не заметайся, — прошипел он с присвистом. — Сам знаешь, дурное слово обронить легко да накликать им можно худого.

— И впрямь, Демьян, дал ты лишка! — встрял кто-то из сидевших поодаль. — Къметь хоть и на отшибе, а дозор крепкий имеет. Ратников даже поболе, чем в Керсте, да и венец там носит старый Измир не для того, чтобы ушам было что держать. Уж не раз бывало, что нахлесты из Ржавых степей останавливали как раз на их рубежах…

— А кто про степи говорит? — взвился в свою очередь Демьян. — Вы только в сторону их и смотрите. А говорят, что напасть-то и не оттуда будет. Баят, будто южные цари из Заморья хотят отхапать кусок земель, готовят крепкую орду, тьму тьмущую! На сотнях ладей придут…

— Вот сразу видно, что человек ты пришлый, — вдруг разом расслабился обладатель печати. Он откинулся назад, заправил пальцы за кушак и хохотнул, мигом забыв про обиду. — Наслушался пугалок. А вот похаживал бы поболее меж наших острогов, пообжился бы, то, может, и мудрости понабрался. Мы ж отчего на степи только и смотрим? Оттого, что еще век назад наши воеводы крепкий уговор заимели с полканами.

— С к-кем? — подавился Демьян. Остальные же купцы, явно знавшие эти края гораздо лучше, только согласно загомонили вразнобой.

— С полканами! — преспокойно повторил его собеседник. — Пранарод степной, что испокон веку ржу топчет. Да у вас, небось, про них немало быличек ходит, баб да детей стращать. Да еще купцов артельных. Слышал, а? Полулюди-полукони великаны, что когда-то дали клятву страшную всех богатырей со свету изжить… Слыхал, говори?

— Ну, слыхал, — набычился Демьян.

— Ну вот там, — передразнил кто-то, — где ты слыхал да штаны мочил, мы с ними уж столько торгуем да уговор имеем, что еще дед мой в их каганы с товаром ездил.

Купцы вновь загоготали, хлопая друг друга по спинам и то и дело тыча пальцами в пристыженного торговца из далекого Пущего.

Поначалу Отер слушал их болтовню, почти не обращая внимания на смысл сказанного, и лишь спустя несколько бесконечно длинных мгновений до него все же дошло.

Полканы!

Те самые полканы, страх и ужас из прошлого, к которым послала его через весь свет богатырша Марья, сказания о которых не в каждую добрую ночь-то решаются рассказать старцы, и даже, поговаривают, бессердечные псоглавцы побаиваются соваться в их владения. И вот эти самые полканы по словам купцов уже много лет торгуют с пограничными острогами, как ни в чем не бывало? А при случае за хорошую деньгу и ворогов из-за моря остановят?

Юноша невольно присвистнул. Бездумно, по привычке, обмахнул рот отворотным знаком. Вот уж чудны дела, когда велика Русь — в одном краю, значит, про древних чудищ страхи сказывают, а в другом шелка да сладости на обозах возят. Вот уж диву бы даться, да только не до того.

Вечер разом перестал быть просто праздной забавой, потому как впервые за много недель странствий пред ними забрезжила цель. Вот она, сидит с купеческим лицом, готовая рассказать все за кувшином браги. А ты, дурак, собрался с мечом наголо всю степь обходить, тумены псоглавцев вырезать, пока не найдешь таинственных полканов. Вот они, рукой подать! Разве что бархатной дорожкой путь не выложен.

Сам не веря своей удаче, парень как бы нехотя бросил:

— А что, часто до этих самых полканов ходите?

Как ни странно, но его расслышали в гудении народа, что, кажется, только еще больше прибывал в корчму, несмотря на поздний час. Один из купцов вгляделся пьяненькими глазками в юношу, поразмышлял о чем-то своем, но все же растянул рот в широкой улыбке и икнул:

— Так, добрый молодец, ходим, почитай, каждые две недели. Как тут товар собирается, что… ик… — Он шумно сглотнул, дернул кадыком. — Что из разных… мест завозят. Мы то… коням этим по большей части… ткани возим. Любят они ткани-то! Шатры делают, загляденье. Да и не оружием же с ними торговать… ик!

Кто-то сердобольный все же подсунул говорившему купцу широкую ладью с выпивкой, и тот замолк, надолго пригубившись к посудине. Пока он пил, в разговор встрял неугомонный Демьян:

— Отчего ж оружьем не поторговать? — с ехидцей прищурился он. — Ваши сабельки да кольчуги на весь юг славятся, кузнецы-то знают толк в ремесле!

Видать, было в его словах что-то лишь ему известное, какая-то иголка скрытая, однако ж ее никто не понял.

— Сразу видно, пришлый ты, с мирных острогов, — пробасил давешний красномордый купец. — То еще указ старого князя. Уговор уговором, а с полканами да кочевниками ратным делом не торговать. С этих станется потом наши же разъезды теми копьями и истыкать. Нет уж! Да и берут шелка хорошо подковники и платят, не скупясь.

— Да как же так! — не выдержал Отер. В возбуждении он даже чуть привстал и подался вперед, едва не опрокинув кувшинчик соседа. — Сколько веков нам были вороги заклятые, а нынче ручкаетесь да плату берете? Да у них, небось, невольников, что по деревням покрадены на те богатства и работают…

— И ты, парень, из дальних краев, — устало вздохнул красномордый и отправил себе в рот кривую сухонькую рыбеху с ближайшего блюда. — Что ты, что Демьян, уж не учите, как нам жизнь жить да дела делать. Для того у нас свой князь есть. Пошире вашего венец на голове носит. А коль так любопытно, то заместо того, чтобы верещать да кулачишками по столам бить, лучше б разузнали, кто такие полканы. Да не из баек-страшилок, что вам мамки-няньки на ночь нашептывали, а у тех, кто глаза в глаза со степью.

Купец даже не вспомнил, что это он сам еще полчаса назад лупасил кулаком по доскам. Он сочно зачавкал рыбьим хвостиком, слегка распустил кушак и вдруг мягко улыбнулся Отеру. Поманил толстым, лоснящимся от жира пальцем:

— Ладно уж, кунак, садись, расскажем. Сына ты моего напоминаешь старшого. Такой же горячий был.

Купцы стали двигать лавки и столы, образовывая некое подобие советного круга. Корчмарь Есеня, судя по всему, уже привычный к такому делу, лишь усмехнулся и почти тут же образовался подле компании с доброй лоханью браги, на деревянных бортиках которой глухо побрякивало с десяток черпаков. Купцы одобрительно загудели, мол, крепкий будет сказ. Отера усадили подле красномордого и, совершенно не принимая жалких возражений, сунули в руку наполненный до краев черпак.

Юноша еще успел сквозь толчею бросить просительный взор ко входу, туда, где он в последний раз видел дядьку. И кажется даже на миг высмотрел его. Старый бирюк кольнул парня взглядом. Слушай, мол, постигай науку.

Первый черпак ухнул в глотку крепким жаром, разлился где-то в животе (видать, настигнув только недавно забытый кусок жгучего мяса) и тут же ударил в голову. Тела купцов сомкнулись плотным кольцом, отгораживая от остальной корчмы.

Словно отсекая юношу от целого мира.

Халупа, которую хозяин гордо именовал постоялым двором, на деле была ничем иным, как заложенная хворостом с нескольких сторон пристройка к конюшням. Именно здесь и отвели место под ночлег Отер с дядькой, взяв весьма немалую плату за постой. Конечно, можно было бы и обложить крохобора лихой бранью да пойти искать другое место, но с далекой дороги парню уж совсем было не до того. И вот теперь, вернувшись из корчмы в сию юдоль благости, путники потихоньку готовились ко сну. В черепе слегка шумело от выпитой браги да от гомона людского, но голова больше кружилась у молодца от другого. То, что поведали ему купцы местные, все никак не укладывалось в рядок, а потому теперь, развалившись на жухлом сене, что служило обоим подстилкой, юноша пересказывал все дядьке.

Когда другому баешь, оно и самому легче в понимание идет, словно по полочкам расставляется.

Дядька слушал, не перебивал.

— … и говорит, представь, мол, давно с полканами у людей уговор. — Отер лежал, заложив руки за голову и глядя на искорки звезд, что нет-нет да и мелькали в узких прорехах худой крыши. — Еще, представь, с давних времен пошло. Уж не знаю, как они столковались, о том торговец не обмолвился, может и сам не знал, да только свелось все к тому, что нет меж нами и конелюдями этими более вражды. И знаешь почему? Нет, ты спроси!

Бирюк пока никак не мог устроиться на ночлег, все ковырялся со своим ножичком и чубрачком, а потому лишь покосился на спутника. Говори, мол, болтун полуношный.

— А потому, — не стал долго кривляться парень, — что богатыри все поизвелись, и не о чем более полканам этим спорить с людьми. Представил? Оказывается, вся их многолетняя ненависть была не к человеческому роду, а к волотовичам! И не просто так, не как те же псоглавцы нас лютой злобой извести хотят просто за то, что одним воздухом с ними дышим, нет! Потому как с богатырями вечно спор вели они, кто же сильнее, кому величаться великою силой! Сам ведь помнишь сказки да былички, сколько в чистом поле раз-на-раз сходились какой-нибудь Добрыня супротив полкана Явула и давай силушкой меряться. И ведь только сейчас вспоминаю я и выходит глупость какая. Они ж редко когда в ратном бою сходились, а перед тем то каменья в степь швыряли, то с волом на загривке бегали вокруг стана… Больше на удаль молодецкую похоже, как у нас в остроге, помнишь, когда потеха кулачная идет.

От возбуждения юноша чуть приподнялся, уперся локтями в сено. Он ловко выудил из прелого пучка одну соломинку, закусил и продолжил:

— А как богатыри на Руси кончились, так, выходит, и во вражде надобность отпала. — Отер задумчиво глядел в темноту подворья, перекатывая соломинку из угла в угол рта. — Да и без полканов богатыри сами справились, чтобы себя извести. Помнишь, про что Марья сказывала… Эх, доля-недоля.

Бирюк набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул, будто соглашаясь. Ножик его споро чиркал по очередной деревяшке, и невольно Отер в очередной раз поразился, как старый охотник не отчикает себе пальцы в потемках.

Где-то за оградой прошли припозднившиеся посетители корчмы, и молодец с дядькой какое-то время вслушивались в удаляющиеся нетвердые шаги, сбивчивые песни и заплетающиеся речи, пока последний отголосок не стих вдали, и ночь вновь не погрузилась в тишину.

— Вот и торгуют теперь, — задумчиво протянул парень. — Как ни в чем не бывало.

Он вновь откинулся назад и заговорил, будто сам с собой рассуждения вел:

— Это ж нам теперича ни по степям этим проклятущим бродить не надобно, ни с боем смертным в стан врага прорываться. Постучи, откроют. А там уж столковаться можно, как думаешь? Свезло же!

Бирюк с сомнением хмыкнул. Уж больно не нравились ему такие «везения», да и надеяться на то, что полканы по доброте сердечной распахнут свои сокровищницы, было бы наивно.

Молодец, приняв молчание дядьки за одобрение, продолжил запальчиво:

— Сладим дело, заберем меч-кладенец этот заветный и обратно к родным стенам, к Избаве! А ты на свои болота!

Парень хохотнул, посчитав подначку бирюка очень уж забавной, после чего прикрыл глаза. Судя по всему, погрузился он в воспоминания о далеком Опашь-остроге, о тоске по возлюбленной да о мечтаниях, как явится он в силе и славе, да утрет нос гнусному воеводе. Не посмеет тогда Осмомысл перечить, весь народ честной в свидетелях был уговору — отдаст Избавку.

— Ладно уж, строгарь, давай на боковую, — чуть погодя проговорил Отер, лениво ворочая языком. — Утро вечера мудренее. Вот тогда и сядем крепко думать, как быть.

И он тут же отвернулся и сделал вид, что засопел.

Дядька как-то странно поглядел на парня, однако ж ничего не сказал. Хоть и знал он мальца, как облупленного, и всегда видел, когда тот какую-нибудь дурь задумывал, однако ж редко когда перечил. Оно и верно, не нянька он ему, пущай своим умом жить учится.

Ножик еще пару раз ловко ковырнул податливое дерево и нырнул в ножны. Бирюк долго кряхтел, устраивался на жестком настиле, но все же затих.

Парень же и не думал спать. Умолчал он о многом, не поделился с пестуном. Еще там, в корчме, слушая байки купцов, твердо порешил он в такую опасную затею спутника не вовлекать. Ни к чему дядьке оно, старенький он уже, а Ржавая степь она, вишь, ошибок не прощает. Это тебе на на дорогах до Ишем-града нежить тупую копьем тыкать. Уж лучше он сам, Отер, со всем сладит, а коль выгорит все, то дядька не осудит. Поворчит, конечно, для дела, но то ладно. И ведь как все удачно складывается, а! Во время застолья выискался ж молодой купец, который как бы между делом обронил, что завтра с первыми лучами солнца как раз выдвигается его обоз в каган полканов, на добрую сделку едут, богатую. А когда Отер будто забавы ради спросил, а не берут ли попутчиков туда, то тот же молодой купец легко согласился. За плату, само собой. И вроде как понятно было и его согласие, лишний меч в походе по степям не лишний, особливо если сам за себя платит, и юнцу иноземцу, видать, уж очень захотелось острых ощущений да приключений небывалых, на конелюдей поглазеть, а все ж… уж больно удачно. Как подталкивал кто.

Юноша постарался отогнать дурное предчувствие. Он лежал, дожидаясь рассвета и перебирая раз за разом свой нехитрый план. Время текло словно густая смола, и лишь только чернота неба подернулась робкой серостью, парень тихо поднялся и пошел прочь из хибары. Меч он так и не выпетлял из-за пояса, напоказ улегшись с ночи с ним, а потому и теперь он был при нем. Эта выдумка казалась Отеру очень хитрой, и он втайне гордился собой. Осторожно пробираясь мимо сопящего спутника, он на миг задержался подле охотника, положил что-то рядом.

— Тебя пусть убережет дар непонятный, мало ли.

Когда юноша уже оказался на пороге, за его спиной заворочался дядька, что-то сонно и неразборчиво заворчал. Парень тут же притворно зевнул, потянулся и бросил негромко:

— По нужде приспичило. Видать, мясцо то мне еще аукнется. Спи, дядь!

Бирюк еще что-то промычал и затих. Молодец же пересек подворье, сначала с деланной ленцой, мол, идет человек до ветру, придавило, а после все быстрее, пока не достиг приземистого забора, сложенного из кизяка. В один миг Отромунд перемахнул через преграду, еще раз оглянулся на темный кривой силуэт хибары, едва различимый в предутренних сумерках, и припустил вниз по улице.

Времени было с запасом, чтобы даже успеть заплутать в незнакомом остроге да поспеть к отправке обоза. Впереди ждала Ржавая степь, неизвестность и полканы.

Когда крепкая фигура парня скрылась за углом крайней избы, где-то во тьме хлипкой хибары блеснуло что-то. Белесая влага глаз.

Дядька чуть приподнялся, сонно моргая и утирая бороду ладонью, поблуждал мутным взглядом по подворью, после опять что-то буркнул и завалился обратно. Действительно, мало ли прихватило парня после корчмы с незнакомых яств. Бирюк поворочался, бряцая кольчугой, и почти сразу глубоко засопел.

Под боком старого охотника в прелом темное сене лежало оставленное парнем яйцо.

Гостинец знахарки.