Дурак. Книга 2

1. Сказ про древнее чудище Вия да смекалку молодецкую (часть 4)

Голову изнутри будто клевали вороны.

Колотили острыми кривыми клювами, рвали нутро.

Тук! Тук-тук!

Отер с трудом открыл глаза и попытался проморгаться.

— Дядь! — негромко позвал он, однако вместо звука пересохшая глотка только вытолкнула из себя бессвязный хрип. С силой сглотнув ком, юноша повторил попытку: — Дядька-а-а!

Ответом ему была тишина да отдаленное кудахтанье кур.

«А вот когда селяне прочь бегут, они кур с собой тащат? Хвать в подмышки и со всех ног в чащи?» — отстраненно подумал парень и вдруг разом, остро вспомнил недавний разговор в корчме. А заодно и уяснил причину теперешнего своего состояния. Ох, прав был тятя, знать надо меру во хмелю! В висках плясали десятки бешеных кузутиков. К тому же где-то внутри быстро разрасталось что-то нехорошее, предчувствие недоброго. Только вот отчего то было, ухватить никак не удавалось.

Молодец еще немного полежал, собираясь с духом, но все же нашел в себе силы и сел одним махом. Из нутра вырвался стон неимоверного страдания. Его тут же замутило, повело, и он не глядя ухватился за торчащую корягу, которая на поверку оказалась ногой коровы. Собственно, буренка недовольным протяжным мычанием и известила незваного гостя о таком положении дел. Отромунд долго и без малейшего проблеска мысли в глазах пялился на рогатую скотину, и лишь получив хвостом по щекам, догадался отпустить окорок.

Очень скоро выяснилось, что довелось проснуться великому витязю не где-то в хоромах или, на худой конец, сенях старосты, а в хлеву. И что, судя по розовым лучам, проникающим в распахнутые настежь ворота, снаружи занималось чудесное северное утро. Чудесное всем, наверное, кроме Отера.

В проем вдруг заглянула упитанная рябая курица. Потопталась немного, порыла когтистой лапой примятое сено, выискивая зернышки, и покосилась на юношу выпученным глазом. Кудахтнула негромко, приоткрыв клюв, и вдруг молвила человеческим голосом:

— Ну ты, малой, и вляпался!

От удивления парень даже немного пришел в себя, перестав постанывать и кряхтеть. Он сидел, забыв моргать, и во все глаза уставился на чудо птицу.

— Это ты… как так-то? — промямлил он, пытаясь медленно встать на четвереньки. Почему-то такая поза для разговора с волшебной квочкой казалась ему самой подходящей.

— Последнюю мозгу хмелем вымыло? — ворчливо спросила кура, и только теперь Отер заподозрил неладное. Уж больно похож был голос у наседки на дядькин. Такой же вечно недовольный и пасмурный. Разве что излишне словоохотлива была несушка.

Ну а крепкий подзатыльник, что прилетел спустя мгновение на бедовую голову молодца, развеял остатки сомнений.

— Ох, баламошка! — раздалось теперь откуда-то сверху. Перепуганная же звонкой оплеухой курица унеслась прочь по своим птичьим делам. Борясь с вновь нахлынувшей дурнотой и вполголоса бранясь самыми последними словами, Отер с трудом поднял взгляд.

Над ним возвышался дядька и, судя по грозному лицу бирюка, парня не ждало ничего хорошего. Смутная тревога внутри быстро перерастала в убежденность беды.

— Говори уж, — обреченно просипел юноша и пополз к заполненной водой поилке для лошадей.

И дядька сказал…

За неполный час Отромунд, сын купца Вала из славного Опашь-острога, узнал несколько вещей.

Для начала, что он один из самых скудоумных остолбней, которых свет белый видывал да и в целом на всей Руси, даже если исходить ее из края в край от Ржавых степей до Большого камня, не сыскать такого остолопа. И что не будь дядька порукой одному молодому дурню, то бросил бы он его к чурам прямо в этой глуши на съедение гнусу и мошкаре, коих в сих краях вдосталь.

Следом молодец уяснил, что пить хмельное ему ни в коем разе нельзя даже по большим праздникам и на великое поминовение. Да даже на Деды ни чарочки, ни глоточка нельзя, ибо во хмелю некий буйный юнец не следит за своим помелом, что у него заместо языка во рту приделано, и что вообще в некоторых местах за такое уже давно бы кормил кое-кто раков на дне в обнимку с камнем за пазухой и добрым колом под ребрами.

И напоследок придавил беспощадный дядька новостью такой, что исходя из вышеозначенных пунктов подписался один бравый богатырь, который пьет, между прочим, как девка, помочь всей деревне и извести чудище, что селянами Вием зовется.

Такой вот удалец.

Подытожено было тем, что развел хитрый Кривоня одного сопляка жидкоусого, как младоумня. Уж не знамо, с каким умыслом, а вынудил дать слово верное. И ни уговоры, ни попытки дядьки утащить бражного молодца прочь не возымели успеха, потому как слишком силен был мед в голове да сладки хвалебные слова толстого старосты. После же бравый богатырь, дав клятву, с почестями вышел на воздух, якобы тут же идти одолевать зло великое, однако притомился в ближайшем хлеву. Где, собственно, до сего момента и прибывает.

Отер сидел у поилки, слушал и подавленно молчал.

— Дался голове этот Вий, — протянул он рассеянно. — Чужими руками хочет славу загрести аль чего?

Дядька, слегка выдохшийся от самой, наверное, бурной речи за всю свою бытность, лишь пожал плечами.

И оба надолго замерли в тяжких раздумьях. Даже дворовая живность и та слегка поутихла, не смея мешать мыслям витязей.

— Давай сбежим, а? — наконец негромко предложил молодец, косясь снизу вверх на бирюка. — За околицу, в чащу и ищи-свищи. Не пошлют же погоню, в самом деле…

И вспомнив участь местных стражников, юноша добавил шепотом:

— Да и некого слать-то…

Дядька только покачал головой. Нельзя, мол, клятву ты дал, крепкую. Предками поручился, родичами. И парень, уже и сам уразумев это, только вздохнул. Оно и понятно — коль так, коль нарушить данное обещание, то все пращуры рода поруганы будут, отвернется от него и от потомков всех доля да счастье. Но не то самое лютое было б в том. Каждый знает, что нет клятвопреступникам, кто слова своего не держит, ходу вольного по дорогам Руси, что каждый встречный может прирезать его, как куренка, и тем самым себе еще и добро сделает. И отчего-то и Отер, и дядька не сомневались, что гнусный староста растрезвонит на всю округу про такое…

Да и самому с грузом как жить.

— Делать нечего, надо пособить, — развел руками юноша. — Как думаешь, дядька, как бы подступиться половчее? Не напрямки ж идти, в самом деле. Сам видел, что сталось с теми, кто напролом попер.

Бирюк свел брови к переносице еще сильнее, хотя, казалось, дальше просто некуда и долго жевал ус. Думал. Но вдруг зыркнул на парня, хмыкнул в бороду и кивнул куда-то в сторону выхода из хлева.

Отер, уже порядком пришедший в себя (тело молодое оно любую потраву споро переваривает), слегка приободрился и взлохматил волосы привычным бодрым жестом.

— А это дело! — хлопнул он себя по колену. — Коль жил тут ворожей, то и жилище какое имел, человек в каждом урочище уважаемый, пригретый. Вот там и поискать бы, авось какую волшебную дубину найдем, которой любого Вия бах! И все! Как богатырь! Тем более чаровник, если верить словам Кривони, деру дал давно, не осерчает, коль в его вещичках порыскаем. Айда!

И парень вскочил, покачнулся и нетвердой походкой двинулся прочь.

Дядька только сокрушенно покачал головой и поплелся следом.

Дом ворожея нашелся без особого труда.

Дело было даже не в том, что все люди таинств селились обычно поодаль от остальных или же любили украшать подступы к своим жилищам разного рода черепами, корягами и прочими, несомненно нужными в чаровском ремесле, но не очень приятными глазу предметами. Скорее нашлось оно скоро оттого, что веяло от него той самой знакомой каждому человеку дурниной, какой тянет от любой волшбы. И ведь не столь важно, был ли то чернокнижник окаянный, зло несущий, или же уважаемый на всю округу знахарь, что любому рад помочь-пособить. Все одно тянуло завсегда чем-то чужеродным, непонятным. Оттого, наверное, что и дурные колдуны, и добрые чаклуны — все кончали жизнь свою в муках заточённого внутри дара. И всех их ждала одна участь даже в те давние времена, когда дороги в Лес открыты были — нежитью безумной оборачиваться. И потому и конец для всех людей дара был один: в домовине заточить, серпами шею обложить да ноги отрубить, чтобы не вернулся упырь кровосос на свет белый. А уж что он там при жизни творил, доброе аль худое, то никакого значения не имело. И даже теперь, в эти темные времена, когда любой покойник так и норовил вертаться обратно, все безропотно чтили обряды погребения колдунов.

Уклад такой, значит.

«Может, оттого и идут колдуны на сговор с Пагубой? — думал Отер, рассеянно разглядывая высокий холм, на котором раскорячилась хижина ворожея. — Оттого, что и дороги иной у них нет. А так, хоть крупичку силы да память сохранить…»

Мысль показалась парню противной и какой-то склизкой. Как кровь вурдалака. А потому он поспешил отбросить лишние думы и поскорее расквитаться с навязанной клятвой.

Вот же лезут в голову глупости с перепоя!

Юноша и дядька неспешно поднялись по обрамленной раскидистыми папоротниками тропинке, покосились на нанизанные на темные колья черепа и, толкнув дверь, вошли в жилище.

Внутри оказалось неожиданно просторно. Своды крыши, не перекрытые пологами или настилами, резко уходили вверх, к балке. На стенах, неряшливо замазанных глиной поверх кривых бревен и неимоверно закопченных, густо висели пучки трав, коренья, кривые рогатины, перевязи сухих ягод и множество прочего хлама, который по виду напоминал мусор. От этого многообразия жилище больше походило на берлогу медведя, куда косолапый хозяин нанес всякого под зимнюю спячку. То там, то здесь были приторочены кривые бубны, обтянутые кусками кожи, захватанные до блеска посохи, гирлянды костей самых разных животных и птиц. На низких скамьях покоились миски, крынки с черными от копоти краями, тарелки с отвратительной на вид засохшей жижей на дне. По углам ютились груды корзин, коробов и пузатых котлов, а земляной пол покрывало множество шкур, линялых и затертых до дыр. В общем, было тут так, как и в любом жилище любого ворожея аль сельского колдуна.

И впрямь, не рукописи же ведунов здесь ожидалось обнаружить, будь прокляты те предатели во веки вечные, чтоб отвернулись от них все предки.

Отромунд, все еще терзаясь головой и немного животом, бесцельно бродил по хижине, заглядывал в корчаги и горшки, рассматривал непонятные закорючки на деревянных дощечках, развешанных над входом, бездумно перебирал куски бересты с выведенными на них углем кривульками. Честно говоря, парень даже приблизительно не понимал, что им надо найти, но, по всему видать, это была единственная ниточка к решению беды. Ну, кроме той, где они несутся на древнее чудище с оружием наперевес и вскоре опадают на землицу кучками пепла.

Это Отер покамест решил оставить на крайний случай.

Дядька, который тоже блуждал вдоль стен, что-то негромко бормотал себе под нос, и парню даже показалось, уж не защитные ли наговоры от дурных чар шепчет старый бирюк, но тут ему в очередной раз подурнело, и он перестал следить за спутником. Юноша спешно выбежал наружу.

— Чем бы чудище одолеть? — задумчиво обронил парень, вскорости вернувшись обратно. — Наверняка у любого более или менее опытного ворожея должны быть чудесные потаенные… эти…

Не придумав названия для тех самых «этих», молодец сделал в воздухе непонятный жест, скрутил пальцами какую-то замысловатую фигуру и, поймав на себе насмешливый взгляд дядьки, только крякнул и махнул рукой.

— Сам и предлагай, раз такой смекалистый! — буркнул он и полез в завал сундуков. Бирюк со своей стороны тоже не нашелся, что сказать, хмыкнул и стал рыскать под лавками.

— Я все думаю, — громыхая деревянными крышками и коробами, вскорости подал голос парень. Видать с похмела от болтовни ему становилось легче. — Странный он какой-то, Вий этот. Никак в толк не возьму, чего он на деревню взъелся? С такими силищами уже можно было княжий острог штурмовать, а он тут… Еще и промышляет по мелочи, словно воришка какой. Нет, не возьму в толк.

Молчун, продолжая копошиться в груде хлама под скамьями, только пробубнил что-то в ответ.

— Староста этот еще, — не унимался Отер. — Уперся рогом, словно баран какой. Далась ему эта нечисть… Кстати, о небыльниках. Я вот что-то еще ни разу даже завалящего хлевничка не увидел. В корчме и той ни кикимора нос не показала, ни чертики какие, а они такие заведения страсть как любят, там, где поозоровать можно. Будто повымело. Неужто и Небыль Вия там напугалась?

Бирюк выбрался из-под лавки и удивленно посмотрел на парня. Кашлянул хрипло, мол, а ведь прав ты, малец. Люди есть, а нечисти домовой нема.

— Вот тебе и загадка, хоть лоб в три аршина имей, — с мудрым видом произнес молодец и еще глубже зарылся в один из распахнутых сундуков. — Прямо таки таинство на таинстве. Вопросов тьма, и мы с тобой в них по самые… Ох!

На какой-то миг дядьке показалось, что вся груда хлама в углу, где копался парень, дрогнула и обвалилась, погребя под собой незадачливого искателя чудес. По крайней мере крышки сундуков задрожали, многочисленные коробы и ларцы заскрипели, заскрежетали, и вскоре из навала торчали одни лишь ноги юноши. И откуда-то из глубины доносилась неразборчивая речь. Старый пестун собрался уж было поспешить на выручку подопечному, однако тот уже вполне себе благополучно умудрился выбраться наружу и теперь восседал прямо на полу. В руках он держал нечто, напоминавшее то ли идолок, то ли вырезанную личину. Загадочная вещица была размером с добрый горшок, но самое главное — она исходила чарующим золотым сиянием. Дядька только и успел, что поразмыслить, откуда это у простого сельского ворожея, не самого, судя по хижине, зажиточного, в закромах притаился драгоценный истукан, за который смело можно было выторговать отличные хоромы даже в стольном граде. А Отер меж тем уже подпрыгнул, окончательно забыл про вчерашние возлияние и теперь гасал по всей хибаре, то и дело воздевая над лохматой головой найденное сокровище и что-то выкрикивая. Да так, что в какой-то момент бирюк стал всерьез опасаться, не повредился ли рассудком юнец. Мало ли, тяжелой крышкой сундука по затылку прилетело и вот, пжалте!

Молодец же, внезапно закончив свои пляски, в один миг подскочил к дядьке и с жаром прошептал:

— Вот оно! Вот!

Старый охотник еще раз недоверчиво покосился на золотую безделушку, что крепко сжимал в руках парень.

— Не понимаешь? — еще ближе пододвинулся Отер, заглядывая прямо в лицо спутника. Очи его горели лихорадочным огнем. — Это ж оно! То, что одолеет чудище!

Дядька, окончательно убедившись, что дело не обошлось без увечья головушки, вопросительно хмыкнул. Мол, с чего это ты взял, болезный, что непонятный идолок супротив древнего Вия сладит?

— Как? — искренне удивился Отромунд и сунул прямо под нос своему другу найденку. Будто надеялся, что так не сметливый дядька сможет получше разглядеть ее и поймет. — Она ж самая… самая… яркая!

Сказать, что у бирюка отпала челюсть — ничего не сказать. Нет, он знал, что с детства чудной мальчишка никогда не был большого ума и порой принимал решения сердцем, а не головой, но чтобы вот так, выбрать в доме ворожея волшебное орудие против великого зла, основываясь на… красоте… Такого он и в страшном кошмаре не мог представить. Именно об этом и было в кратких, но пестрых выражениях заявлено молодцу. Равно как и то, что оба они не сведущи в колдунстве, а, следовательно, не могут знать, как сработает та или иная чудо-безделица. Что хорошо бы для начала найти какие записи, поизучать. Наверняка чаровник делал пометки о своих сокровищах. Но пока излагал это старый дядька, пока приводил доводы, все больше понимал он, что уходит это мимо юноши, будто вода сквозь пальцы. Видел он, что уже вбил парень себе в голову, будто нашел борение против Вия.

Замолк бирюк, вздохнул тяжело.

— Как? — лишь обронил сокрушенно.

Отер понял. Кивнул уверенно:

— Найду чудище окаянное, подкрадусь да и… бах! Над головой воздену, а дальше уж дело за идолком! Что ты, право, былин не слыхивал что ли? Где там было хоть раз сказано, чтобы богатырь умом раскидывал да разбирался, как действуют чудеса? То-то же! Так вот, найду я…

Бирюк, который понял всю тщету переубедить молодца, недобро нахмурился. Парень тут же набычился и потупил взор. Буркнул:

— Да! Найду! — Он немного замялся и вдруг выпалил: — Я тебя с собой не возьму. Так и знай! Я того… Ты не бери в обиду, но я уже тебя чуть не потерял там, у волотов. А мне сердце знаешь как резало, думал, лучше бы меня там… камнями. Так что нет, не пущу!

Дядька слушал сбивчивую речь Отера, и в глазах его впервые, наверное, за многие годы, блеснуло что-то похожее на слезы. Заблестели, задрожали. Сморгнул старый охотник, кашлянул хрипло. Вот, значит как, малыш. Раньше не дрожал за спутника, а как лицом к лицу столкнулся с гибелью близкой, как пощупал рукой, так теперь трясешься. Не за себя, за друга. То бывает, это прожить надо, да только не получится вечно щитом быть другому. Потому как у каждого своя дорога. А где-то и я тебя прикрою.

Отромунд поднял глаза, словно ощутив беззвучные думы дядьки. Мотнул патлатой головой.

— Может и так, — сказал тихо. — А все же… держись позади. Оружие-то волшебное у меня!

И с этими словами он вновь ткнул золотым идолком в лицо бирюка.

Блестящее, значит ценное. Значит сильным чудом может быть!

— Как сорока! — вздохнул дядька и двинулся к выходу.

Долго искать логово Вия не пришлось.

Здраво рассудив, что чудище невиданное, коль повадилось в деревню являться, то и должно быть неподалеку, новоиспеченные борцы с древним злом стали обшаривать окрестные овраги да чащи. Искать старались в самых мрачных и лютых местах, потому как Отер был уверен, что настоящий кошмарный ужас не будет отдыхать на солнечной полянке под веселое пение птиц, что положено ему смастерить себе лежбище где-нибудь в темном и страшном месте. В идеале, конечно, в какой-нибудь пещере сырой и чтобы весь пол костьми человечьими устлан… Откуда взяться там такой груде, коль Вий сжигал всех ворогов дотла, Отер предпочел не уточнять. На сомнение дядьки, выраженное во вздернутой брови, он лишь ответил, что так заведено и все тут!

Но что самое удивительное — молодец оказался прав. Солнце только стало клониться к закату, как выбрели они к весьма жуткому и наводящему оторопь бурелому. Хоть и не редкость были подобные пади в лесах, северные ветра часто валят даже могучие сосны, а все же было это место приметнее прочих. Потому как-то там, то здесь можно было различить среди мха и кустов утварь сельскую да тряпки.

Пожитки, явно пропавшие из урочища.

Отер тут же пригнулся, поднял одну из вещиц, что оказалась на поверку ободранным лаптем, и шепнул:

— Неряшливый какой, разбросал добычу!

После чего юноша, выудив припрятанного до того идолка, стал пробираться вглубь зарослей. Только бросил через плечо, обращаясь к дядьке:

— Я напрямки пойду, а ты… схоронись покамест во-о-он там!

И он кивнул на большой валун, поросший мхом, что развалился по правую руку шагах в десяти.

Бирюк не стал спорить и в один момент исчез в наступающих лесных сумерках, оставив парня одного некоторое время завидовать умению охотника вот так растворяться без следа. Сам же молодец, склонившись и невольно пытаясь подражать повадкам своего соратника, двинулся дальше.

Не так долго вроде и полз парень, продираясь сквозь кустарники и перелезая через поваленные стволы-гнилушки, а все же сумерки сгущались над лесом с несказанной быстротой. Еще чуть-чуть, и трудно будет различить хоть что-то на несколько шагов вперед. Но и торопиться было не след, потому как шел он, по правде сказать, наугад, знакомый с ворогом лишь по россказням Кривони да старым памятным байкам гусляров-балаболов. Если так призадуматься, то очень сомнительная была затея. Впрочем, Отер никогда не любил обременять себя тяжкими раздумьями, предпочитая действовать быстро и смело. Или как говаривал порой дядька — тупо и глупо.

«Тут главное его загодя увидеть! — подумал молодец, проверяя меч. Доставать его дело недолгое, а вот мешаться может, коль чудо-идолок в ход пускать придется. — Коль на веру брать, что староста баял, то громадное чудище и уродливо. Такого даже в буреломе не пропустить!»

И вдруг парень замер. Почудилось ему впереди, там, за громадным валом земли, какая-то возня. Небось Вий и ворочается, больше некому. Не спеша, однако, лезть нахрапом, парень решил подобраться поближе, и очень скоро взору его предстала совершенно невообразимая картина.

В зарослях дикого волчатника, прямо посреди кустов застыла темная кривая туша. Была она так огромна, что в вечерних потемках спокойно можно было принять ее за торчащую из земли скалу или кривой валун. На что-то человеческое она походила мало, так как была вся бугристая, перекошенная, и лишь по некоему подобию длинных рук, плетьми свисавших вдоль тела, получалось догадаться, что сия груда плоти есть существо. Отер тут же припал к земле, опасаясь, не нашумел ли он, не привлек ли внимания твари, однако та даже не шелохнулась и продолжала… Висеть в воздухе? Да, теперь молодец смог разобрать точно, что туша парила над зарослями, едва касаясь верхних колючих веток кончиками лап.

Парила и не двигалась, зато на ней…

Поначалу парень подумал, что это какие-то куски Вия живут своей отдельной жизнью, словно несколько голов на перекошенных плечах мечутся туда-сюда, ворочаются, озираются, но вот всплеснули вверх то ли щуплые ручки, то ли мохнатые копытца, и Отромунд стал еще внимательнее вглядываться в бесформенную возню на загривке.

И чуть не ахнул. Спешно зажал рот ладонью.

На ужасном древнем зле, помнящем, наверное, еще первый стон создания мира, копошились… злыдни. Три мелких гнусных небыльника, любителя напрудить в утренний удой и стащить цветастый гребень. Пакостники. А занимались они тем, что неистово и отчаянно дрались друг с другом. Во все стороны летели клочья шерсти, выдранные волосы, раздавались налево и направо тумаки, и все это под сосредоточенное сопение и негромкую брань. То и дело из горнила битвы выпархивала какая-то непонятная вещь и отправлялась в сторону, и вскоре Отер с немалым удивлением понял, что это… вещи. Самое разное сельское барахло. Вот выпорхнули и повисли на ветке широкие портки, вот рухнуло вниз старенькое ведерко без дна, вот, описав кривую дугу, отправился в лес лапоть. И тут же стало понятно, отчего это по всей округе валялись где ни попадя наворованные вещи.

Наконец Отер смог хоть что-то разобрать среди возни и ворчания.

— Отдай!

— Это кто тебе сказал, что ты первым выбираешь?

— Мамка твоя!

— Она и твоя мамка!

— Ах так?

— Н-на!

— Братцы, разрешите пробить с копыта!

— Ах…

Битва между злыднями шла не на жизнь, а насмерть. Наверное самые жадные разбойники и те делили бы добычу более мирно, но не от этого впал Отер в оцепенение (мелкие небыльники известны каждому своим недалеким и склочным характером). Он все переводил взгляд с бушующих пакостников на неподвижный монолит Вия и не мог взять в толк, что вообще происходит.

Как древнее зло могло связаться с подобными… дурнями?

Впрочем, сути дело это не меняло. Главное, чтобы золотая вещица сладила с Вием, а уже разогнать гнусную мелочь хлопот не составит — злыдни трусливы и редко когда решаются на прямое столкновение с людьми. И потому после недолгих раздумий, Отер не сочинил ничего лучшего, кроме как подняться во весь рост и шагнуть вперед, воздевая над головой найденную в доме ворожея штуку.

— Вот и пришла твоя погибель, чудище! — стал вопить он как можно более грозным голосом. Себе Отер представлялся никак не меньше былинного богатыря навроде Кожемяки, выступающего против Змея. — Силой этой… этой… В общем, силой я отправлю тебя обратно туда, откуда ты посмел выползти, чтобы…

Он запутался в речи, сбился и потому стал просто потрясать в воздухе золотым идолом.

Как ни странно, но это возымело действие. Только не на самого Вия, а на злыдней. Пакостники разом перестали бодать и пинать друг друга и даже забыли в испуге спрятаться за могучей спиной чудища. Все трое, выпустив из лапок недоделенное барахло, как завороженные уставились на тускло сияющий желтым идолок.

— Ва-а-а… — только и выдохнули они в один голос. — Какая цацка! Самая… самая яркая.

Отеру показалось, что где-то поодаль из-за валуна в засаде раздался звонкий хлопок ладони по лбу, но сейчас ему было не до душевных терзаний дядьки. Сидит в безопасности и ладно.

— Силой сего чуда… — вновь попытался заголосить молодец, но, против его ожидания, злыдни лишь подхватили наперебой:

— Дааа!

— Чудо!

— Чудесочка яркая!

Совсем растерявшись, парень опустил подзатекшие уже руки и с сомнением спросил:

— Так… злыдни! Вы это… чего тут делаете?

— Как чего? — удивился один из троицы, не сводя глаз с зажатой в ладонях юноши вещицы. — Добычу делим.

— Ты, это… — поддакнул другой, жадно облизываясь, — шел бы отсюдава, паря! По добру, по здорову. Это, значится, наши округи.

— Мы все деревни в страхе держим! — закивал и захихикал третий, тоже не отпускавший взгляд от идола и даже забывавший моргать. — Так что топай!

— Только цацку оставь, — вкрадчиво добавили все трое. — А не то… вжух! И нет тебя!

И один из мелких небыльников многозначительно похлопал безучастное чудище по макушке.

— А чего ж сразу не вжух? — приподнял бровь Отер.

— Так мы тебя не видали… — начал было один из нечисти, но тут же получил подзатыльник и умолк, а вместо него заговорил другой, видимо старший в троице.

— Жалко! — широко осклабился он. — Не тебя. Кафтанчик твой. Поясок. Добрый поясок.

— И сапоги! — встрял другой, тыча пальцем на ноги молодца.

— И сапоги, — согласно кивнул старшой. — Наш-то страшила, коль мы ему глазки откроем, тебя мигом в пыль обратит. Да только целиком. И тогда, эх, не видать нам такого чудного кафтанчика. Так что…

— Так что скидывай одежку, клади цацки и пшел отсель, пока прахом не обернулся, — зло взвизгнул любитель сапогов и погрозил Отеру кулачком.

Молодец совсем уж было удивился и, все же не торопясь исполнять требования небыльников, спросил:

— Значит, это вы глазки ему открываете? А он что же, сам не может? Устал?

— Да это страшило совсем ума лишился. В башке пусто, что в дырявом корыте, — хохотнул крайний небыльник, за что снова получил затрещину.

— Не твоего ума дела, людь! — недобро огрызнулся старшой. — Будь, как все селяне, оставляй добычу и топай, куда шел. Задний раз тебя предупреждаем!

Отер немного растерялся. Сами по себе злыдни были не опасны, однако ж выходило так, что в руки пакостникам попалось мощное чудище. Хоть и было оно, по всему видно, безмозгло и воли своей не имело, однако ж тело жило и оно могло уничтожать все вокруг. Теперь-то становилось ясно, отчего объявившийся в этих краях Вий не двинул обращать в прах города и остроги, потому как мелкие у него теперь были желания. Мелкие желания трех мелких злыдней, не более.

— Идол! — вдруг раздался свистящий шепот, и парень увидел, что дядька все же покинул свою дальнюю засаду и уже прятался за ближайшей корягой. Юноша непонимающе пожал плечами и прошипел в ответ:

— Что?

Бирюк вновь хлопнул себя по многострадальному лбу и, сам не веря, что говорит такое, попытался растолковать, что цацка… самая яркая. Что Отеру, что злыдням зело приглянулась. Потому что, судя по выводам дядьки, мозги и у юнца, и у мелких небыльников будто одна мать рожала. И еще много чего менее лицеприятного нашептал старый охотник тугоумному своему подопечному. Молодец слушал и внимал.

Злыдни же, что взирали на все это с высоты чудища, недоуменно переглядывались меж собой. Сокрытого в кустах бирюка они не видели и не слышали, а потому выходило так, что стоит парень, куда-то в кусты шепчет несуразицу, спорит.

— Кажись, застращали мы его слишком, — негромко бросил любитель сапог.

— Угу, крыша у теремка поехала, — согласился старшой. — По самые сваи.

Третий же ничего не сказал, так как был занят поглаживанием ушибленного затылка.

Между тем юноша все же смекнул, о чем нашептал ему дядька, хитро улыбнулся и, шмыгнув носом, крикнул:

— Э не, злыдни-запечники, так дело не пойдет. Коль вы меня припечете взглядом волшебным вашего страшилы, то от меня ж ничего не останется! Сами говорили, — он прошелся взад-вперед, явно бахвалясь. Выставил ладонь так, чтобы получше было видно всем трем пакостникам и стал загибать пальцы.

— Ни кафтана. — Первый палец сложился улиткой.

— Ни пояска доброго. — Второй палец, братец первого, юркнул следом.

— Ни сапог. — Третий последовал за двумя первыми и тем самым чуть не отправил в обморок одного из злыдней.

Отер немного подождал и вкрадчиво добавил, загибая четвертый палец:

— Ни цацки…

И золотой идолок вновь вознесся над головой молодца.

Из трех маленьких глоток братцев-небыльников вырвался то ли стон, то ли выдох, и была в нем такая смесь восхищения, страха и жадности, что Отер понял, на что намекал дядька.

Яркое, значит, самое-самое.

Обождав, пока мелкая нечисть окончательно залюбуется блестяшкой, парень кинул как бы невзначай:

— Потому и не изничтожите вы меня, но… — Он стал с ленцой разглядывать сложенные в кулак пальцы и добавил: — Могу поменяться.

— Что хочешь? — в один голос завопили братцы. — Штанцы? Коробок для трав? Топор без топорища?

— Ну-у-у, — протянул парень, возведя глаза к темному небу, будто размышляя. — Такого добра у меня вдосталь.

И вдруг он подскочил, будто его озарила замечательная мысль, хлопнул себя по бедру и с деланным удивлением выкрикнул:

— О! А давайте я свою отличную золотую цацку сменяю на вашего бесполезного страшилу. Он-то вам к чему? Селяне и так в страхе, все, что можно, вы уже стащили, а вот идолок… за такое сокровище… — Отер заговорчески подмигнул и поманил пальцем, словно желал поделиться великим секретом. Вся троица подалась вперед, чуть не свалившись с загривка чудища. — Можно выменять целую ладью сапог. Да не простых, в каких деревня ходит, а заморских, тонкой кожи, бисером вышитых, с колокольцами!

— С колокольцами… — все же собрался падать в обморок один из злыдней и лишь чудом не рухнул вниз, в кусты.

— Так что думайте, — пожал плечами Отромунд. — Бесполезный здоровяк, за которым, между прочим, наверняка уже выехали княжьи витязи, потому как навели вы тут шороху, или же…

И он еще раз для верности покрутил перед злыднями идолком.

Блеск золота отражался в глазах пакостников искрами вожделения…

— Коль это сработает, напьюсь до визга, — донесся из зарослей потрясенный шепот дядьки.

В корчме было как обычно шумно и дымно.

Воздух, терпкий от жара потных, натруженных за день тел, полнился гомоном посетителей. Сегодня в едальне нельзя было найти ни одной свободной скамьи, и казалось, что вся деревня набилась в небольшую куцую хижину. Оно и понятно — в самый разгар Подвязания коль не выпить, то сильно предков прогневить можно. Да даже если и не можно, то кто ж откажется лишний раз скрасить нелегкую жизнь добрым кувшинчиком меда.

Гудит корчма.

— Слышали, други, чем дело обернулось-то? — заговорщически склонился над столом один из деревенских — рябой мужик с битым поветрием лицом. Его приятели придвинулись поближе, скрипнув скамьями. — В Нижних Бздунах?

— Это ты про те, где якобы сам Вий объявился? — хихикнул щуплый коротыш, но тут же примолк под хмурыми взглядами остальных. Тому, кто добрую сплетню попортит, могли и зубы пересчитать.

— Якобы твоя женка к молодому лошаднику не бегает, — осадил рябой выскочку и продолжил. — Говорят, что долго чудище те округи терзало. Все окрестные деревни в страхе держало. Да только явился как-то из лесу молодец. Откуда пришел, кто таков, неясно. Да только сказал старосте деревенскому, мол, давай-ка я с бедой вашей пособлю, избавлю от Вия!

— Прямо так и сказал? Один сопляк против зла великого? — недоверчиво нахмурился чернобородый крепыш, и другие согласно закивали. Сплетня отчетливо стала тянуть брехней.

— Говорят, что чудище то одним махом всех ратников в Нижних Бздунах пожгло. У меня сестрица из тех краев… — отчего-то шепотом заговорил какой-то смуглый косарь, но рябой оборвал его:

— Не о том речь, как сказал, да как вызвался. А о том, что… получилось у него! Сладил молодец с Вием!

— Брешешь!

— Да чтоб мне помет куриный всю зиму есть!

Такое весомое заявление было принято с почтением и дальше рябого слушали, не перебивая.

— Так вот, как ушел парень тот на бой с чудищем, так и на следующий день вернулся. Да не один! Идет он, значит, по дороге к урочищу, а за ним… — Говоривший замолк, обвел всех тяжелым взглядом и закончил: — Вий!

По углу, где сидела компания, пронесся потрясенный гомон. Кто-то стал спорить, что быть такого не может, кто-то приводил доводы, что так все и было и родня есть из тех мест, кто-то просто насмехался, и быть бы скорой драке, если бы не хватил рябой ладонью по столу.

— И опять вы, други, не про то споры ведете! — гаркнул он и щедро отхлебнул из своего кувшина. Пока сказитель пил, все ждали. Промочив же горло, мужик продолжил: — Привел он, значит, Вия, словно послушного щенка, чуть не на поводке и говорит старосте: «Не будет больше чудище округу разорять, безвольное оно стало, но все же опасное. Нет у меня управы на него, не великий я колдун, чтобы заточить гадину бессмертную, а потому важное тебе поручение, голова. Ты местного князя знаешь — сведи ему Вия, пущай его мудрецы да ворожеи, что подле трона стоят, ищут способ верный избавиться от зла раз и навсегда! Да только помни, что может еще нести гибель сия тварь! А мне же далее в путь пора». Крепко наказал доставить плененное чудище в град к владыке. С теми словами и ушел, как пришел — незнамо куда и незнамо откуда. Словно и не было никогда.

Мужики за столом непонимающе переглянулись. Мол, и в чем суть?

Недобро воззрились на рябого. Негоже такой глупой историей вечер Подвязания портить. Сказитель же лишь усмехнулся и добавил:

— Одного не смекнул храбрый безымянный молодец, что власти и силы жаждал староста больше, чем боялся князя. И когда явился голова в славный град, как прибыл в палаты княжеские… Открыл он глаза Вию. Силой власть забрал! И князя… и дружину. Всех пожег.

Подавленно замолчали мужики, призадумались.

— Выходит… — вдруг задумчиво заговорил один из собравшихся. — Исполнил староста слово молодцу данное. Нынче именно князь и владеет чудищем.

И тут же получил в глаз.

За соседним длинным столом шумная, изрядно подвыпившая ватага служивых закончила горланить песню и теперь все они вопили наперебой:

— За великие дела!

— За князя!

— За князя Кривоню!

К ним уже спешил толстенький корчмарь с доброю дюжиной заманчиво булькающих кувшинов.

Лист Ведающих: Вий

Облик.

Никто из ныне живущих не видал сие древнее зло, нет нынче тех, кто помнит тот ужас, что творило оно в давние времена. Разное приписывали Вию: кто рогов множество, кто тело грузное, кто крылья рваные, обгоревшие. Где истина, неведомо. Однако в одном сходятся все сказания, одно прошло сквозь сотни веков — гибельная сила взгляда сей нечисти могучей настолько велика, что таит он до поры очи свои под запором век.

Обиталище.

Говорят, что где-то в ведунских рукописях, что не пожгли после раскола, находили знающие люди заметки, будто давным-давно великие колдуны заперли обманом древнее чудище, заковали во множество оков наговоренных, укрыли ту темницу в самых далеких и мрачных пещерах, чтобы никогда впредь не познал мир взгляда Вия, да только…

Норов.

Как и любое из древних порождений мира, не знает сие чудище ни жалости к роду человеческому, ни сострадания, потому как и не видит вовсе в них достойных существования. Так не подумает жалеть проходящий по тропе разбойник погибших мурашей из ненароком разворошенного муравейника.

Вняти.

Нипочем нельзя давать Вию надолго открывать свои очи, потому как с каждым мигом все больше сжигает он мир, саму суть бытия. Да и сам он знает то, а потому не часто поднимает крепкие веки.

Борение.

Нет знаний ни у людей, ни даже у мудрых берендеев, можно ли одолеть древнее зло. Чуждо оно миру, не взять его ни огню, ни стали булатной, ни камню крепкому. А как смогли сковать когда-то колдуны Вия, то уж давно неведомо…