Дурак. Книга 2

1. Сказ про древнее чудище Вия да смекалку молодецкую (часть 2)

Как самого умного, в дозор снарядили как раз Балябу. Во-первых, чтобы в случае чего он мог что-то прочитать, а во-вторых, потому что разнылся про сапоги. Оба злыдня вытолкали вперед братца, а сами, повизгивая от возбуждения, схоронились у самого входа в зал.

Баляба же, понимая безвыходность своего положения, лишь растерянно поозирался, вздохнул и под подгоняющее шиканье да советы Еропки и Разлямзи осторожно двинулся вперед, прямиком к неподвижному исполину.

От каждого цоканья копыт о плиты пола по залу разносилось эхо, и бедный злыдень с ужасом замирал и зажмуривался.

Но чудище крепко спало, или же дела ему не было до такой крохи, как мелкий пакостник, а потому вскоре Баляба, ни жив, ни мертв от страха, ступил под стену колец.

— Ты ента, ты там с повежливостью давай, братец! — раздался свистящий шепот двух злыдней от входа.

Едва стоявший на ножках Баляба лишь мельком отмахнулся, подергал носом, словно принюхиваясь, и залепетал:

— З-здоровяк! Эй, твое страшишество! Здрасте наше вам! — И он тут же вновь зажмурился, ожидая неминуемой расправы. Тут как бы нечисть ты или не нечисть, а коль такая махина приложит, то собирай потом ошметки своей сущности, сгребай в один мешочек.

Хоть под веками была точно такая же темнота, как и в пещере, а все же как-то поспокойнее было, поуютнее. Как под родной корягой. И в этом домашнем мраке ничего не происходило. Совсем ничегошеньки. А потому Баляба выдохнул и открыл глаза. Все было на месте — и стена колец, и цепи, и замершее чудище.

Слегка осмелев, злыдень осторожно процокал сначала в одну сторону, потом в другую. Заглянул за спину великана, обнюхал стену, плиты пола и зачем-то лизнул одну из высеченных на камнях надписей. После чего выглянул из-за одного из ржавых звеньев цепи и пискнул:

— Братцы! Так он ента, не скован. То есть, совсем не скован. Все оковы оборваны, обсыпались трухой. В конец истлели.

Два других небыльника как только увидели, что с Балябой ничего не случилось, и неведомая тварь не растерзала, не сожрала и не растоптала брата, покинули свое укрытие. Поначалу вся троица с большой настороженностью обследовала все вокруг исполина, но вскоре злыдни потеряли страх и уже вовсю прыгали по цепям, карабкались по кольцам и взбирались на само чудище.

— А можа он того? Дохлый? — брякнул Еропка. Он заглядывал во все щели между камней и явно не терял надежды найти здесь хоть какое сокровище.

— Да не, братец! — откликнулся отважный Разлямзя, который уже устроился на плече исполина и с наглостью сороки тыкал пальцем в ухо чудищу. — Жив он. Чую, как дышит. Разве что совсем не откликается.

И тут же, желая доказать свою правоту, злыдень приложил губы к многострадальному уху чудища и заорал, что было его нечистых сил:

— Э-э-эй! Истукан! Иди, ты свободен!

Голосок злыдня быстро унесся под своды и почти тут же пропал, а довольный и вконец расхрабрившийся Разлямзя окинул сверху присмиревших братьев победным взглядом:

— А! Что я говорил!

— Говорил он! А толку? — тут же начал спорить Еропка, которому, казалось, было в удовольствие идти наперекор старшому. Он привстал на копытцах, закатил глаза и заголосил, явно передразнивая брата: — Айда в чудо-пещеру, найдем там сокровища несметные, купим сапоги алые, бархатные! И где? Что делить будем, а? Пыль да камень? Да еще эту вот дуру неподвижную!

Еропка совсем распалился, подскочил к одной из цепей, что свисали с шейных оков и зло дернул за нее. Почти тут же взвизгнув от ужаса и вжавшись всем телом в стену за своей спиной, потому что чудище бесшумно и быстро повернуло голову. Нет, страшные наросты век не поднялись, не дрогнули, но злыдням попервой показалось, что тварь задвигалась сама. Стоит ли говорить, какого страха натерпелись бедные небыльники за эти мгновения. Все трое буквально оцепенели, но хуже всего пришлось, конечно, Разлямзе, ведь именно к нему повернулась башка твари, и теперь сидел он и смотрел прямо в уродливую харю, боясь даже дышать.

Миг, другой, и вновь под каменными сводами тишина. Лишь слышно как тихо повизгивает спрятавшийся за обломок цепи Баляба.

— А ну-ка, — спустя очень продолжительное время все же пришел в себя Разлямзя. Все же не зря он был старшим и самым мудрым из троицы. — Дерни-ка еще раз.

На удивление Еропка не стал спорить. Он осторожно подкрался и вновь дернул за одно из ржавых колец. Скрежет, тихий лязг, и чудище чуть подалось вперед, неслышно паря в паре локтей от пола.

— Он… он… — пролепетал Баляба и умолк, не в силах закончить мысль.

— Именно! — торжественно пропищал Разлямзя. — Братцы! У нас есть свое собственное чудище! С таким страшилищем мы ближайшую деревню мигом к ногтю прижмем! А то ишь, ворожея своего вонючего на нас спустили. Ничего, расквитаемся. Все возьмем, что плохо лежит!

— Да-а-а! — завопил Еропка и зло захихикал. Он имел зуб на деревенского волшбаря, который несколько дней назад чуть не прижал его наговором, и злыдню пришлось изрядно изваляться в навозе, чтобы избежать печальной участи. — Отомстим! И сапоги?

— И сапоги! — важно кивнул Разлямзя.

Вся троица радостно заулюлюкала, заскакала, и уже через миг братья восседали на загривке неведомого древнего чудища, прихотью судьбы лишившегося оков и разума.

— Дергай! — приказал старшой.

Цепь лязгнула, и уродливое гигантское тело поплыло прочь из залы. Пустая могучая оболочка в руках пакостников.

Деревня, что располагалась от той самой злосчастной пещеры не более, чем в одной версте к северу, жила своей размеренной непростой жизнью. Отлютовала зима, отморосила частыми дождями весна, и теперь северное лето, робкое и чахлое, кое-как силилось прогреть землю. Надо было поспешать, теплая пора коротка близ студеных вод заливов, дуют стылые ветра от вечного Хладного Океяна, уносят прочь старания светила, колеса небесного. Вот потому и в заботах были все селяне, каждый день без продыху с утра до ночи трудились-потели. Где ягод запасти, где зверя с весны уже пролинявшего да располневшего побить, где припасы сделать. Да и на полях куцых нет-нет, а кое-чего взрастет. Ну и рыба, само собой. Водный промысел, почитай, все урочища вдоль многочисленных рек да озер кормит. Всем хватит. И на студеную пору засолить, и на торжищах южнее сторговать аль сменять. На муку или сапоги новые.

Сновал люд по заботам своим, суетились, будто мураши-трудяги. Голосила малышня босоногая, галдели бабы, выбравшись из изб по хозяйственным делам, хоть чуток солнышку бока подставить, кряхтели на завалинках седобородые старики да ворчуньи бабки, удалецки гыкали молодцы, бахвалясь друг перед другом в дурнине, кто тяжелее бочку в амбар вкатит да молчали хмуро стражники в дозоре подле частоколов. Последним бдить особливо надо было, хлеб свой отрабатывать. В любой момент ведь могут или мертвяки полем пойти, или какая упырица попробовать за дитем малым пробраться. Так что и взгляд их был хмур, и брови насуплены, и копья востры.

Дом он охрану любит.

И восседал у своих хором куцых староста Кривоня, щурил глазки от лучей ярких, причмокивал влажными губами да прятал в куцых усишках гримасу раздражения. Недоволен был голова, вечно недоволен. Хоть и занял сей важный пост он лишь год назад, приняв деревянный обруч власти от умирающего верховодца, а все ж быстро пресытился он своим назначением. Хотелось ему большего, подвигов хотелось, славы! А много ли соберешь, когда вся твоя вотчина с десяток подворий да дюжины храбрецов с деревянными кольями, что они гордо именуют копьями? То-то же. А дух Кривони жаждал чего-то… былинного! Да только где взять-то…

Всем ладная была деревенька та, не лучше, не хуже многих других, раскиданных на бескрайних просторах Руси Сказочной, кроме одного. Выпала недоля урочищу сему несколько дней назад изгнать злыдней-приблуд. Мало ли пакости всякой водится да блуждает, а эти вроде и не самые гнусные, ну подерутся с домовыми, ну опрокинут ведро с удоем, да только ворожей местный взбеленился. Уперся бараном — гнать, мол, надо негодников. Изводить! Ну так вещий человек, ему виднее. Спорить никто не стал. Вот и погнал ретивый волшбарь небыльников, да так рьяно, что только копытца злыдневы сверкали да визги раздавались. Вымели нечисть приблудную и позабыли.

А зря.

Потому как от пещеры, прозванной давно меж селян лютой, к деревне шла та самая недоля. Летела, парила, восседая на загривке огромного уродливого чудища.

Вот-вот в ворота постучит.

— Ух, братцы! Вот сейчас мы и сведем счеты-то, шишки-елочки!

— Покажем людишкам, как всяких ворождунов спускать!

— Со всех сапоги…

— Да угомонись ты!

— Ты это кому кулачишко под нос тычешь, а?

Сыпятся тумаки, врезаются костяшки в оскаленные пасти, впиваются кривые зубы в длинные уши, лупят частой дробью копыта… Или, говоря на языке злыдней, проходит мудрое собрание в теплой, братской обстановке. И нет никакого дела той твари, что парит по дороге, что на ее спине устроили возню да дебош три небыльника. Летит себе наугад, в ту сторону, куда цепью дернули.

Один пыльный поворот, другой, вот и показались из-за холмика, поросшего цветастым северным разнотравьем, верхушки частокола. Злыдни как по гудку горна перестали дубасить друг друга и расселись чинно, мирно, как ни в чем не бывало. Еропка, уже изрядно навострившись управлять чудищем, дернул за ржавое кольцо, правя к воротам урочища.

— Устроим шороху! — довольно просвистел Баляба и осторожно проверил, не шатается ли подбитый зуб.

— А енто, — вдруг спохватился задира Еропка, — а как страшила людев-то поколошматит? У него ж, поди, всю башку отбило, сами видите, что в черепушке теперь явно пусто, в теремке-то.

И он выразительно постучал кулаком по макушке чудища. Двум братьям даже показалось, что они и впрямь расслышали негромкий гул внутри уродливой головы.

Примолкли. Призадумались.

Пока тварь на немалом ходу, словно печка-самоходка, неслась прямиком к проходу в селение. Уже бегали по частоколу приметившие приближение неведомой напасти стражники, затворяли ворота, крепили засовы. Загудел тревожно горн, оповещая народ о скорой беде, заголосили где-то за пределами бревенчатой ограды мужики, завизжали бабы, заплакали перепуганные суматохой детишки.

А злыдни все думали, чесали синюшные лысины, морщили лбы.

Чудище даже и не думало останавливаться. Там, где любая разумная гадина охолонулась бы, попробовала силушку аль грозиться стала, эта махина просто-напросто снесла своей тушей и ворота, и часть частокола вместе с пристроенными к нему дозорными лестницами, погребя под ними пару замешкавшихся стражников.

— Так енто! — воссиял вдруг Разлямзя, в очередной раз доказывая свою мудрость. — Вы, братцы, его видели-то? Страховидло ж такое, что от одного вида все разбегутся и…

Стрела просвистела совсем рядом с головой гордо голосившего старшого, оцарапав ухо и обдав ветром. Злыдень перепуганно пискнул, съежился и зарылся в нечесаные лохмы великана. Который на тот момент уже замер прямехонько посреди селения, не долетев до капища пращуров каких-то два десятка локтей. Остановили ли его силой своей предки или же Еропка ненароком дернул цепь, то никогда уж не будет доподлинно известно. Да и кому оно надо.

Вторая стрела вонзилась прямехонько в щеку чудища, ушла в мягкое тело чуть ли не до оперения. А злыдни с ужасом взирали, как от развалин ворот в них целят из тугих луков. Только и успела троица, что схорониться за могучей спиной исполина, как воздух наполнился жужжанием доброго десятка стрел. Оно-то понятно, что злыдню урону сильного не будет, а все же неприятно. А уж если наконечник железный, то жечься будет с полгода, коль не больше. Нет уж, лучше схорониться. Так и замерли братья, повиснув на цепях и зажмурившись, пока все не стихло.

Выглянули из-за плеч великана.

И лишь единый стон отчаяния вырвался из трех маленьких кривых ртов.

Поняв, что стрелы не наносят невиданному чудищу никакого вреда (тело твари было истыкано так, что напоминало теперь разрядившегося в гусиные перья ежа), люди ринулись в рукопашную. Точнее, очень осторожно и неспешно окружали никак не реагирующего урода.

Выставили копье.

Шли.

Еще миг, другой, и вонзятся острые стальные жала в брюхо, порвут плоть…

И тут злыдни, не приученные к ратному делу, не знающие военной выучки, сдали. Все трое истошно завопили, заголосили и стали носиться взад-вперед по телу чудища. От страха они не знали, куда деваться, как спасаться, но и просто так покидать свою недавно найденную ездовую страшилу боялись. Так и метались беспорядочно, сталкивались друг с другом, цеплялись за цепи и оковы.

— И как? — запыхавшись, верещал Еропка, мимоходом отвешивая тумаков старшому. — Перепугались людишки? Навалили теплым в портки? Что теперь делать, а? Думай, ты, как его… А-а-а, чтоб тебя.

Стражникам оставалось не более пяти-шести шагов, когда голосящий Еропка запнулся в очередной раз за одно из ржавых колец, покатился кубарем назад и, чтобы не рухнуть в площадную пыль с этакой высоты, ухватился за уши чудища, потащил на себя.

И в этот самый момент буркала твари открылись.

Взметнулись вверх, собрались в частые складки уродливые наросты на веках, сложились на лбу в морщины, глянули на свет белый бледно-желтые огни глаз, что веками таились в плену…

Сельские стражники даже не поняли, что случилось.

Просто все они, те, кто шел полукругом на бой с тварью, вдруг испарились. Осыпались мелкой гарью на сухую землю. Все, кто был, кто остался сражаться, а не сбежал в ближайший лес с бабами и детьми, теперь развеялись, подхваченные налетевшим ветерком.

Никого.

И ведь чудо дивное — не было ни пламени горячего, ни волшбы, ни даже черных молний, коими любят умруны-ератники бить… Нет. Просто там, куда взглянула тварь, нынче не осталось живых.

В гробовой тишине, разом опустившейся на онемевшую деревню, Еропка медленно отпустил уши урода. Веки медленно наползли обратно, скрывая под собой смертельный взгляд. Парит чудище над землей, так и оставшееся безучастным ко всему.

— Вот… это… — сдавленно пролепетал ошарашенный Разлямзя. — Да вы представляете, каких мы дел наворотим с этакой лютостью? Это же…

Он задохнулся от возбуждения, схватил за щуплые плечи братьев и затряс их:

— Это же! Мы так сможем кошмарить не одну… а две, нет, три деревни!

— Брешешь! — недоверчиво скривился Баляба.

— Да чтоб мне на кикиморе жениться! — взвился разволновавшийся не на шутку старшой. — Ты видел, чаво эта страховидла с людями понаделала? В пылюку в один миг! Ух, заживем! С трех деревень будем дань трясти!

Еропка, который тоже уже начал прикидывать возможный барыш, закивал и захихикал:

— Да, дело говоришь, братец! Голова! Мы на чудище приезжаем, человечки по лесам да полям словно мыши, а мы бери, что хочешь! А, Баляба, смекаешь?

Но прижимистый Баляба только вздохнул и, сокрушенно махнув лапой на разлетающиеся горстки пепла, пробормотал:

— Столько сапог загубили…

Озерцо, тихое и спокойное в это время города, замерло недвижной гладью по правую руку от путников. Казалось, оно поглотило в себя синее небо, пушистые, словно пух, облака, и даже само светило решило ненадолго остановить свой путь и охладиться в свежей воде. Вон, лежит теперь на дне, разомлело.

Впрочем, два человека, что шли по крутому берегу, совсем не обращали внимание на причуды природы. Оно и понятно — таких вот озер, речушек и просто заводей на их пути попадалось за последнюю неделю невиданное множество. Тьма, как любили выражаться гусляры-сказители, желая подчеркнуть неисчислимость чего-то. И вот эта самая тьма уже мало трогала путников и даже порядком поднадоела, потому как заместо привычного на югах прямого пути приходилось им постоянно то обходить какую-то водную преграду, то переправляться вплавь, то искать брод. И дня не проходило, чтобы не нужно было лезть в не по летнему студеную воду. Так что коль хочется солнышку ясному резвиться, пусть плещется, а мы уж как-нибудь бережком-краешком.

Сочная трава, мелкая в этих краях, больше похожая на ворс, мягко шуршала под ногами. В воздухе носилась пыльца от пушистых дикоцветов, уже кое-где красовавшихся сизыми и желтыми цветками. Редкие леса полнились щебетом птиц, да и все вокруг словно было утопало в звуках жизни. Хорошо, ладно. Так и не подумать, что под любой корягой мог валяться до поры заложный покойник аль шляться где мертвяк, оставшийся от сгинувшего лесника.

«Диковинно это, конечно, — думал Отромунд, вскарабкиваясь на очередной валун и стараясь уцепиться за густой ковер мха. — Сколько говаривали старики, мол, раньше все по укладу было, что для дурной нежити и порядки свои были, и время ночное, что даже самые злющие упыри да вурдалаки норовили поскорее убраться в свои схроны с первыми лучами солнца. Я вот сколько раз себе такое пытался вообразить, а никак не могу. Мрачно, жуть. А мертвяк он что, особый какой-то? Сколько раз видел трупарей и посреди желтых полей, и в сочных зеленых дубравах. Их же ж наоборот среди такой пестроты и видно лучше, и рубить сподручнее. Эх, нагоняли небось страху седые ворчуны, вот и всех делов…»

Думал такое и брел себе дальше, утопая в податливом мхе.

Дядька, что шел следом, тоже о чем-то помышлял, да только туманны и расплывчаты были думы его даже для самого бирюка.

Края волотов они покинули с первыми по-настоящему теплыми деньками, почти весь остаток весны проведя по ту сторону заливов. Каменные исполины больше не норовили сгубить мелких людишек, да и вообще, казалось, потеряли всякий интерес к ним. Видать, крепкой была порука мертвой богатырши. Хоть и младше по крови была поляница, а все ж, по всему видать, давно сыскала уважение. Дни тянулись бесконечной однообразной чередой, и юноша с дядькой все больше проводили иль за праздными делами, иль за ленивыми рассуждениями о дальнейшем нелегком пути. И лишь вечером, после того как горящее колесо светила закатывалось за далекие холмы, садились они на облюбованной полянке средь валунов и долго, порой до самой зорьки, беседовали с Марьей. Многое рассказывала поляница путникам, про времена древние, про битвы славные, про вещи чудесные да ворогов невиданных. И потому, как пришла пора собираться в путь-дорогу, было в котомке знаний странников немало поклажи.

Прощались с богатыршей скупо. Неуклюже ударили по рукам, пожелали друг другу благ да доли славной и разошлись. Не мог уразуметь Отер, отчего могучая воительница так задержалась в северных землях вместо того, чтобы идти свою месть вершить, а в то, что ради них — никак не верилось. Никто они ей, чтобы свой путь о колено ломать. А все же…

Волоты, знамо дело, не провожали их вовсе, а может даже и не сразу обнаружили пропажу двух людей, ну да чуры с ними, с этими глыбами. Унесли ноги, и ладно.

Пока шли к заливам хладным, пока ладили плот сносный да правили к родным берегам много думал юноша, доведется ли еще свидеться с девой поля, еще повести беседы тихие. Было в этой неистовой мертвячке что-то такое… то, что не каждому выпадет. Словно приоткрывал ты завесу былого, заглядывал сквозь века. Без прикрас, без словоблудия гусляров да без домыслов стариков, а напрямки. И было от этого внутри одновременно и тоскливо, и сладостно.

Поначалу Отер даже думал записывать что из сказаний Марьи, дабы потом, как доведется вернуться в Опашь-острог, перед тятей знанием сокровенным похвастаться да старикам нос утереть, мол, не так все было, дурни седовласые. Собирался, да только дядька лишь глянул искоса и хмыкнул:

— Брось. Не поверят. Засмеют. Или того хуже…

И парень как-то сразу понял, согласился. Слишком хорошо он знал, как толпа может аукнуться на то, что в привычный их быт не вписывается. Так что уж лучше сами послушаем, на ус помотаем.

Дорога складывалась ладно. Лето, молодое северное лето, баловало теплом, чтобы почти тут же извести мошкарой и гнусом. Как говаривали у них в остроге — одной рукой по макушке гладит, а другой на лапти гадит. Вот прям в самый раз присказка оказалась.

На восток был путь неблизкий. Именно там и стоило по словам Марьи искать хоть какой след неведомых полканов. Пробираться решили через чащобы аккурат между Вьялищем и Ладославом, дабы и в болота бескрайние не угодить и крюк не давать в сотню верст. Да только кто ж знал, что здесь заводей этих проклятущих пруд пруди…

— Глянь, дядька, — Отер вдруг придержал рукой наступающего сзади бирюка. Кивнул вперед. — Столбик-домовинка. На отшибе. Видать, урочище какое неподалеку.

Молчун лишь коротко кивнул и прищурился, внимательно разглядывая куцую деревянную крышку, приколоченную к деревянной палке, что торчала из земли.

— Коль по следам ягодников пойдем, то прямиком к деревеньке и выйдем. Айда? — И, поймав на себе недоверчивый взгляд дядьки, юноша хмуро добавил: — Ладно тебе, век вспоминать теперь будешь. Подлатаем одежу, передохнем в уюте и дальше в путь. От твоих ягод у меня уже гузно свербит.

Парень вдруг как-то ласково, с легкой тревогой глянул на бирюка и добавил, потупившись:

— Да и тебе поберечься надо. Не малой, поди, чтоб по лесам гасать.

И не дожидаясь ответа оторопевшего от такого поворота дядьки, Отер ловко заскакал по мшелым кочкам, выискивая верное направление.

Не прошло и часа, как меж деревьев показался частокол урочища.

Отромунд и дядька медленно брели по главной улице. То и дело оба озирались по сторонам и после озадаченно смотрели друг на друга. Оно и понятно — урочище, в которое они вошли четверть часа назад, выглядело странным. Не окликнули их от задних ворот, к которым они вышли прямиком из лесу, не остановили дозорные на боковых проулках. Да даже не окликнули вездесущие бабы и не обступила любопытная ребятня. Однако ж при этом деревня не выглядела заброшенной. Не покосились плетни, не обветшали постройки, да и подле идолов предков лежали свежие подношения. И, тем не менее, никого. Хотя путники сразу приметили, что следят за ними — вон у крайней избы приоткрылись и сразу захлопнулись ставни. Еле скрипнули широкие двери овина, и там, в тени блеснули влажно чьи-то глаза. Прошуршал кто-то невидимый в кустах, потревожив вездесущих воробьев. Люд здесь был, да только отчего-то не спешил нос на улицу показать.

— Диковинно как-то, — пробормотал Отер, на всякий случай положив руку на рукоять верного ржавого меча. — Что за прятки? Кто ж так народ напугал?

Вместо ответа дядька только коротко кивнул в сторону пузатой избы, судя по количеству крынок на заборе и каменной арке входа — местной корчмы. Мол, самое лучшее — там узнать.

— Дело говоришь, — парень растянул рот в улыбке. — Заодно и горло промочим. А то я доброй браги с самой весны не пил. У волотов этих пойло такое, что глаза на лоб лезут. Из чего только они его варят…

И оба спорым шагом двинулись в сторону питейной хижины.

Когда они уже миновали калитку и почти протиснулись в дверь, дядька вдруг тронул плечо юноши и чуть развернул того вбок. Парень долго смотрел через главную площадь, туда, где у самых дальних подворий виднелись главные деревенские ворота. Точнее то, что от них осталось. Раскуроченные бревна валялись на добрых двадцать шагов вокруг, остатки ставен и засовов раскинулись на обломках частокола, и груда мелкой щепы устилала вытоптанную землю.

— Видел, — негромко бросил Отер, хмурясь. Он не переставал чувствовать на себе десятки пристальных, внимательных взглядов, и это начинало порядком раздражать. — Говорю ж, неладное здесь что-то.

И путники нырнули в душную темноту корчмы.