Дурак. Книга 2

3. Сказ про кощеевичей подлых и смерть близкую (часть 1)

Под ноги ложился путь на восток. К границам земель русских, что соприкасались с Ржавой Степью.

Веками рыжие бескрайние дали вновь и вновь выплевывали на родные просторы то дикарей-кочевников, то псоглавцев беспощадных, а то и другую погань лютую. Из раза в раз лилась кровь людская, полыхали пожарища, взмывал к небу крик боли и отчаяния. И неустанно собирались в кулак мужи крепкие, били ворога да гнали обратно в сухие травы, чтобы через какое-то время…

Дорога Отера и дядьки протекала, словно река. То тихая и спокойная, то стремнинная и бурная. А где и с потаенными заводями гиблыми. Попадались им мертвяки-шатуны, коих немало приходилось рубать до зазубрин на клинках. Уходили они оврагами близ Ногут-болот от разбойничков-бродяг, лихих людей, что сбивались в ватаги, прячась от гнева князей за проступки свои душегубские. Харчевались с встреченными дружинниками, что направлялись по указу воеводы какую-то невидаль дивную в болотах извести. Дело привычное, рутинное. Столько всякого после раскола повылазило, что на наш век хватит да еще и внукам останется. Ручкались с лешачками из куцей чащобки, что приютила их от страшной грозы. Поделились гостинцами с небыльниками без утайки, а потому провожали путников, как родных. Переправлялись через бурную летом Россу, едва не утопнув в стремнинах на самодельном плотике, а после, мокрые и злые, тут же насилу отбились от волков. Добирались от деревни до деревни дневными переходами, ночевали в лесах да рощах.

Каменистые окрестности постепенно сменялись сначала привычными полями да чащами, разбросанными всюду, словно горсти семян, а там уже постепенно стала природа покрываться золотом жухлых трав и широкими, от края до края, равнинами. Болота уступили место озерцам, а те чахлым ручейкам и редким в жаркую пору запрудам. Привычные урочища с зубастыми частоколами теперь выглядели как небольшие деревянные крепости. Не доверяли здесь просто тесаным бревнам да воротам хлипким, а потому каждое селение имело и ров крутой, и мостки, что вели к крепким запорам да башням высоким. И очень быстро приметили путники, что стали как на отмер переходы между деревнями такими быть не больше дня светлого пути. Сразу видать, что суровая тут была жизнь, в постоянном ожидании недруга.

Отер, который впервые оказался в этих краях, только и делал, что дивился да восхищался. Все ему было любо да в новинку — от плодов невиданных до быта местного. Этим, надо сказать, он порядком докучал не только дядьке, но и всем встречным, суя свой нос чуть не в каждую крынку, в каждое оконце. Пару раз даже едва не был за такое бит хмурыми крепкими парнями, а то ишь вынюхивает, псячий лазутчик. Хорошо хоть отбрехался, выкрутился. Или же простодушная улыбка и взъерошенная шевелюра немного охолонули излишне бдительных мужиков. Не суть, главное, что пронесло.

Такими вот переходами да мытарствами близился их путь к Емшан-острогу. А от него уже седьмицу пути до границ. Рукой подать, если разобраться.

Топали по сухой дороге белесые от пыли, порядком стоптанные сапоги. Вздымали с каждым шагом вверх крученые смерчики. Оставляли позади версту за верстой. Отер, давно стянувший с себя даже рубаху и повязавший ее прямо на макушку, в очередной раз заслонил рукой глаза и прищурился на солнце:

— Эко палит, дядька! — недовольно произнес он. — У нас такого нет, конечно!

Бирюк не остановился и даже не обернулся, лишь хмыкнув что-то такое, что, по-видимому, означало: ты говорил про то уже четверть часа назад, а до того еще… и еще. А про «у нас такого нет» так вообще про каждую корягу вопишь. Топай уже!

Юноша хихикнул на злобства спутника, утер пот с лица, поудобнее поправил перевязь со скрученной поклажей и поспешил за удаляющимся по тропке дядькой.

— Я вот думаю, — опять завел он, поравнявшись с пестуном. — Вот придем мы к этим степям и что? Встанем и будем кликать неведомо кого? Или бродить, пока не сыщем полканов? А коль и так, то как на разговор душевный выйти, а не копьем сходу в глаз получить? Как меч вытребовать? Ох, дядька, чем дольше я кумекаю, тем больше вопросов.

Бирюк только вздохнул и закатил глаза. Эту беседу за время их пути они начинали не раз и не два. Снова и снова Отер приставал к опытному соратнику с расспросами, прикидывая и так и эдак расклады. И каждый раз выходило так погано, что оба останавливались на заветном «доберемся, а там разберемся!», чтобы через день-другой молодец вновь принимался поднывать. Со скуки он это что ли? Так забавно вроде шли, ни хлопотами, ни передрягами не обделенные. А вот поди ж ты.

Дядька, порядком притомившийся от перемалывания из раза в раз одной и той же муки, давно плюнул на все и лишь вздыхал да бормотал себе под нос самые отборные ругательства. Хоть и дурное дело впустую браниться, так пращуры в свидетели, этот малой любого до гневного слова доведет.

Поле кругом да выцветшая синева неба над головой.

— Как придем в Емшан-острог, — юноша не мог долго молчать, а потому не прошло и получаса, как он заговорил вновь, — сразу в торговые ряды. Тятя сказывал, что в этих краях купеческое дело диво дивное. А уж как цены сбивают, как спорят. Да и в баньку бы. После такого пути-то. У меня песок дорожный и на зубах скрипит, и в волосах уж как родной, и… В самых разных местах, в общем.

Ничего не ответил дядька, только продолжал монотонно топать вперед.

Пылит дорога, льет на сухие поля жар солнышко.

— Все-то мы с тобой, словно куры в ощип, лезем на рожон, — не унимался молодец, звонко хлопая по плечу, дабы прибить падкого до вкусного тела слепня. — А надо б по уму!

Бирюк невольно хохотнул так, что забрызгал клочковатую бороду. Утерся и покосился на спутника. Прикинул, не припомнить ли недотепе, с каким планом давече ходил он на Вия, и как только милостью пращуров или дуростью злыдней решилось все благополучно? А, ну его. Все равно лишь глазами похлопает да не усвоит. В одно ухо влетит, покружит по пустому чердаку, да и в другое вылетит. И потому дядька лишь сплюнул в накатанную колею.

Парень внимательно проследил за крутой дугой, что проделал плевок прежде, чем превратиться в свалявшийся комок грязи, и поучительно сказал:

— Негоже почем зря плеваться, дядь! Сам знаешь, дурное то.

— Поучи еще, — не выдержал тот, но осекся и замедлил шаг. Стал внимательно вглядываться вдаль.

Остановился. Прикрыл козырьком ладони лоб. Нахмурился.

— Что стоим, кого ждем? — хихикнул вставший рядом Отер и почти сразу замолк, став серьезным.

Среди бескрайнего поля выцветшей травы замер конный. Был он далече, почти на самом краю, там, где равнина уходила за уклон, но все же разглядеть его силуэт в ясный солнечный день не составляло труда. Лошадь не шла, трусила, а склонила голову и спокойно жевала дичку. Не было ей дела ни до случайных путников, приметивших ее, ни до наездника на собственной спине. А вот Отеру и дядьке разом тот показался странным. Было в нем что-то неестественное, исковерканное. Не сидят так в седле. Да и голову склонил почти к гриве, руки свесил…

— Недобро, — хмуро бросил юноша и на всякий случай потянул из-за веревки меч. В этот раз дядька и не думал спорить с юнцом, а лишь поудобнее перехватил копье, и оба они неспешно, настороженно двинулись вперед.

Понимая какой-то внутренней чуйкой, что дело тут не ладно, окликать конного не стали. И с каждым шагом, что приближались они к неподвижному всаднику, видели все яснее, что и не дозвались бы.

На лошади сидел мертвец. Точнее и не сидел вовсе, а был водружен кем-то в седло да примотан петлями так, чтобы не завалиться. То, что поначалу приняли они за понурую позу, оказалось запрокинутой головой, потому как располагался несчастный на лошади задом наперед, спиной к загривку. Из груди его едва видное даже вблизи торчало обломанное древко копья, топорщилось темной щепой. Кровь, уже густая, измарала всю рубаху мертвеца, пропитала портки и ликими тягучими брылями свисала с седла и крупа лошади. Порой какая-то темная капля все же срывалась и плюхалась в дорожную пыль, где уже собралась грязная жижа.

Дядька стал обходить продолжавшую жевать лошадку с одного края, потрепал ее по жесткой рыжей гриве и кивнул парню, указывая на покойника. Отер только согласно вздохнул, без слов понимая, на что указывает бирюк. На лбу несчастного был криво вырезан знак — похожая на куриную лапку закорючка. Заветное письмо умрунов. Но и без того понятно было, что-то было проделки кощеевичей. Всем и каждому известно, что часто любят потешаться приспешники Пагубы над своими жертвами, а одна из забав убиенного привязать задом наперед к седлу лошади да отправить ее в путь. Мол, гонца посылают живым. Страх навести на окрестности. Да и веселым им кажется, когда мертвец скованный, как вернется, будет скакать на перепуганной от такой ноши клячи и выть дико. До тех пор, пока не поймают его да не изрубят.

— Кровь еще не спеклась крепко, — шепнул юноша, оглядывая бедолагу. — Значит, недавно зло свершилось. Деревню разорили какую или…

Вместо ответа дядька, уже обошедший лошадь, только коротко свистнул. Гляди, мол, вот и ответ тебе.

Внизу, по уклону поля с небольшого подъема, на котором стояла кляча с покойником, стоял обоз. Точнее сказать, даже целый караван. Телег с десять, не меньше. Широкие, крытые. Судя по всему, то ли переселенцы, то ли беженцы. Такой ватагой только всем урочищем с постоя снимаются. Может от междоусобицы князей спасались или от мора какого, да только… не спаслись. Даже отсюда, с полверсты, было можно различить множество тел, распластанных тут и там. Валялись они везде, у телег, в высокой траве, на дороге. Не пожалели даже скотину, запряженную в обозы.

Прохладным вдруг показался солнечный день Отеру, зябким.

Встал он рядом с дядькой и долго оба взирали на страшное побоище. Юноша все втайне хотел углядеть, уцепить хоть малейшее движение, или чтобы донесся до них слабый стон, чтобы сорваться с места, спешить, что-то делать, помогать тем, кому можно помочь, но…

Колышется жухлая трава, треплет сухой ветер белоснежные навесы телег, лежат темными пятнами покойники.

— Спуститься надобно, — хрипло сказал молодец и попытался сглотнуть густой ком в горле. — Обрядить мертвецов, иначе в ночь вон сколько нежити встанет. Или того хуже. Пошли что ли.

И он на подгибающихся ногах запылил по полю вниз.

Дядька взял под узды кобылу и двинулся следом. Коль обрядить, то всех. Не заслужил конник такой участи.

Лошадь, недовольная тем, что ее оторвали от вкусной травы, всхрапывала и фыркала.

Это было страшно.

Нет, Отер и раньше видел на раз смерть, все же не в палатах под попечительством мамок-нянек рос да жизнь проводил. Разное бывало. Кого мертвяки порвут на покосе, кого балкой прибьет, а кого и ладьей в шторм сорвавшейся о пристань раздавит. Но теперь…

Молодец медленно брел вдоль покосившихся телег и чувствовал, как с каждым шагом внутри него что-то отмирало, ломалось, покрывалось частой сеткой трещин. Как где-то там, где горело нутро ведогня, растерянно озирался по сторонам былой веселый и разудалый юноша, как отодвигал его в сторону другой он, смурной, с тяжелым взглядом и вечно проложенной глубокой складкой меж сведенных бровей. Подвинься, мальчик, прошла твоя пора. Потому что не выдерживало сердце простого острожного повесы того, что представало перед глазами вокруг. Не могло вынести.

Тела, кругом тела.

Никого не пожалели супостаты. Лежат вповалку старики да бабы, девки да детишки малые. И чудится Отеру, словно наяву видит он, как метались люди, старались спастись от внезапного нападения, силились бежать кто куда аль спрятаться. Да только никому уйти не довелось.

Вот лежит, раскинув широко руки молодой парень, наполовину скрывшись под одним из обозов, и показаться может, будто отдохнуть он прилег, спрятался в тени от солнца жаркого, если бы не темное расплывшееся далеко пятно почти черной крови под ним, да не голова, что валяется у колеса. Глядит в небо широко распахнутыми мутными глазами.

Чуть дальше в песке девочка, дюжина годков, не больше. Свернулась клубком, замерла, прижав к себе соломенную куклу. Прикрыл ее, силясь укрыть, заслонить собой, щуплый старик в дорогом алом плаще, видать староста или купец, да только обоих пронзило длинное копье. Пригвоздило к земле.

В высокой траве лицом вниз распласталась девка молодая в льняном длинном сарафане, коса русая, толстая, канатом корабельным вдоль тела лежит. Торчат, ощерившись грязным опереньем на небо, стрелы. Не дают девке подняться, пришили к полю. И дальше, дальше…

Все они, изрубленные, разодранные, истерзанные окончили здесь свой путь.

Судя по всему, прав был дядька — переселенческий обоз был. Вон, полно нутро каждой телеги скарбом да пожитками. Ломятся от коробов да сундуков борта. Никому уж не пригодятся.

Потому как тем, кто устроил такое зверство, нет дела до мирских благ, до уклада человечьего. Движет ими только жажда зло вершить, да так о себе славу черную оставить и Пагубе угодить. Кроваво и жестоко расправились умруны с несчастными, вдоволь порезвились. Шел Отер вдоль дороги, тела огибая, и видел, что с теми, кого сразу не убили, потешились вдосталь. Страшно уходили люди…

Страшно.

— Это… как же, дядька, — одними губами прошептал Отер. Он все пытался проморгаться, тер глаза и негодовал от мешавшего ветра, и все не мог уразуметь, что ни при чем здесь воздушный гуляка. Просто глаза его застилали слезы, катились по запыленному лицу, оставляя борозды, ныряли в бороду. А он все моргал и брел дальше, не замечая собственных рыданий.

Бирюк молча следовал за ним. Старый охотник был мрачен и подолгу останавливался то возле одного тела, то возле другого. Всматривался в застывшие лица. Будто родное что искал.

Жуткое побоище, среди которого оказались путники, выглядело каким-то чужим, неуместным среди яркого дня. Ласкало золотыми лучами поле солнышко, щебетали где-то в травах невидимые пичуги, жужжала неуместная в полдень мошкара… или это уже мухи слетелись на мертвую плоть, почуяли поживу.

Скоро и воронью быть.

Они еще долго бродили среди мертвецов. Без цели, без слов. Ни юноша, ни дядька сами себе, наверное, не смогли ответить, зачем оба замирали над павшими, склонялись, гладили волосы покойников. Что-то внутри требовало этого. Так прощаются навсегда, не пытаясь сдержать в себе тоску и печаль.

Так было надо.

— Пора бы, — буркнул дядька негромко, однако парень, стоявший от него шагах в двадцати, расслышал. Или просто угадал. И впрямь, поспеть надо было до заката, связать мертвецов, сковать, потому как первая ночь возвращения неотвратимая, когда неприкаянный ведогонь оборотиться в тело захочет. Оттерпеть, сдержать нежить свежую, а там уж обрядом кого присмирить, а кого и железом.

Беда бедой, а сработать то надо было без промедления. До вечерних сумерек хоть еще и далече, да только и хлопот тут не на один час.

Отер кивнул коротко и пошел к одной из телег искать веревки. Уж в такой поклаже точно что найдется. Вдруг под одним из пологов что-то шевельнулось, заворочалось, и юноша с радостным замиранием сердца подался вперед. Неужто кто сумел укрыться, спастись?

Сунулся под навес, хотел было крикнуть радостно, но тут же отпрянул и повалился, споткнувшись о чье-то тело. Дядька был уже рядом, поняв все мгновенно. Выставил одной рукой копье вперед, другой же силясь поднять за шкирку молодца. Как кутенка.

А из-под полога выползала тварь.

Упырь был явно сыт, а потому передвигался с ленцой, медленно переставляя уродливые руки и ноги. Походил он на громадного мизгиря, весь скрюченный, сгорбленный. Безобразное, когда-то человечье лицо его, скалилось застывшей хищной улыбкой, красуясь кривыми острыми зубами. В мутных белесых глазах не выражалось ничего. Нежить облизнулась и, склонив голову набок, стала рассматривать новую добычу.

Видать, умруны, натешившись, ушли да позабыли одного из своих приспешников, или же дикий какой упырь уже успел учуять мертвечину и явился попировать? Однако размышлять о таком сейчас было недосуг. Тварь в телеге хрипло засипела и издала несколько гортанных страшных звука, и почти сразу же откуда-то вылезло еще несколько трупарей. Были они все словно братья первого, такие же перекошенные, жуткие, в грязном тряпье, что когда-то было погребальными одеждами. Они не спеша, словно нехотя, вылезали из-под телег, появлялись из-за туш загубленного скота, выглядывали из нутра телег. Странно было, что Отер и дядька пробыли здесь уж никак не меньше получаса, а не слыхали ни чавканья, ни шороха. Да и сами упыри не спешили накинуться на беззащитных странников. Обожрались?

— Кажись, дичка, — обронил коротко Отер, что уже не без помощи дядьки был на ногах и поводил теперь мечом то в одну, то в другую сторону, стараясь держать в поле зрения наползающую нежить. — Кощеевичи, что здесь орудовали, своих мертвяков-то увели. Сам видел, что зверствовали и копьями, и луками аль самострелами. Значит, оружная нежить была, а эти вон, все когти в кровище.

Бирюк только согласно хмыкнул. Коль среди бед выбирать, то да. С дикими упырями, да еще и сытыми, сладить гораздо легче, нежели под Волей умруна-колдуна. Да и наберется их здесь не более десятка.

— Изрубим погань! — зло прорычал молодец, в котором горе теперь переплавилось в гнев, и заодно было, на ком его выплеснуть. — За людей добрых отомстить!

И с этими словами парень ринулся вперед, да так, что даже дядька, матерый вояка, запоздал.

Первого упыря Отер буквально сшиб с телеги, с наскока воткнув ржавый меч в оскаленную пасть. Клинок вошел чуть не по самую рукоять, и широкое лезвие почти раскроило башку нежити надвое. От такого удара тварь опрокинулась, покатилась кубарем по земле, брызжа во все стороны черной жижей. Замерла шагах в пяти от обоза, застыла исковерканной тушей.

Юноша же даже и не думал останавливаться. Не было сейчас ни науки ратного дела, ни холодного расчета при сражении супротив многих врагов, нет — им двигала только жгучая, бурлящая ярость. Потому что он ясно видел между жутких упырей их жертв. Простых людей, которым выпала недоля повстречать черные силы на своем пути.

— Что ж, погань, тут вы рядом и поляжете! — шипел Отер, продолжая свой бег. Теперь он размахивал мечом над головой и нимало не заботился ни о защите, ни о собственной безопасности. Влекомый жаждой расправы, рвался он вперед, забыв обо всем. Проводив взглядами своего сородича, упыри протяжно завыли хором и разом кинулись на нежданного врага. Опасного врага.

Они встретились подле большой покореженной телеги, что, накренившись, наполовину повалилась в колею. Отер без устали рубил налево и направо, с неистовой силой прорубая мертвую плоть нежити. Он уворачивался от мечущихся кривых когтей и клацающих зубов. Пару раз твари все же задевали его, разрывали рубаху, рассекали кожу, но молодец совершенно не обращал на это внимания. Весь в крови, своей и чужой, он был поглощен битвой. Он сек и сек, но силы были неравны.

Однако ж там, где не поспевал верный меч, почти тут же возникало знакомое копьецо. Железное длинное жало с хищным свистом проносилось почти рядом с парнем, на миг утопало в гнилой плоти ближайшего упыря и тут же выныривало обратно, темное и теплое. Чтобы почти сразу нестись искать новую жертву.

Трупари действительно были неповоротливы от сытости, и их жажды крови теперь недоставало, чтобы со всей неистовой злобой навалиться на юркого юношу и недосягаемого дядьку. Раз за разом они промахивались, сбивали друг друга и лишь выли в бессильной ярости, чтобы почти тут же отшатнуться в стороны, когда очередной из их сородичей падал на землю неподвижным мешком, разрубленный или проткнутый ненавистным железом.

Бойня, а иначе это и нельзя было назвать, длилась не более четверти часа. Упырей становилось все меньше, однако Отер, который все никак не мог утолить свой гнев, продолжал без устали гонять тех немногих тварей, что еще способны были передвигаться. А после, когда с самым последним из них было покончено, еще долго с бешенством рубил туши нежити в кашу, забрызгивая гнилой плотью все вокруг. Он вколачивал и вколачивал глухо звенящий меч в уже неподвижных упырей, кромсал их кости, рассекал мясо, а после уже просто отбросив оружие пинал поверженных врагов ногами. Юноша оскальзывался на склизкой крови, падал, но поднимался и все бил, бил, пока силы совсем не оставили его, и тогда лишь он застыл на коленях, уронил голову на грудь и заплакал навзрыд.

Дядька не пытался успокоить юнца, не норовил утешить, потому что не было сейчас тех слов и тех дружеских объятий, что могли бы унять боль внутри купеческого сына. Знал старый бирюк, что теперь, воочию увидев весь ужас случайности жизни, парень должен будет пережить это в себе. Потому что рано или поздно так случается с каждым, кто выходит из уютного кокона родных стен, кто сталкивается с беспощадностью судьбы, и только сам человек может принять для себя какое-то решение, перегореть внутри. Так было и с самим дядькой. Давно, очень давно. Кажется, целую жизнь назад.

Ожидая, пока юноша выплеснет из себя вместе со слезами и гневом последние остатки боли, бирюк хмуро глядел на дальний край поля. Там, на границе неба и земли, медленно расплывалась сиреневая полоса, будто бы где-то за горизонтом распахивались алые ворота и колесо солнца теперь нехотя катилось туда.

Времени оставалось все меньше, а потому дядька хмыкнул, закусил ус и собрался было вновь поискать веревок, когда от раздавшегося за спиной голоса по спине его пробежал холодок. Резко обернулся, поднимая копье.

На дороге стоял статный юноша. Был он одет вычурно, даже щеголевато, в длинном и плотном не по погоде кафтане с отороченными мехом рукавами и воротом. Все одежды его были расшиты дивными золотыми узорами. Юноша был белокож и сух нездоровой изможденностью. Лицо его был заостренным и осунувшимся, какое бывает у очень больных людей.

Или мертвых.

Незнакомец глядел на замершего дядьку и тяжело поднявшего голову юношу и с легкой улыбкой качал головой. Одной рукой он придерживал уздечку все той же несчастной лошади с мертвецом-наездником, другой же нежно гладил ее по морде. Будто успокаивал.

— Как чуял, вернуться надо было, — сказал он негромко, но, несмотря на немалое расстояние, оба спутника услышали каждое слово. Будто звучал голос прямо в их головах. — Такую бы потеху пропустил. А говорил ведь этим труповодам-умрунам, что нечего оставлять упырятину. Это так…

Он помахал в воздухе рукой, пытаясь подобрать нужное слово, будто хотел выудить его из воздуха. В каждом движении чужака сквозила та надменность и ленца, которая выдает либо очень знатного человека, либо очень самолюбивого. Впрочем, часто эти два качества идут рука об руку. Очень быстро оставив безуспешные попытки красиво закончить фразу, бледный юноша слегка нахмурился и закончил невпопад:

— Нежить без Воли она ж как животные, твари неразумные. Лишь бы брюхо набить да кровушки напиться. А вы, я смотрю, тут за нами прибрались. Это правильно, это хорошо!

И он, отпустив уже совсем одуревшую от запаха смерти лошадку, легкой походкой направился к Отеру и дядьке. Сапожки его, богатые, черной кожи, с золотыми мысами дивной резьбы, без малейшей брезгливости ступали прямо по запекшимся и свалявшимся в густое месиво лужам крови. Маралась дорогая обувка, летели черные брызги на подол кафтана, и оба человека как завороженные глядели на то, как пятнается золотая вышивка, как пропитывается чудесная ткань. Но лучше уж было смотреть на это, чем в мертвые, неподвижные глаза приближающегося юноши.

Дядька, который все понял почти сразу, с хриплым рыком рванул вперед, выбросил копье в глубоком выпаде, норовя одним ударом сразить щеголя. Знал мудрый бирюк, что можно зарубить умруна, коль застать врасплох, не дать воспользоваться силой Пагубы, успеть пробить неживую плоть, потому и метил прямо в грудь, чтобы…

Железное жало замерло в каком-то локте от заветной цели. Застыл и дядька, не в силах шелохнуться. Замер истуканом прямо в моменте выпада. Только и мог теперь, что тихо шипеть от бессильной злобы.

Бледный щеголь же лишь усмехнулся и игривой походкой обошел старого воина. Погрозил шутливо пальцем:

— Экий ты прыткий! Только есть у меня власть над такими вот шустрыми. Завладеть, конечно, не смогу, не про то Воля моя, а вот охолонуть резвость — это влет. Ты отдохни пока, закатом скорым полюбуйся, а я пока с мальчиком вот потолкую. — в глазах ератника полыхнули зеленоватые жуткие искры. — Как чуял, вернуться надо. Такую потеху пропустил бы!

И он двинулся дальше.

Отер, который лишь теперь пришел в себя и только сейчас понял, что злобный мертвый колдун сковал дядьку, нащупал дрожащей от гнева рукой отброшенный до того меч и ринулся на мертвеца. Казалось бы, и откуда только силы взялись. То ли не все еще выгорело от вида растерзанных людей, то ли страх за верного друга вновь наполнил жилы огнем, но юноша в два прыжка оказался почти вплотную к вальяжно шагавшему навстречу щеголю и рубанул наотмашь. Он вложил в этот удар все, что еще осталось в нем, что он мог выплеснуть в бою. Наверное, окажись здесь Марья богатырша и увидь она такую рубку, то со значением бы покивала головой, по достоинству оценив мощь и точность, но не было тут мертвой поляницы.

Меч, со страшным жужжанием рассекая воздух, прошел по кривой дуге и должен был развалить злонравного ератника прямо от гнусной ухмылки до подола щегольского кафтана, но…

Он промахнулся.

И ржавое лезвие лишь с досадой просвистело вниз, не найдя встречи с чужой плотью. А через мгновение Отер уже со стоном катился прочь, отброшенный страшным толчком в грудь.

Перелетев через груду дохлых упырей, молодец приземлился в дорожную пыль и еще проехался спиной добрых пять локтей. В спине тут же засаднило, а рот наполнился медным вкусом крови. Перед глазами все плыло, однако парень не собирался так просто сдаваться. Там, в лапах поганого колдуна, был плененный дядька. И именно эта гадина была повинна во всех этих смертях, во всем том, что творилось сейчас посреди жухлого поля!

Зашипев от злобы, боли и обиды, Отер со всей силы стукнул кулаками по земле и поднялся. Ноги будто налились свинцом, слушались плохо, а в висках и затылке стучали молоты, но он лишь скрипнул зубами и шагнул вперед.

Ератник, не переставая улыбаться, принял вызов, и холеные сапожки опять шлепнули по кровавой лужице.

От следующего удара Отромунд врезался в телегу. Дерево борта за ним жалобно затрещало, а где-то в осях колес хрустнуло. Все тело парня ломило, а воздух теперь с хриплым свистом проталкивался в глотку, отдаваясь болью где-то в грудине. Глядя исподлобья на гнусного щеголя, парень вновь шагнул вперед…

Он бросался в бой вновь и вновь, но каждый раз, когда, казалось, успех был близок, ератник в последний момент исчезал из-под удара, чтобы тут же опрокинуть бедного молодца. Мертвый колдун швырял его словно тряпичную куклу, забавлялся, растягивая удовольствие и не спеша прикончить беззащитного соперника.

В очередной раз отлетев от сильного толчка и рухнув в дорожную пыль, Отер понял, что больше не в силах подняться. Мысль эта была какой-то далекой и отрешенной. Будто и не его вовсе. Так описывают чьи-то помыслы и поступки сказители-гусляры. Что-то вроде «понурился добрый молодец, попытался опереться в землю русскую, но не несли его больше ноги…»

Повалившись набок, он только и мог, что мутным взглядом следить за неспешно наступающим ератником. Тот шел легко, прыгуче, сливаясь в южных сумерках в багряный силуэт, внутри которого поблескивали огоньки довольных глаз. Рукоять меча, который Отер так и не выпустил, больно врезалась где-то внизу в ребра, подмятая телом, и от этого другие раны почему-то саднили меньше что ли. Будто впившаяся в нутро ржавая крестовина вобрала в себя все страдание. Молодец попытался еще раз приподняться, заранее понимая, что бесполезно, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть повернуть голову.

Рядом лежала девочка. Лет восьми. Глядела прямо на молодца стеклянным взглядом. И показалось вдруг Отеру, что было в нем что-то укоряющее, будто вот-вот приопустятся длинные ресницы, дернутся пухлые губы и высокий голосок со вздохом скажет: «Ну что ж ты, витязь? И за нас не отомстил, и сам сгинул? Будешь теперь бродить по полям, как и мы…»

Откуда-то из думки дурмана он и впрямь стал различать чей-то голос, не сразу сообразив, что говорил ератник. Отер не слушал, не в силах оторвать глаз от мертвой девочки, но что-то все же пробивалось сквозь наваливающееся беспамятство.

— … я говорил Паг-Хмару, что ни к чему более осторожничать, но нет, старый дурак только и думает о том, как бы вернуть все в старую колею. Всем только и дался этот Лес! — Ератник ходил туда-сюда перед поверженным молодцем, и можно было подумать, что один старый друг жалуется на свои беды другому, притомившемуся с дальней дороги. Нашел благодарного слушателя, кому выговориться. — Я уж и так и этак твердил, мол, отчего и кощеевичи все так жаждут вернуть старый мир? Неужто опять хочется по сырым пещерам да гнилым болотам хорониться да радоваться, коль удастся тайком поднять какого мертвяка, и каждый миг ожидать, что если не витязь заезжий, так свой же брат-умрун в спину нож из-за дерева метнет? Молчат. Кивают только… И знаешь, мерзенько так, снисходительно. Молодой ты еще, говорят, и дюжины лет нет, как Пагубу в себя впустил, не понять тебе. А зачем мне к старому тянуться, коль вот оно новое, дивный мир власти. То, ради чего каждый из нас и продался, ради чего поглядел в свою пору в черное зеркало да дал добро, что вразмен на зло минует участь Леса. Власть! Вот она! Бери, не хочу! И ведь не хотят. Жмутся по своим кощунствам-острогам. Силы, якобы, копят. Для чего? Нет уже, нет мощи, что против нас выстоит. Нечисть от нас бежит, а люди…

Он презрительно фыркнул и обвел рукой утопающее в сумерках побоище. Тела вокруг все больше напоминали черные валуны, разбросанные подле телег.

— Люди, — повторил он и негромко засмеялся. Было в этом звонком высоком звуке что-то истеричное, лихорадочное. — Когда-то и я был таким. Слабым, жалким, смертным. Но я нашел в себе силы шагнуть ко злу, сказать Пагубе: «Да!» И кем я стал. Вот власть!

Он в один миг оказался рядом с лежащим юношей. Присел на корточки, поднес прямо к лицу Отера крепко сжатые узкие кулаки. Потряс ими. Но молодец даже не покосился на них, мутным взглядом он все смотрел на девочку. Кажется, даже не моргал, а потому лишь по слабому дыханию ератник понял, что тот еще не испустил дух.

Колдун вновь склонил голову набок и вдруг плюхнулся прямо в пыль и запекшуюся кровь, совсем не заботясь о своем дорогом наряде.

— Но ничего, ничего. Придет моя власть. Старики умруны-то по столько веков живут, страх ими уже движет. Чую я это. Нет былого задора, и лишь хочется чахнуть в своих крепостях, собирать по крупицам время зыбкое. Даже зло творят уже так, на откуп Пагубе, чтобы вечность назад не прибрала. А тут решительно надо, беспощадно!

— Э-это т-ты вот т-так воюешь? — через силу прошептал юноша, даже не покосившись на сидящего перед ним ератника. — С бабам-ми да детьми? Н-ну ты ц-царь!

И он едва слышно рассмеялся, кашляя и перхая кровью. Но было в этом столько презрения, что мертвый колдун помрачнел. На бледном угловатом лице его обозначились неприятные, старящие его складки. Но отчего-то он стерпел, не свернул шею наглому человеку. Взял себя в руки.

— Обидеть хочешь! — Улыбка далась ератнику нелегко. — Это простительно. Перед смертью все можно. И хамить, и угрожать. Знал бы ты, сколько мне наговорил мой тятя перед тем, как я сунул ему в толстое брюхо нож, как исполнение первого уговора с Пагубой. Ох! Тогда многое я о себе узнал, но не спешил, дал выговориться старику.

Он наклонился, лицо его теперь было почти вплотную к Отеру так, что почти заслонило собой тело девочки.

— И тебе дам! — шепнул вкрадчиво щеголь, но сын купца уже не слышал. Он пытался рассмотреть мертвую кроху, увидеть ее глаза, отчего-то это было очень важно. Ему казалось это неимоверно важно! А эта гнусная рожа…

И откуда только силы взялись.

Небольшой нож будто сам нырнул в ладонь. Такой, что носит каждый взрослый человек во всех землях русских. Как оружие-то и не сгодится, так, где что подрезать, подправить. Дядька похожим любит деревяшки свои потешные строгать…

Нырнул из кожаных ножен, устроился удобно теплой рукоятью. Давай, мол, хозяин, не просто ж так доставал. Для дела, поди.

Одним резким движением юноша выбросил руку вперед, наискосок и… попал. Чувствовавший свое полное превосходство ератник потерял бдительность и даже не помышлял о подобном нападении, и потому даже не дернулся, когда узкое темное лезвие прошуршало перед угловатым бледным лицом. Метнулось маленькой железной искрой, оставило за собой тонкую полоску раны, которая подождала миг да и распахнулась, обнажая черное мясо и кость скулы.

Колдун страшно взвыл, схватился руками за лицо и уже через миг был на ногах. Он рычал и дрожащими от гнева пальцами осторожно ощупывал порез. Глубокая борозда, прошедшая почти от шеи и до виска обезобразила лик ератника. Разрезанные волокна мяса распахнулись, желтела оцарапанная кость, однако крови почти не было. Так, выступило что-то больше похожее на смолу, заполнило собой рану. Не бьется сердце у умрунов, не гонит по жилам жизнь.

Рука Отера бессильно опала, и он успел разглядеть поодаль так и замершего, скованного черной волшбой, дядьку. Кажется, старый бирюк что-то кричал и выл от собственного бессилия, но парень ничего не слышал. Он лишь слабо улыбнулся верному другу и прошептал:

— А славно мы с тобой погуляли, молчун!

И почти тут же в челюсть парню прилетел сапог. Холеный такой, тонкой дорогой кожи. Измазанный в запекшейся крови.

Ератник, разом растеряв все свое холеное высокомерие, бил Отромунда ногами. Бил яростно и истерично, сквернословя как последний пьяница на пристани. Он больше не забавлялся, не хотел бесед или мучений жертвы, не наслаждался последним вздохом поверженного противника. Он просто выплескивал ярость, страшную и примитивную.

— Грязь людская! — шипел он, не переставая раз за разом вколачивать мыски сапог в тело и лицо юноши. — Тварь! Я ж… как теперь с таким увечьем-то! Не заживить, не залечить! Я тебя дождусь, три ночи здесь буду ошиваться, а тебя, выродка, подниму, подчиню Воле! А после вызнаю, выведаю все и родню изведу! Скот, погань!

Отер уже давно перестал чувствовать боль и лишь содрогался от побоев. Перед взором плыла багровая пелена, но все же странно и ясно, будто в чаровном сне, видел он дядьку и лицо мертвой девочки. И постепенно сливались они в один образ. И смотрели с него на юношу глаза полные тихой печали.

Среди путающихся мыслей молодец ясно улавливал лишь одну, что он умирает. Себя ему было не жалко, а угроз ератника он не разбирал.

«Дядьку жалко, — отрешенно подумал парень. — Наверняка колдун и на нем отыграется. Но старый бирюк кремень. Еще кто кого…»

И закрыл глаза.