Дурак. Книга 2

1. Сказ про древнее чудище Вия да смекалку молодецкую

Горе, горе и печаль на головы ваши, те, кто предал память предков, кто повернулся супротив уклада, кто поднял меч на оберегающих вас!

Коль попадет сия рукопись к мудрому человеку, то знай, что сами, своими деяниями навлекли мы все то зло, что теперь бродит по свету. Прошлый мир пал, не вернуть былой Руси и не стать всему по-прежнему. Не уйти более душам людским в Лес, не встать в один ряд с пращурами за дела свои славные да жизнь добрую, потому как изломалось бытие, исковеркалось… (неразборчиво)

Трудно жить стало, когда черные люди вновь подняли голову, когда брат идет на брата, а мертвые не находят покоя. И, как бывает в тяжкую годину, привычно выбрал народ себе виноватых. Нас выбрал, ведунов. Пошли гонения на очельников, стал люд выпроваживать отовсюду странников, а там уж как злоба накопилась, то и капища жечь начали да резать почем зря. Немногие, ох немногие ушли, скрылись в Северном Оплоте за воротами дубовыми да запорами крепкими, иные же…

Не держали мы зла на людей, все понимали. Да только на растолковать одурманенному местью разуму, что и сами мы были обмануты, сами в заблуждения введены, и те из нас, кто задумал Обряд… (неразборчиво)

(вымарано два листа)

…будет. Но еще до излома начались знаки, что грядет недоброе. Все чаще видели на просторах Руси чудищ невиданных, таких, про которых лишь в древних сказаниях и было упомянуто. И те, кого все мы считали не более, чем сказками, пугалками для детишек неразумных, коих перед сном застращать надобно, явью оказались. Что-то содрогнулось до самых основ мироздания, и то порушило старые оковы. Треснули цепи наговоренные, распахнулись темницы глубокие, и вновь в бедный наш мир являться стали те…

(неразборчиво)

… так думаю, что та, кто нашего брата на Обряд подбила, она же за всем этим и стоит. Ее, ее рук дело, твари одноглазой!

Я, тот, кто не побоялся остаться в миру, кто не отвернулся от рода людского, не ушел за прочные стены крепости Ведающих, бродил по дорогам немало. Я искал, и я нашел. И теперь, собрав все свои невеликие силы, спускаюсь я под мрачные своды, дабы вызнать ответы, и коль держишь ты в руках сии заметки, то не сдюжил я, сгинул.

Спой за меня братину пред алтарями предков, чтобы ведогонь мой…

(неразборчиво)

Третий год Излома. Ведун Вячко, что из капищу под… (заляпано грязью)

— Дурнина какая! Баляба, далась тебе эта береста. Вот жеж сыскарь экий! — Коротышка в один прыжок подскочил к своему братку и попытался выдрать из его лап заветную кору, однако Баляба оказался не из робких и встретил задиру коротким тычком копыта прямо в пузо. Коротышка визгливо взвыл, покатился назад, обдирая спину и бока о шершавые камни, после чего долго отфыркивался, потирая ушибленные места. Особенно досталось седалищу, на которое он приземлился со всего маху. Хорошо хоть плотная шерсть, покрывавшая все тело небыльника ниже пояса, немного смягчила удар. Придя в себя и гневно затрепетав длинными ушами, обиженный скорчил на синюшном лице страшную гримасу и собрался было рвануть в атаку, дабы отомстить обидчику, но был остановлен властным писклявым голосом:

— Цыть, зубоскалы. Потом подеремси! Ты, Еропка, пыл-то поумерь. Не видишь что ли, Баляба читает. Может что умного вызнает! — Говоривший небыльник, щуплый, как и остальные его братья, был небольшого роста. Неказистый, кривой и низенький. Вообще, больше всего вся троица напоминала крыс переростков, которые прихотью судьбы вдруг встали на задние лапы и научились болтать. Дополнительное сходство придавали кривые передние зубы, длинные, как у грызунов, которые торчали у каждого коротышки из пасти. Хотя стоило лишь бросить один взгляд на копыта небыльников, чтобы убедиться, что к серым подпольщикам они не имели никакого отношения.

— А ты чего раскомандовался, Разлямзя? Кто это тебя в воеводы записал? — огрызнулся все еще обиженный Еропка, однако в драку лезть передумал.

Обладатель властного писка чуть повернулся к братцу, прицокнул копытцами и, важно воздев к влажному своду пещеры грязный палец, проголосил:

— Потому что, дурья твоя башка, я самый старший в нашем роде Злыдней, что из-под гнилой коряги! И самый вумный! Уяснил?

Эхо подхватило последний визгливый вопль и унесло его куда-то в непроглядный мрак глубин. Еропка что-то проворчал не совсем разборчивое, но, тем не менее, вполне различимое, что, дескать, некоторые всего лишь на сотню лет старше, а уже корчат из себя невесть что и вообще, старый Хлюс, отправляя их на бесчинства, не указал старшинство… но быстро скис и лишь буркнул:

— Читай уж дальше, что там?

И Баляба, который все это время продолжал вертеть кусок бересты в лапах, облизнулся и продолжил:

— А коль сгинул я, то сыщи, путник, девку Астасью, передай последнее слово от хромого Вячко… — он перевернул белесый кусок коры, потом еще раз и растерянно пробормотал. — Все!

— Как все? — взвился Еропка. — А про сапоги где?

Старший злыдень многозначительно громко выдохнул, закатил выпученные глаза и простонал:

— Ну что ж ты за дурень, братец! Ну кто ж будет в рукописях ентих про такую драгоценность писать-то, а? Чтобы каждый встречный их утащил?

И все трое надолго задумались, пытаясь осознать всю глубину мысли Разлямзи.

— А ты голова! — наконец протянул задира Еропка. — Я бы вот тоже про сапоги нипочем не написал!

— А то! — важно подбоченился старшой, уперев руки в боки. — Ладно, братцы, чего курицу за гузно щупать, айда дальше. Ох, чую, чую я, что добрая ждет нас добыча впереди! Не просто так наткнулись мы на эту трещину в скале, явно схрон чей-то!

Злыдни гнусно захихикали и от чувств стали хлопать друг друга по плечам, по бокам. Делали они это с каждым разом все сильнее, настойчивее, а потому очень скоро дело все же дошло до драки. И лишь через полчаса троица двинулась дальше по громадным скошенным от времени ступеням вглубь пещеры, в гулкую безвестность тьмы.

Бересту с записями, что они нашли прямо тут, недалеко от входа, бросили тут же. Не с собой же ее таскать, вещь явно бесполезная. Ни слова про сапоги!

Только кору да уголь перевели зря.

Подземные залы оказались прямо-таки целым лабиринтом, а потому злыдни даже потеряли счет времени, сколько довелось им проплутать среди промозглой сырости. Впрочем, мелким пакостникам такое было вовсе не в новинку, да и сами они, частые обитатели мрачных ям и подкоряжья, чувствовали себя почти как дома. Непроглядная мгла и вовсе не была помехой — небыльники прекрасно могли обходиться даже без крохи света. Дело злыдней темное, коварное, а потому и места такие сродни. Это только всякий людь любит палить свои огни жгучие, миру чуждые.

После долгих мытарств в бесконечном, казалось, хороводе проходов, ответвлений и закоулков, заканчивающихся тупиками (будто те, кто сооружал эти рукотворные пещеры, совсем не хотел, чтобы кто-то сюда дошел… или вышел), вся троица все же выбралась в некую просторную залу. И теперь они, потеряв дар речи от окружавшего их величия и давящей мощи, лишь взирали вокруг, разинув рты.

А посмотреть тут было на что.

Под огромными каменными сводами, уходящими словно ребра неведомой чудо-рыбы на много саженей куда-то вверх, в непроглядную темень, простирались хоромы. Круглая площадка была таких размеров, что троица мелких злыдней казалась посреди нее будто три муравья, забравшиеся на пень. Пол и стены странной пещеры были исписаны неведомыми письменами, такими древними и забытыми, что даже башковитый Баляба (единственный, кто из всех небыльников мог читать не по слогам) не смог разобрать ни черточки. Да и все колонны, сводчатые ребра и плиты не были похожи ни на какие из встреченных когда-либо построек. А надо сказать, что век злыдня долог, и на нем повидать он успевает очень много — от примитивных каменных урочищ волотов до плетеных юрт-нор кочевников псоглавцев. Злыдни они ж кружением к месту не привязаны, по белу свету немало бродят, пакости творят. Вот и трудно их поразить чем, а тут…

— Да-а-а! — протянул Разлямзя, невольно присев от оторопи. — Экые палаты!

Впрочем, Еропка уже пришел в себя и теперь недовольно ворчал, скребя копытом каменную плиту:

— Что палаты, что палаты? Тут сапогами и не пахнет!

— Тут я согласный! — вздохнул Баляба. — Из поживы тут только каменюки эти да закорючки на стенах. Выходит, что…

Но договорить он не успел, так как Разлямзя шикнул, схватил лапой за морду братца и развернул куда-то в сторону дальней стены. Все трое разом примолкли и уставились на застывшую вдали тушу. Там, во мраке, замерло, паря прямо в воздухе, громадное тело. Было оно жирным, неказистым, перекошенным. Под выпирающим пузом болтались, не касаясь пола, короткие щуплые ножки, по обоим же бокам месива складок туловища безвольно свисали две руки — одна худая, куцая, не толще ноги злыдня, вторая же походила на бесформенный навал мышц, жира, каких-то опухолей и нарывов и была она почти до пола. Венчала же все это безобразие мелкая голова с брылями щек и невероятно длинными веками, больше похожими на лишнее мясо, наросшее прямо поверх глаз. Под грязными сосульками черных редких волос можно было разобрать железный кованый ошейник, а на руках и ногах чудища виднелись кандалы такого же металла. Даже отсюда было видно, что все путы испещрены мелкими узорами. Точно такими же, как на стенах. Однако все цепи, что крепились к железным узам, просто висели вниз, ниспадали на пол, где и валялись. Видать, раньше-то все это было надежно закреплено за неимоверное множество колец, вмурованных в стену позади неведомой твари, но все это теперь отчего-то полопалось, обвалилось и пришло в полную негодность. И на фоне всего этого особо жутко смотрелись вырезанные прямо на отвратительном животе непонятные черточки, потому как светились они и переливались огнем. Будто были лишь прорехами, и сквозь них можно было подглядеть, как там, внутри чудища, полыхали раскаленные угли.

Не в силах пошевелиться, злыдни так и пялились на неподвижную махину, когда вдруг палец на руке, той, что была уродливой, дернулся, и по зале гулко прокатился тяжкий стон.

Не описать словами, с каким визгом и суетой заметались мелкие небыльники. Они голосили, врезались и отталкивали друг друга, искали куда бы спрятаться в пустой пещере. В жуткой панике они напрочь позабыли, в какой стороне был вход, который их сюда привел, а потому троица продолжала скакать по плитам, вереща и мешая самим себе.

Так продолжалось с четверть часа, пока до небыльников все же не дошло, что ничего, собственно, не происходит.

Все так же уходят каменные ребра-своды вверх, все так же пестрят вырезанные по стенам узоры, все так же недвижной молчаливой громадиной замерло чудище у стены с кольцами. Не шелохнется.

Поняв, что зря подняли вой, злыдни сели в кружок и стали совещаться. Порой то один, то другой из них поднимал голову, будто потревоженный суслик, и с опаской поглядывал на тварь у стены. Не накинулся ли, не пробудился.

Троица держала совет.

— А я говорю, он спит! — ворчал Еропка, от волнения обгрызая кривой желтый ноготь. — Вот и уносим ноги, пока целы! Это вообще что за живность такая? Что-то не припомню я этакой невидали на своем веку.

Разлямзя нахмурил редкие бровки и согласно закивал:

— Тут я с задирой согласный! Не слыхивал я про чудище такое. Это ж какого он племени. Да и, походу, давно он здесь. Видали, эк его сковали! Явно опасный! — Но тут, судя по его просиявшей морде, старшому пришла в башку светлая мысль, и он радостно затараторил визгливым шепотком: — Братцы! А что, если мы этому чудищу удружим? Оковы-то, может, и полопались, да, кажись, не все. Иначе бы он давно уж сбежал. Я так смекаю, мы ему подсобим, а за это он нам чем поможет! Такого бугая в ватаге иметь — это нам не пакостями промышлять аль у чернокнижников на подмоге валандаться, это ж мы сами себе будем гроза всей округи! Ух!

И явно распалив сам себя, Разлямзя стал потирать лапы и мерзко хихикать. Еропка тоже быстро прикинул выгоду и неистово закивал так, что его вислые уши начали болтаться как крылья хмельной бабочки. Лишь Баляба задумчиво хмыкнул, поскреб ногтем щетинистый подбородок и протянул:

— Одно я скажу, братцы. Сапогов нам тут не видать!