Дурак. Книга 2

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 3)

Темнота клубилась вокруг, наливаясь иссиня-черными пятнами, и Отер непременно угодил бы в какую беду, если бы не робкий лучик света, что пробивался из-под приоткрытого полога шатра. Рыжая дрожащая полоска, словно узкий нож, пронзала угольный мрак, и благодаря ей можно было разглядеть хоть что-то вокруг. Молодец осторожно ступил вперед. Чуть, лишь на маленький шажок. Глаза все еще не привыкли до конца, и хоть там, снаружи, уже давно властвовала ночь, здесь же, под сводами трофейных покоев, было будто еще темнее.

Сердце в груди отчаянно колотилось, и парню постоянно казалось, что этот грохот услышат стражники, ринутся внутрь, скрутят, свяжут, и вот уже поутру ветер будет играть его спутанными волосами на голове, насаженной на шест. В который раз он спрашивал себя, как же решился он на такую глупость, и каждый раз отвечал, что не было иного выхода, кроме кражи. Да, это тяжкий проступок по всем укладам, но это он как-нибудь потом перед пращурами станет ответ держать, а пока надо вершить задуманное.

Весь позапрошлый вечер и день после провел он в том самом шатре, «Вестнике Побед», как гордо величали его сами полканы. Обозники сделали вид, что забыли про него, а парню только того и надо было. Да и вообще, мало ли чем увлекся молодой смутьян, решивший забавы ради попытать нутро в Ржавых степях, а потому Отер преспокойно улизнул прочь, обратно к шатру. В нем было воистину на что поглазеть — за века вражды с богатырями конелюди смогли заполучить целую прорву самого разного ценного барахла. Большую часть вещей, что были не очень аккуратно разложены по всему полу, богато устланному дорогими коврами, юноша не мог признать, и оставалось лишь догадываться, для чего пригодна та или иная поделка. Были здесь и странного вида шеломы, и диковинная утварь, и какие-то кушаки, сапоги или же просто свертки. Все это богатство преспокойно валялось здесь веками, томилось без дела, и могло показаться, подойди, возьми да и иди себе, но слишком обманчива была эта простота. Потому как снаружи неустанно бдили могучие стражи, воины-полканы. Одного взгляда на них хватило, чтобы разом увериться, что эти и догонят бесшумно, и скрутят, и башку глупую отсекут, глазом не моргнут.

Уже в первый же вечер Отер приметил то, за чем шел он из конца в конец всю Русь, а после трясся по пыльным тропинкам Ржавой степи. Там, в дальнем краю шатра, на самом почетном месте замерла стойка чудесной работы, на которой покоилось десятка полтора самого разного оружия. Почему-то не возникло ни тени сомнения, что все оно когда-то принадлежало богатырям. То ли потому что веяло от него каким-то древним величием, то ли потому что все оно было настолько громоздко и нелепо, что даже в руках могучих полканов, наверное, выглядело бы излишне громоздким.

Вот они, зачарованные ратные други волотовичей.

Протяни руку!

Долго стоял молодец, словно громом пораженный, перед стойкой, долго любовался диковинными поделками неведомых кузнецов да думал. Крепко думал. Нечего было и по птицам гадать, что добром полканы нипочем не отдадут заветные трофеи. Про то, чтобы боем взять улус, полный великих воинов-конелюдей, что могли потягаться с богатырями, думать не хотелось. Но нужно было что-то измышлять.

Именно поэтому весь следующий день Отер провел подле и внутри шатра. Высматривал, выискивал лазейки, прикидывал оказии. Иногда он подходил вновь к стойке и все вслушивался в молчавшее оружие, словно надеялся — вот сейчас кладенец позовет его, шепнет, научит, как быть. Но подлое железо было немо и лишь тускло поблескивало в неверном свете. И вот к закату молодец твердо порешил — выкрасть! Мало того, он все же присмотрел себе меч и был почти уверен, что это именно то, что надо. Самый длинный, с широким, не меньше ладони юноши, лезвием и золоченой рукоятью, с которой скалились невиданные звери. Отромунду даже стало казаться, что по стальному клинку то и дело пробегают всполохи, высвечивая неведомые письмена, а значит…

Это было он!

О том, как парень будет тащить, а главное, прятать такую дуру, юноша предпочитал не думать. Выкрадем, а там уж порешим, а то нечего шкуру неубитого медведя делить.

И вот теперь замер он посреди ночного шатра, стараясь припомнить, как ловчее пройти до стойки, чтобы ненароком не загреметь в какую груду богатырского хлама. Дело казалось плевым — взял железяку и обратно в прореху, которую он так удачно присмотрел еще днем. Сыскалось одно место между шатрами, которое было таким узким, что ни один полкан бы там не проехал, а потому парень прикинул — коль пробраться внутри соседнего навеса, а после шустро нырнуть под натяг «Вестника Побед», то никто и не приметит.

Так оно и вышло. Ни один страж не повел ухом, да и вокруг все было тихо, словно только и ждало одного «юркого» воришку. Мало того — за все то время, что парень ползал под тяжелыми навесами, он умудрился ни разу ничего не задеть, что само по себе было дивно. Видать, очень уж хотелось заполучить меч да вернуться к Избаве с победой.

Молодец крадучись пробирался меж навалов древностей и старался унять неугомонное сердце. Пару раз он замирал, долго вслушивался в давящую тишину снаружи, после чего вновь осторожно продолжал путь.

Проходя мимо очередной груды, он вдруг приметил рядышком небольшой ножик. В простых деревянных ножнах, обтянутых сильно потертой кожей, поверх которой был приделан миленький узор прыгающего зайчика. В тусклых отблесках золотой косой выглядел почти живым, вот-вот дернет ушами, принюхается и ускачет прочь. И таким забавным показался ему этот ножик, что юноша не удержался, схватил его и ловко сунул за пазуху.

— Дядьке гостинчик привезу, — шепотом самому себе сказал он. — То-то обрадуется. Любит он с деревяшками возиться, так хоть пусть обновкой орудует. Прямо и скажу: «Вот тебе, ворчун старый, зайчик из самих Ржавых степей, не забыл я про тебя!»

Эта мысль так понравилась Отромунду, что он чуть было лихо не хлопнул себя по бедру и удержался лишь в последний момент. Мысленно выругавшись, парень поправил поясную веревку и двинулся дальше.

Свой ржавый меч он предусмотрительно не взял, оставил в лагере. Нечего с двумя железяками расхаживать, греметь. Да и зацепить чего ненароком можно.

Узкий проход меж навалов извивался полозом, петлял. Тропинка на ковре сворачивала то вправо, то влево. Порой казалось, что он почти у цели и до вожделенной стойки уж рукой подать, но тут коварный путь вновь выкручивался и уводил долой, словно забавляясь. Пытаться пробираться через навалы разного добра юноша не решался, прекрасно понимая, какого грохоту может наделать, а потому послушно крался дальше.

«Дивно как, — думал он, выкруживая очередной поворот. — Днем никак не казалось, что так трудно добраться. Походил, побродил да и ладушки. Будто морок какой.»

Подумал и тут же остановился, еле слышно хлопнул себя по лбу. Вот дурак! А что, если и впрямь какой наговор на шатре от воров да лихих людей? Мало ли какая волшба есть в пользовании у полканов. Подумал и тут же себе и ответил тихо:

— Да нет, какое чаровство. Они силу только чтут, даже луки редко пользуют, считая оружием трусов, а тут волшба! Для них то вообще позор, небось…

С этими словами парень двинулся дальше и даже как-то приободрился, словно наполнился юношеским куражом. Эх, пропадай все, дело лихое! И тут же, словно по чьему-то слову, тропка в шатре перестала петлять, послушно легла под ноги, и вот уже даже в потемках было видно, что до заветной стойки оставалось не больше пары изгибов. Парень хотел было рвануть в спешке, но вдруг замер, нахмурился. В голове, будто наяву, зазвучало давнее наставление дядьки:

— Самое опасное в любом деле — время, когда ты уже полагаешь, что все почти сделано. Вот тогда-то и случается то, чего никак не ждал! Много славных витязей на том погорели, много князей головы сложили.

Честно говоря, Отер не помнил, когда такое баял бирюк, да и говорил ли вообще, уж больно много слов за раз, однако ж мысль была здравая, и парень постарался охолонуться, медленно выдохнул и покрался дальше, чуть ли не припадая к земле. И впрямь, не миновал он и десятка шагов, как высмотрел неладное — что-то тускло поблескивало на темном рисунке ковра. Парень присел и чуть не ахнул от удивления. На полу, почти неразличимые, притаились капканы. Были они с тщанием схоронены под легкими тряпицами и всякой мелочью, и нипочем не заметить бы, коль не виднелся бы один из стальных зубьев. Именно он и поблескивал в неверном свете.

Отер осторожно стянул одну из тряпок и все же не удержался, присвистнул. Таких огромных ловушек он и не видывал, хотя доводилось разглядывать у охотников капканы и на волка, и на медведя, но теперь перед ним лежали такие стальные махины, которыми впору разве что Змея ловить. С ужасом понял парень, что коль угодил бы в такую западню, то не в полон бы попал — такими зубьями ногу бы ему в раз отняло. От таких мыслей по спине побежал холодный пот, а в горле тут же пересохло.

Шумно вздохнув, парень постарался как можно осторожнее обойти капканы. Теперь он вымерял каждый шаг, каждое движение. Все чувства его были обострены, и молодец не позволял себе ни на миг отвлечься, понимал цену ошибке. А в облаках и потом повитать можно, у Избавы под бочком…

Так! Прочь лишнее!

Мягкий ворс ковров приглашающе манил дивными узорами.

Его бдительность была вознаграждена — еще раз наткнулся он на капканы, а после, в самый последний миг, нащупал натянутую плетенку из волос, что вела вк спрятанному в груде хлама самострелу.

— Воины, богатыри, — проворчал Отер, переступая через волос, — а ни ловушками, ни силками не брезгуют.

И подумал еще, что никак не примечал он такого днем. Неужто усердные полканы каждый вечер по новой выставляют тайники? Призадумавшись, молодец чуть расслабился и оттого едва не угодил ногой на гвозди, лишь в последний момент перекинув все тело вбок и избежав ловушки. Только теперь он увидел, что через весь проход была растянута кожаная лента, из которой хищно топорщились вверх темные шипы.

Сердце ухнуло в живот и сжалось перепуганным кутенком, и остаток пути парень решил вообще ползти, дабы ничего уж точно не упустить, однако последние несколько саженей больше не таили в себе опасностей.

И вот наконец Отер распрямился и поглядел на заветную стойку. Тот самый меч, за которым он пробрался сюда, молча ждал в одном из пазов. Поблескивал золотыми мордами невиданных зверей.

Бери, богатырь!

Парень немного замялся, поозирался, на всякий случай заглянул под саму стойку, нет ли какой сети аль выпрыгивающих кольев, после чего выдохнул и протянул руку. Ладонь легла на теплую кожу рукояти меча, пальцы сжались, готовые вытащить оружие, как вдруг откуда ни возьмись из-за стойки выпорхнула тонкая веревочная петля, захлестнула запястье, затянулась. От неожиданности Отромунд дернулся, и почти сразу весь шатер наполнился оглушающим перезвоном десятков колокольцев. В ужасе парень задрал голову и увидел, что там, под самым сводом, невидимые во мраке висели медные куполочки. Все они были связаны, опутаны множеством нитей, и именно они сейчас нещадно голосили на разные тона о нарушителе.

«Попал!» — успел подумать молодец. Он рванул руку с мечом, легко обрывая удавку на запястье, развернулся и…

Будто налетел на стену.

В голове загудело. Он поднял взгляд и успел увидеть крепкое мужское тело, переходящее в конский торс, кольчужный ворот, темный шлем и всклокоченную рыжую бороду. А еще медленно заносимый кулак. Увесистый такой, широкий, что твоя бочка.

Парень не успел даже занести свой новый чудо-меч. Разве что в голове мелькнула отрешенная мысль:

«Как они по ночам так бесшумно ходят!»

И почти тут же на макушку опустилась тьма.

Шаги, множество шагов.

Нет, не шаги — топот. Мерный перестук копыт.

Сознание возвращалось тяжело, нехотя, словно его пытались вытащить в темное предрассветное утро с теплой, уютной печи и выгнать в стылую вьюгу. Оно ворочалось, кряхтело и упиралось, но все же в конце концов сдалось. Отер с трудом разлепил веки и поднял гудящую голову. Мутным взглядом он различил конские тела по обе стороны от себя, услышал глухой шелест земли и понял, что его куда-то волокут, словно куль. В вывернутых плечах пульсировала тупая боль, а разбитое лицо саднило. Мимо проплывали уличные лампадки на высоких шестах, но иного рассмотреть юноша был не в состоянии. Понятно было только то, что все еще была ночь, не более.

«Отчего меня еще не убили?» — пришла в голову отстраненная мысль. Уселась, закинула по-хански ногу за ногу, глянула вопросительно, однако крепко поразмыслить над ней не было ни сил, ни времени. Очень скоро топот смолк, и почти сразу парня швырнули на землю.

В голове мутилось, то и дело подкатывала дурнота, но юноша собрался с силами, упер кулаки в землю и медленно поднялся. Судьбу надо встречать с прямой спиной, так учили с детства.

Он покачнулся, но устоял. Часто заморгал, стараясь разглядеть хоть что-то, и зрение постепенно начало возвращаться. Вокруг раскинулась небольшая площадка, чем-то напоминавшая конский выгул. Была она, как и все в улусе, истыкана высокими шестами с кучей тряпок, а потому ничем не отличалась от любого закоулка. Возможно, Отер даже проходил здесь в прошлые дни, однако припомнить не мог. Ну да и чур с ней, в этом проклятом стане один угол был похож на другой, все одинаково пестрые, разукрашенные и убранные навесами. Не стан, а ворох тряпья перед стиркой.

Юноша еще немного поморгал, вытер рукой лицо и с какой-то странной растерянностью поглядел на пальцы, перемазанные густой, уже подсыхающей кровью, после чего поднял глаза.

Вокруг замерли полканы. Было их не меньше двух десятков, все, как на подбор широкоплечие, крепкие, могучие. Все оружные. Невольно парень тронул поясную веревку в слабой надежде обнаружить там меч, но тут же горько усмехнулся. И чем бы тебе помог он, дурачок? Даже один конелюдь играюче одолел бы тебя, будь ты хоть с тремя клинками. Так что пора держать ответ. Молодец вздохнул и выжидательно уставился на полканов. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — его приволокли на судилище, и лишь один вопрос все никак не уходил из головы.

Для чего все это? Почему не убили сразу?

Полканы меж тем негромко переговаривались меж собой, что-то бубнили низкими рокочущими голосами, а после вперед выехал один. Отера неприятно кольнуло — нечто похожее он уже видел, там, на стылой ветренной скале в стане волотов. Тот же круг, тот же вожак, идущий важно… Что, у всех пранародов одинаковые ритуалы, что ли?

«Если сейчас предложат биться с самым сильным воином, рассмеюсь и просто лягу на землю, пусть топчут, » — устало подумал Отер и без особого интереса воззрился на переднего конелюдя.

— Вор, — начал тот таким спокойным и безразличным голосом, что молодец мгновенно понял, что никакого поединка не будет, да и в целом судьба его решена. — Ты пришел за нашей добычей, которую мы честной славой добыли в боях.Ты умрешь, и это также верно, как-то, что скоро взойдет солнце. Но тебе решать, будет смерть твоя легкой или тяжкой. Скажи, кто из богатырей послал тебя и, клянусь Белой кобылой, ты уйдешь без страданий.

От удивления у парня на миг даже отступили боль и дурнота. Он захлопал глазами, разлепил запекшиеся губы и пролепетал:

— Что? Кто? Отец Избавы, воевода, гад, послал…

Полкан поднял руку, перебил:

— Лукавство! Ты пришел за оружием богатырей. Лазутчиком-змеей проник в наш дом, прикинулся купцом. В том, знали ли обозники-люди про твои черные думы, мы разберемся позже, ваш лагерь уже осмотрен, ваши воины до поры лишены оружия, а твой… меч, — на этом слове полкан замялся, извлек из-за спины знакомый парню ржавый клинок. В руках конелюдя он казался игрушкой, потехой. Ну губах у говорившего промелькнула усмешка. — Ты приехал с… этим? Вот уж воистину не ценят богатыри своих лазутчиков.

— Да какие богатыри? — не удержался Отер, выкрикнул зло и шагнул вперед. — Уж сколько веков прошло с тех пор, как последний волотович в курганы отправился. Давно уж нет никого их крови, повывелись! А вы все ими грезите. А может… оттого и видите везде подвох да угрозу, потому как боитесь? И от страха дикого, что не одну сотню лет вас разъедает, из поколения в поколение передается, и мерещатся вам кругом заговоры богатырские? Может, пока люди пугали сказками о вас своих детей, вы тем временем собственных жеребят стращали поляницами да удальцами человечьими?

Ничего не отразилось на лицах полканов, не дрогнули, не зашептались, но по молчанию этому, по неподвижности, понял парень, что попал в цель. Да только сами себе бы не признались могучие конелюди в том.

— Кто послал тебя? — глухо спросил передний полкан.

— Говорю же, — развел руками юноша, — жил я в Опашь-остроге, и люба мне стала дочка воеводы местного, он же князь самозванный. И дабы сгубить меня да со свету сжить, отправил подлец искать меч заветный. А я, дурень, сгоряча и согласился. И пошел блуждать по белу свету, выискивать то, зачем послан был…

Парень хотел было сказать про дядьку, но вовремя прикусил язык. Лучше уж поберечься, а то с этих помешанных станется и на Керсту пойти войной, дабы пособника лазутчика пленить.

— Кто послал тебя? — повторил безучастно другой полкан, седобородый (уж не тот ли, с кем торговался давеча Милад).

— Бродил я по землям русским из конца в край, — затараторил юноша. Он сам не понимал, зачем разжевывает все это суровым полканам, но почему-то казалось ему очень важным пояснить все. — И на югах был у самой Невидали, и вдоль болот непролазных ходил, и в землях волотов обитался средь ветров стылых. Везде меч нужный искал, везде выспрашивал, пока не подсказала мне Марья-воительница, что…

Полканов будто подменили. Слетело враз обманчивое спокойствие, могучая неподвижность, а площадь будто стала еще меньше, заполнилась десятками громовых криков, ржанием, топотом. И Отер запоздало понял, что брякнул лишнего.

В спину его сильно толкнули, заставив повалиться на колени, и почти тут же он почувствовал, как между лопаток уперлось острое копейное жало.

Нескоро, ох нескоро успокоились полканы, все продолжали что-то выкрикивать, вздыматься на дыбы, потрясать оружием, а когда сумели взять себя в руки, то вновь заговорил седой, и было в его голосе торжество:

— Вот ты и сказал слово. Лишь одна Марья-воительница могла знать про кладенцы, что у нас хранятся, за которыми ты целенаправленно шел, не позарившись ни на что другое, как сделал бы любой другой вор. Много зла в свое время принесла сия поляница нашему народу, много посекла добрых воинов, а все не уймется. Поперек горла роду богатырскому мы, полканы. Видать, вновь пришла пора для великой битвы.

Парень слушал разорявшегося полкана, понурив голову и понимая, что не переубедить их в том, что умысла злого не было. А не было ли? Может, не от доброты душевной дева поля отправила парня в Ржавые степи? Может, чужими руками хотела жар загрести, подозревая, что ей самой ни в жизнь не проникнуть в улус заветный. А как парень бы дело сделал, то и… Нет, о таком Отеру думать не хотелось, не верил он в подлость мертвячки такую, никак не верил. А теперь еще и под беду подвел своим языком болтливым ее. Да и мало ли, что взбредет в головы этих блаженных. Пранароды, они своими мыслями живут.

— Не было никакой злой задумки, — негромко сказал молодец и, как ни странно, его услышали. Устремились десятки глаз из-под темных шлемов. — В том мое слово твердо. Что украсть хотел — признаю и кару понесу смело. Но действовал я по своему разумению и ради Избавы. Вы чтите силу, а потому говорю вам — один я был.

Он, все еще чуя упирающееся в спину копье, медленно поднялся, помолчал и добавил:

— Обозников не троньте. Купцы ни при чем, ни к чему вам добрый лад торговый портить. А мне нужен был лишь меч-кладенец!

Полканы вновь заголосили, загудели. Тот самый седой выехал к молодцу, прошелся, гарцуя, взад-вперед мимо юноши, на ходу взяв из рук другого полкана ржавый Отеров меч. Повертел его.

— Зачем тебе кладенец, витязь? — усмехнулся он. — Когда у тебя такая добрая железяка есть.

Площадь взорвалась дружным хохотом, и Отромунд понял, что это приговор. Он хотел было прокричать еще, чтобы слово дали не причинять вреда обозникам, но тут ему на затылок опустился крепкий удар, и мир вновь погас.

Второй раз за ночь.

В нос шибал терпкий запах травы.

Где-то вдали, на самом краю сознания, слышался гневный клекот ястреба. Парил, высматривал в степи добычу и горланил, давал знать всем и каждому — это моя земля, мое небо. Шелестел ветер, трогал кожу, словно проводил шершавой ладонью по щеке, чтобы тут же унестись прочь. Гудело внизу, под ухом, отдаваясь приглушенными ударами. Говорят, что в давние времена богатыри слушали вот так дорогу, определяя приближение врага. Брешут, небось, совсем ничего не понять, только мерное у-у-у. Или это просто шумит в голове? Нет, вот оно, близко, теперь можно разобрать ясно — рокочет, бурлит, перекатывается, будто обвал в горах или…

Река.

Совсем рядом.

Пахнет травами и ветром.

И собственной кровью на разбитом лице.

Отер разлепил глаза и тут же вновь закрыл их, так внезапно и сильно ударило сверху синее чистое небо. Из уголков крепко сжатых век потекли слезы, неприятно закатились в уши. Юноша еще раз приоткрыл глаза, на этот раз совсем чуть-чуть. Лучи солнца, лазурь и крохотная черточка парящей птицы. Почти неразличимая.

Боль вернулась почти сразу, давая понять, что парень все еще жив, что не отправился вольным ведогонем искать дорогу в Лес, и на короткий миг ему даже стало жалко этого. Закончилось бы все побыстрее, да и всех делов. В голове елозили черви мыслей про Избаву-красу, что так и не дождется суженого, про дядьку-верного, который, небось, места себе не находит, про тятю да мамку с множеством его, Отера, братиков да сестричек, и отчего-то вдруг про загадочную девку-знахарку, скрытную старуху с молодыми руками. Думы, воспоминания ползали, копошились, но отчего-то не вызывали никаких чувств, и даже не возникало жалости к себе. Лишь усталое ожидание неизбежного.

Рядом ударило в землю копыто, оглушило, обдало пылью так, что парень невольно закашлялся и перевалился на бок. Почти тут же он был подхвачен и взметнулся вверх с такой силой, словно и не весил ничего. В пятки больно ударило, поставив на ноги. Парень с безразличием оглядел себя, понял, что крепко связан множеством веревок, после чего перевел взгляд. Да, он не ошибся — прямо перед ним, шагах в двух, не более, начинался крутой обрыв, под которым неистовствовала бурная река. Та самая, которую приметил он не так давно еще на подъезде к стану. Не зная даже зачем, он обернулся, и действительно, позади него саженях в тридцати начинались первые шатры улуса. А рядом стояло несколько полканов.

Был среди них и тот, седой.

— Решили мы, — сказал он, видя, что парень уже пришел в себя и взгляд его более не менее осмыслен, — что ложь твоя должна быть смыта. Всей ты правды не сказал, однако ж и принес нам весть о новой угрозе богатырской. Так что пусть мать-река решает твою участь, людь!

Почти сразу один из полканов, что был ближе всех, схватил его за плечи и стал неспеша возносить над головой. Парень дернулся пару раз и затих, сразу осознав всю тщету таких попыток. Обрыв стал крениться вбок, переворачиваться, и от страха Отер не выдержал, зажмурился.

— Погоди! — вдруг раздался все тот же голос седого, и в глубине парня забрезжила отчаянная надежда. Может пугнуть просто решили, может передумали аль осознали, что все же не так страшен проступок мальчишки, может… Но почти сразу глумливый тон говорившего растерзал зарождавшиеся мечты. — Ты оружие забыл, богатырев пес! За мечом пришел ведь. Так без меча и не уйдешь. Да и лишний груз тебе будет, поразмыслить меж камней стремнинных о вечном.

Отер удивленно распахнул глаза и увидел, как подскочивший седой ловко вправляет меж веревок его верный ржавый меч. За спину, как штырь.

Или как грузило.

И почти сразу исчез полкан, взметнулось небо, стало неимоверно близким, будто это он, Отер, вольный ястреб. Лети, лети куда сердце укажет. Но нет у человека крыльев, а потому синева вдруг закружилась кубарем, завертелась, и перед глазами замелькали обрыв, силуэт сбросившего его полкана, ухмыляющаяся морда седого. А в ушах все стоял дружный хохот конелюдей и нарастающий гул реки.

Небо. Небо было все дальше.

Удара о воду он не почувствовал.

Урулгай разъезда Ханый Крев, прозванный в своей стае Кишкодер, принюхался. Что-то не нравилось ему в это жаркое утро, не давало покоя. И вроде набег был добрым, Серая Мать могла быть довольна, вдоволь напившись крови жалких людишек. Они почти не сопротивлялись, они были плохими воинами, а плохой воин умирает. Не воин тоже умирает. И это хорошо. Он не потерял ни одного пса, и даже пара щенков, навязанных в разъезд нойоном Табырле, остались целы, понабравшись опыта и почуяв первой человечьей крови, но все же что-то не давало сердцу урулгая биться ровно.

Он облизнул длинным языком мокрый нос и вновь принюхался.

Степь пахла тревогой, а чутье Ханыя еще никогда не подводило его, и когда один из псов коротко гавкнул, указав куда-то вдаль, он не удивился.

Проследив за направлением руки соратника, урулгай почти сразу разглядел бредущую вдалеке одинокую фигурку. Странник, здесь? От любого стойбища, будь то кочевьи поселения диких людей или же их родные становища, было никак не менее двух дней конного пути. Не говоря уже о границах земли урусов. А это в Ржавых степях верная смерть, если жара или гроза не доконают, то уж шакалы точно растащат несчастного в первую же ночь. И, тем не менее, вот он, идет, топает себе, как ни в чем не бывало.

Зоркого опытного взгляда Ханыя достало, чтобы почти сразу распознать в незнакомце человека. Кажется, он был вооружен то ли походной палкой, то ли копьем. Судя по повадке и осанке хоть и воин, однако уже в летах. Да и какая разница, ведь дело всей жизни любого псоглавца это нести смерть людям.

Таков вой Серой Матери!

— Алга! — рыкнул урулгай и первым бросил коня в галоп.

Ветер ударил в мохнатую морду Ханыя, заставил чуть прищуриться, и степь вокруг заплясала. Что ж, если смерть этого глупца уймет смутную тревогу, что терзает нутро, то это хорошая цена.

Он слышал, как за его спиной несется послушный его приказу разъезд, следует за главарем, держась в почтительных паре крупах лошадей поодаль, давая уруглаю первому насладиться человечьей кровью.

Вот уже можно было разглядеть путника. Крепкий, но уже осунувшийся, увядающий. Без шелома, даже не удосужился прикрыть голову от палящего солнца, зато в нелепой старенькой кольчужке и да, с копьем, точно.

Ханый азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

— Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.

Плохой воин умирает.

И это хорошо.

Облик.

Видом своим сей пранарод походит на смесь коня и человека. Имеют они четыре ноги и круп животного, верх же тело мужское. Станом они крепки, могучи, а в силе мало кто может потягаться с полканами.

Обиталище.

Издревле, сколько помнит себя земля, живут полканы в Ржавой степи. Как поселились они у излучины реки Овь, поставили там свой улус, так и повелось. Не промышляют они кочевьем, не ищут новых мест.

Норов.

Нрав полканов суров и беспощаден, однако ж попусту не чинят они бед, в отличие от тех же псоглавцев. Чтут превыше всего они силу крепкую, и потому всем и каждому стремятся доказать, что лишь они могут считаться самыми великими воинами.

Вняти.

Никого не воспринимали полканы равными себе, а потому и относились терпимо что к людям, что к тварям. До тех пор, пока не появились богатыри-волотовичи на земле. Лишь они могли сравниться в удали с конелюдями, могли бросить им вызов. С тех пор-то и возненавидели лютой ненавистью они друг друга и всегда стремились доказать свое первенство.

Борение.

Почти невозможно извести древних воинов-лошадников, не берет их ни волшба, ни стрела. Хоть и немногочисленно их племя, да только каждый орды стоит. Только богатырям под силу было биться с ними смертным боем, да порой выходить с победой. Может, оттого и ненавидят они волотовичей. Страшит меч, что поразить может.