Дурак. Книга 2

2. Сказ про то, что было аль не было

Всю неделю, что путники продвигались на юг, Отера не покидало ощущение, что где-то ему несказанно повезло, но он все не мог взять в толк, где именно. Дядька же после того как они покинули злосчастные Нижние Бздуны только и делал, что издевался над парнем. Нет, он не сказал ни слова упрека, не разразился обличительной речью, но всю дорогу юноша ощущал на себе тот самый взгляд, который было ни с чем не спутать. Так смотрят на глупого котенка, погнавшегося за мухой и свалившегося в канаву или на щенка, без устали несущегося за собственным хвостом. Или вот не повесу-парня, которого знаешь с детства. И вроде бы думаешь, что понимаешь, чего ждать, а он, поди ж ты, каждый раз удивляет очередной глупостью. И каждый раз выходит при этом сухим из воды.

Недаром говорят — дуракам везет.

Не раз слышал Отер еще в юности шепотки вослед, мол, чурами поцелованный. Ведь любой другой, решись кто на подобную глупость, давно сгинул, а этому хоть бы хны. Оттого не раз смотрели острожане на купеческого сына так, как смотрел нынче дядька.

Помесь насмешки и зависти.

И ладно б коль кто другой пялился, то махнул бы рукой Отромунд, дело привычное… Но бирюк. Слишком дорого было слово бородатого молчуна для парня, слишком широко распахнута была его наивная душа для дядьки, а потому и воспринималось оно острее. Оттого все то время, что шли они лесными тропами пребывал молодец в самом дурном расположении духа. И бирюк, угадав настроение подопечного, все же сжалился, пошел на мировую.

Северные мхи нехотя уступали место лесному мелкому разнотравью. Да и валунов, что ранее были часто разбросаны по всем окрестностям, словно некий великан когда-то засеял землю каменными зернами, становилось все меньше. А когда уж вечная надоедливая мошкара сменилась звоном комарья, показавшегося вдруг таким родным, то тут и гадать было нечего — стали они гораздо южнее. Трудно было сказать точно, где они, потому как очень быстро теряешь в лесу точность пути, однако по прикидкам дядьки место было где-то между Вящеградом и Сартополем. По крайней мере, бирюк бурчал про это вполне уверенно да и шел твердо, без выискивания направлений да примет.

Кругом было ладно. Даже слишком.

За все то время не попался им ни один мертвяк, не докучала лесная нечисть. Русалки, чащобные дурехи, что по началу лета прямо жизни не знают, чтобы не напакостить кому, и те словно попрятались по верхушкам деревьев да носу оттуда не казали.

Однако вскоре подобным странностям нашлось объяснение.

Прогалина показалась как-то внезапно. Обрубило лес одним махом и вот перед спутниками уже раскинулся широкий пустырь. Окруженное густыми зарослями, в долине колосилось золотом поле. Было оно давно заброшенное, одичалое и когда-то взошедшие здесь злаки давно перемешались с бурьяном и пустоцветом. Чуть поодаль же, по правую руку, чернели остатки деревушки. Небольшое поселение, домов в десять, не больше, было выжжено дотла много лет назад. Уже заросли высокой травой не только обгоревшие костяки изб, но и широкие дороги, и казалось теперь, словно из зеленого колышущегося ковра страшно тянут кривые пальцы мертвые хижины. Силятся достать солнышко, утащить к себе, под землю.

Путники невольно притихли, потому как от подобного зрелища внутри тут же встало тяжелое гнетущее чувство, и не сговариваясь двинулись к руинам. Отчего-то даже не пришло в голову обойти гиблое место стороной, хотя было бы это самым разумным. Хоть деревня сгорела и давно, а все же в местах, которые жизнь покинула уж очень любила всякая погань обитаться. Вряд ли какая могучая тварь (те-то любят внимание, им страх подавай), но на какую-нибудь дикую стригу или жердяя вполне можно было наткнуться…

И все же юноша с дядькой пошли прямиком к пожарищу.

Словно манило что-то.

Проходя вдоль главной улицы, не спеша двигаясь вдоль перекошенных изб, путники озирались. Где-то еще можно было различить провалившиеся крыши, уже порядком присыпанные нанесенной землей с растущими из нее молодыми деревцами. Закопченные трубы печей строго высились столбами. Вроде бы и была деревня как деревня, мало ли на многострадальной Руси жгут да разоряют селения, а все же что-то резало глаз, цеплялось. Будто соринка. И не вытащить, и не проморгаться.

— Дома как-то чудно стоят, будто кругом. — пробормотал Отер, заглядывая в черный провал одной из хижин. Даже в летний светлый день в полуразрушенную хибару входить было боязно.

Вместо ответа дядька лишь кивнул вперед и парень застыл в изумлении.

Прямо посреди урочища, в центре, торчали страшно-обгорелые идолы пращуров, но не это поразило молодца. Грубо рубленные лица чуров-предков, какие вырезают на столбах в каждом селении, были безобразно узородованны. Видно было сразу, что рубили их и драли с большой злобой, целясь прямиком в образа, стараясь исказить, сбить личины и оттого выглядели они теперь не человечьими, а будто безумный резец попытался изобразить на дереве самые страшные порождения древних кошмаров. Деревянные засечки и сколы давно уже потемнели, став чуть ли не одного цвета с копотью и то, что осталось теперь от глаз, глядело на незваных гостей.

Безмолвные поруганные пращуры.

— Да кто ж это такое свершить-то осмелился? — только и сумел выдавить молодец. Да, знал он, что после раскола из года в год все больше теряли люди веру в охранение и подмогу чуров, но все же чтить старались. А чтобы такое совершить… За подобное и от Небыли можно было немалую взбучку получить, потому как даже нечисть уклад блюла. А потому никакие разбойники, никакие набежники и помыслить о подобном не смели. Говорят, что даже степняки кочевники, что на своем пути разоряли все и вся, не трогали истуканов в деревнях. Коль сгорят, подхваченные жаром — так тому и быть, а сами не палили. А уж, чтобы глумиться… Разве что псоглавцы, ужас Ржавых Степей, не погнушались бы, да только до восточной окраины, поди, не один месяц пути. Не забрались бы сюда собакоголовые.

Из тяжких дум парня вырвал все тот же дядька. Тронул за плечо, показал пальцем в высокую траву у подножья истуканов.

Там, почти невидимая отсюда, лежала широкая доска. Была она порядком сгнившая, однако ж все еще можно было прочитать вырезанные на ней черты. Короткая была надпись да только все объясняла.

«Смерть поганым ведунам!»

И больше ничего.

Да только и того хватило, потому как все встало на свои места. Ведунским капищем была эта деревня, местом обитания и пребывания очельников. Много лет назад, видать, сожгли дотла, все разметали да и идолов попортили, чтобы не было покоя и защиты нигде для проклятых Ведающих. Немало таким промышляли люди в первые годы после раскола. Может из соседних деревень, а может и князь какой выслал дружину покарать злодеев. Так ли теперь важно.

Отер долго смотрел на деревяшку и, сам того не замечая, кивал.

— Теперь ясно, отчего нам в дороге ни лешачка, ни костомаха не попалось. — задумчиво пробормотал он. — То всякому известно, что стороной нечисть обходит гиблые капища ведунов.

Дядька только хмыкнул согласно и вопросительно кашлянул. Мол, как думаешь, тут заночуем?

— Дело верное. — Не стал ерепениться парень. — Здесь нас ночью ни ырка, ни стрига не достанет. Как знать, может…

Шум, раздавшийся из темноты ближайшей избы, в гробовой тишине мертвой деревни прозвучал как боевой рог набежников. Отер и дядька похватали оружие и отскочили подальше от опасной прорехи. Мало ли, кто нашел себе пристанище здесь. Не небыльник, так голодный медведь — тоже мало радости.

Спутники замерли, встав поближе друг к другу и готовые к схватке. В потемках же, меж тем, кто-то грузно ворочался, сопел и ворчал. Вслушавшись, Отер смог различить человечью речь и немного выдохнул. Коль разумное существо, то всегда можно слад попытаться найти, а уж потом рубиться.

— Эй, выходи, кто там! — крикнул он, постаравшись понизить голос до баса.

— Ты чего верещишь, как обделенный? — сонно ответила сгоревшая изба и стала выдавливать из себя грузное нечто.

На белый свет постепенно, словно нехотя являлось могучее тело. Было оно так широко и плечисто, что мельком Отер подумал, а как вообще до этого вся сия махина втиснулась в проем. Немного успокоило юношу то, что обитатель развалин был одет, причем весьма нарядно. На белый свет медленно выходила яркая, цвета бурного ручья, рубаха, подпоясанная кушаком, который был расшит цветочными узорами так пестро, что даже в солнечный день резало глаза. Всю эту красоту перехватывало несколько широких ремней, обшитых серебряными пластинами. Каким чудом кожаные ленты держались, а не лопались на обширном пузе, так и осталось для парня загадкой. Тут же висели и дорогие деревянные ножны, клепанные золотыми узорами, несколько мешочков с деньгой, какие-то цепочки, с нанизанными на них обережками и поясной идолок-охранка. Такие часто носят купцы и путешественники, веря, что те помогут от бродячей нежити. На ножищах любителя развалин топорщились широкие полосатые порты, утопавшие в алых сапогах тонкой кожи. Самым последним же явилось лицо, вполне, надо сказать, человечье. Было оно красное от натуги и копошения, шло пятнами и лоснилось от пота так, что рыжеватые кудри налипли на виски. Мясистые щеки обрамляла ржавенькая бородка, однако усов под широким плоским носом не было. Любят подобным манером бриться восточные окружники, подражая степнякам.

Когда же с извлечением всех необъятных телес было покончено и толстяк отдышался да встал во весь рост, то Отер понял, что был-то незнакомец и не жирен вовсе, а скорее грузен. Лишнее мясо выглядело ладно, могуче. Видел как-то юноша приезжавших в острог силачей, что на потеху народу с легкостью гнули оковы от ворот — так вот те под стать были. Крупные, излишне массивные, больше походившие на пузатые бочонки, однако ни у одного острожанина не хватило дурости насмехаться над силачами. Может и этот из них…

Пока юноша, слегка опешив, разглядывал человека да размышлял, тот широким махом ладони отер пот с лица и сверху вниз осмотрел молодца. Будучи выше парня на добрую голову, а в плечах шире раза в два, он мог себе позволить подобное.

— Дарова! — громыхнул он и широко улыбнулся, показав Отромунду, что во рту недостает с пяток зубов, причем на самых видных местах. — Вот те на, уж не думал, что вштречу тут кого.

Горлопан легонько хлопнул Отера по плечу в знак своих дружеских намерений, отчего последний едва устоял на ногах. Громила порядком шепелявил и говорил с присвистом, но это не казалось смешным. Да и вообще, ощутив на себе тяжелую руку щеголя, Отер был весьма рад его отходчивости. А вот как вылез бы, не позабыв, что разбудили-потревожили? Небось и ножик бы доставать не стал — так бы и скрутил парня в витой рог. А дядькой обвязал.

— Гой еси, незнакомец! — улыбнулся в ответ Отромунд и назвал себя, как подобает: по отцу, по роду, по дому-порогу. Здоровяк выслушал, ни на миг не переставая улыбаться, а после представился и сам.

Выяснилось, что звать-величать того Лебедем. При этом дядька не удержался и хмыкнул что тятя громилы был, видать, знатный весельчак, но Отер только шикнул в ответ. Нечего, мол, добрую беседу портить. Также любитель поваляться по сожженым капищам поведал, что сам он сын княжеский (впрочем, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы по одеждам понять знатность гиганта, хоть венца на челе и не было), что здесь он оказался по заданию батюшки. Велено сыскать ему было младшего брата. Пропал юнец, как в воду канул. Сказал то Лебедь и на лицо его набежала тень.

Вздохнул тяжело. Так, что многочисленные застежки рубахи жалобно заскрипели на груди.

— Отец места не находит. Себя винит. Решил почудить старый князь, как в давние времена устроить сваты. — забубнил раскатом грома верзила, хмурясь все больше. — Мол, так издавна повелось, пращуры так завещали и много веков назад по сему и было, а потому и нам пора к истокам возвращаться. Ибо покарала нас всех судьба за то, что отвернулись от уклада. Дал мне и двум моим братьям по луку тугому да стреле длиной — стреляйте, говорит, как сердце прикажет. Куда попадете, там ваша судьба и будет, там жен себе и сыщете. Мы-то с Лелем, средним нашим уж привыкли, что батюшка нет-нет да и чудит, пусть простят меня чуры за хулу, а потому притворством да хитростью стрелы свои пристроили ко дворам тех, кто нам мил. Дело-то нехитрое. А вот младший наш… эх…

Лебедь рухнул на землю так внезапно, что Отер даже не успел испугаться. Плюхнулся здоровяк на седалище, примял могучей тушей сочную траву, ни портков, ни природы не желая, подпер кулачищами бороденку и завыл раненным медведем:

— Братик-то, Лесзек, взял да и принял на веру наставления тяти. Вышел на рассвете со двора, натянул тетиву да и пустил стрелу к синему небу. Он, хоть и молодой еще, а дури ого-го. Бывало меня на ломках праздничных через себя кидал. — Попытавшись представить себе чудище, способное швырнуть на потешных драках такого шатуна как Лебедь, Отромунд невольно поежился. Ничего себе дитятко пропало! Не его впору спасать тогда, а всю округу от него. А сын князя меж тем продолжал подвывать. — Вот и унеслась вострая неведомо куда. Мы со средним сколько не пытались вразумить Лезсека, что, пустое это, пусть остается да по сердцу невесту сыщет, а он уперся. Наслушался речей про уклады старые. Пойду, говорит, счастье свое искать. Да и тятя, что уж говорить, подлил смолы в огонь, поддакнул. Собрался младшенький да и поспешил прочь из острога, только его и видели. Даже дружинников-охранцов наотрез брать отказался. Сказал, что любовь из-под щитов не ищут.

Лебедь помолчал немного, глядя себе под ноги. Сорвал стебелек, сунул в рот и долго хрустел им, перекидывая из угла в угол. Отер и дядька ждали, каким-то внутренним чутьем понимая, что не выговорился еще щеголь.

И тот действительно заговорил вновь:

— День мы ждали, три ждали. На пятый уж тревожиться стали. Как бы не могуч был Лезсек-братишка, а все же стрелу на пять дней пути пустить не под силу никому. Видели мы, что и у отца сердце не на месте, но без указа княжеского что-то вершить боялись. Но на осьмицу и он не выдержал. Позвал меня да дал наказ суровый — сыскать младшего во что бы то ни стало. Мне, мол, как старшему сыну, будущему преемнику венца резного, и возвертать родича. Сыскать… Как сейчас перед глазами стоит, как помолчал батя и добавил еле слышно, мол, хоть тело, а домой вернуть надобно… — Вдруг верзила словно очнулся, заулыбался и, выплюнув травинку, хватил себя ладонью по лбу. — Вот это я развел сопли, а, Отер? Первому встречному, на кого еще миг назад из развалин рычал все нутро вывернул. Да-а-а… Видать давно бурлило, выйти желало. Ты уж не серчай, путник случайный. Но коль довелось нам на одной тропке сойтись, то может видел ты кого по дороге сюда?

Отер искренне постарался припомнить хоть что-то, однако за последнюю неделю с ними не произошло ничего примечательного и все было настолько скучно, что казалось даже ненастоящим. То ли близость старого капища сказывалась, то ли доля добрая. Молодцу оставалось лишь развести руками и вздохнуть:

— Увы, Лебедь, княжий сын, но никого не повстречалось от самых Нижних Бздунов, а оттуда не менее седьмицы пути. Может, другой стороной пошел твой брат.

— Может и другой… — протянул верзила и неожиданно легко, прыгуче поднялася на ноги. — Сторон-то, сам видишь, не сосчитать. Вот и думай, где искать. Уж три дня брожу, а все следа никакого. Капище еще это… говорят люди, что ночевать здесь хорошо, покойно. Ни одна тварь не тронет. Да только… снится порой чудное. Хех, помню я совсем был мальцом, когда тятя с дружиной жгли тут все. Дело благое, меня даже взяли. Я хоть и поодаль стоял, во-о-он там, за полем, в даже оттуда слышал крики проклятых ведунов!

С этими словами могучий Лебедь нагнулся, выудил откуда-то из травы невидимую до того поклажу, перекинул через плечо суму, взвалил на себя невиданной длины и толщины копье (такое, по сравнению с которым дядькино казалось жидкой травинкой) и протянул широкую ладонь молодцу.

— Рад доброй встрече Отер, сын купца Вала. Ты уж не серчай, что чужую беду выслушал. Себе на сердце не бери. — и как только юноша схватился за протянутое запястье, Лебедь дернул его на себя, притянул и шепнул просяще. — Ты если повстречаешь младшого моего, ты передай, что крепко его дома ждут, а?

С этими словами княжич грузно потопал прочь, словно телега продавливая пласты высокой травы в заросшем капище.

Порядком одурев от странной встречи, Отер долго провожал случайного знакомца взглядом, пока здоровяк совсем не скрылся из виду в дальнем лесочке. После переглянулся в дядькой. Бирюк презрительно хмыкнул, мол, ох уж эти уклады — не выделывались бы, как девки на выданье, а разослали во все концы от острога несколько десятков конных ратников, то уж давно б сыскали. Но нет, надо ж по обычаю, чтобы один дурак другого искал.

Молодец слегка улыбнулся и отчего-то все вглядываясь в лесок, обронил только:

— Это да.

Харчеваться и ночевать порешили здесь. Уж больно устали от плутаний по чащобам. А что Лебедь про сны говорил… так то ж сны.

С них спрос небольшой.

Над сгоревшим капищем нехотя опускались рыжие сумерки.

Кружит дрема, навевает сновидения…

Мужчина стоял и смотрел на серое вечернее небо.

Был он средних лет, кряжист, плотно сбит. И даже в покойной его позе чувствовалась уверенность бывалого воина. Он приложил широкую мозолистую ладонь ко лбу, будто прикрываясь от лучей светила. Хотя вместо яркого солнца теперь уж был лишь размытый бледный шар.

Стоял он так долго, будто ждал чего.

Все вокруг застыло, словно вся природа окрест замерла, подражая мужчине. Не колыхнется высокая трава, доходящая почти до пояса, не качнутся лапы елей у кромки близкой дубравы. Недвижно все.

Мертво.

За спиной мужчины возникла высокая худая фигура. Будто соткалась из воздуха. И чем ближе шла она к одиноко стоящему человеку, тем плотнее становилась. Вот уже можно было различить в ней сухую женскую фигуру, длинную и нескладную, отчего казалась она еще более тонкой. Проступили из марева многочисленные косточки-побрякушки, болтающиеся на веревках почти до самого пола. Стали отчетливыми белесые волосы, старческие, жидкие, но при том сохранила гостья ту крепость их, позволявшую иметь косу до земли. Длинные, слишком длинные руки, узловатые и страшные, сжимали массивную ступу. Обычную, слегка треснутую у обода. В таких толкут муку в каждом доме. Многообразие невнятных тряпок свисавших с костлявых углов тела незнакомки, придавали ей неряшливости, дикости. В целом весь вид проявившейся фигуры был мирским, бытовым. Так могла бы выглядеть любая знахарка или наузница-отшельница. Если бы не странные, нелюдские формы женщины и ее лицо.

Мазня чернильная, не лицо. И живыми казались те разводы, плыли они, медленно перетекали, как деготь в чане. И в черном этом омуте не разобрать было ни глаз, ни рта, ни хоть каких-то черт человеческих.

Гостья неслышно приблизилась к мужчине. Встала в шаге за его спиной. Тоже молча стала смотреть вдаль. По крайней мере так могло показаться.

— Ивара работа? — после долгой паузы спросил мужчина. Кивком он указал на бездыханное тело, распластанное в высокой траве почти у его ног. Тело со стрелой в спине.

Его тело.

— Какая уж разница. — Безучастно произнесла незнакомка за спиной.

— И то верно. — Как-то легко согласился мужчина и оба они вновь надолго замолчали.

Белесое пятно, заменившее солнце, коснулось верхушек далеких деревьев.

— Пойдем. — высокая женщина слегка тронула воина за плечо.

Тот, чье тело лежало в траве, еще раз кивнул, повернулся и без страха взглянул в черное пятно, заменявшее лицо незнакомки.

Все же он был смелым человеком.

Фигура слегка стукнула пестом, отчего внутри ступы раздался неожиданно утробный глубокий гул, и собралась уже поворачиваться. Но воин вдруг не выдержал, шагнул ближе и прошептал:

— Каково там, в Лесу?

В голосе его сквозили нотки тревоги.

Незнакомка плавно повернулась, тряхнула тяжелой белесой косой и чуть склонила голову. Можно было подумать, что она улыбается. Мягко, грустно. Как много слышала она этот вопрос! Зная, что за ним всегда скрывался простой человеческий ужас невиданного. Она знала, что ответить, как упокоить.

— Не страшно. — Даже немного ласково сказала она. Как младенчика баюкала.

Мужчина поджал губы, желваки его заиграли. Он кивнул в третий раз и они двинулись прочь, уходя в чащу от белесого пятна в сером небе, от недвижной травы, от бездыханного тела со стрелой в спине.

Уходили, постепенно расплываясь туманом, растворяясь.

Вот уже и нет никого.

В Лес увела Яга покойного…

Отер открыл глаза и сел одним рывком.

Вокруг лежала тихая ночь, лунная и покойная. Серебряный свет заливал разрушенное капище, отчего черные контуры изб, идолы пращуров и остовы хозяйственных построек казались ненастоящими, плоскими. Юноша, все еще растревоженный странным сном-маревом, утер со лба холодную испарину и долго разглядывал капли на пальцах. Сейчас отчего-то походили они на кровь — темные, густые, набухшие.

Мельком обернувшись на спящего как ни в чем не бывало дядьку, парень тихонько поднялся и медленно побрел вдоль руин. Легкий ветерок гулял в травах, заглядывал в смоляные провалы пустых окон, шелестел золой. В воздухе стоял устойчивый запах гари и молодцу еще показалось то странным, ведь ведунское кубло спалили много лет назад. Давеча даже Лебедь княжич упоминал, что был он малым… однако горло не переставало першить и постоянно хотелось почесать переносицу, чихнуть. То ли спросонья, то ли все еще не отойдя от ночных видений, но Отер лишь вяло отмахнулся от надоедливого смрада, мало ли что почудится, и продолжил бесцельно блуждать по кругу пока не вышел к окраине деревеньки.

Встал у кромки расплескавшегося поля, бездумно уставился в ночь. Колышущиеся дикие колосья в свете луны казались бескрайним штормовым морем, перекатывались протяжными волнами, что уносились в невидимую даль, во мрак. И в такт этому волнению плыли по угольному небу рваные облака.

Парень невольно залюбовался такой красотой. Было в этом ночном буйстве что-то такое… вечное. Приходили и уходили народы, ломались устои, оканчивались жизни и начинались новые, но как всегда над диким полем висел блин луны и несся неведомо куда в призрачном свете пух.

Задумавшись, парень не сразу понял, что что-то мешает ему раствориться в бесконечном потоке, елозит на самой кромке взгляда. Словно песчинка в глазу. Режет, заставляет моргать вновь и вновь. Юноша пригляделся и буквально обомлел.

Вдали, шагах в сорока прямо посреди поля кувыркалась женщина.

Она то выныривала из высокого разнотравья, то вновь пропадала. Слегка подпрыгивала, разворачивалась, отшатывалась и вновь кувыркалась. Раз за разом, вокруг одного места. Делала она это с каким-то неистовством, одержимостью, больше похожей на пляски одурманенных чумными травами знахарей севера.

Шаг, кувырок, разворот.

Снова.

И снова.

Это было непонятно и это было… жутко.

На ум юноше тут же пришли страшные былички про босорок, что по ночам вяжут и надламывают колосья дабы попортить урожай или же про безумных ведьм, что своим ядовитым молоком травят землю на полях, однако, наблюдая за женщиной юноша почти сразу отбросил подобные подозрения. Тут-то чего ей портить, что глазить? Дикое поле кругом, которое в последний раз орало да плуг знало еще, тогда…

Когда капище за спиной помнило дыхание жизни.

Но больше сейчас молодца занимало то, что страха в нем не было. Несмотря на странные действа, не чувствовал он внутри себя ни оторопи, ни тревоги. Так, легкий интерес, не более.

Женский силуэт меж тем все продолжал нырять без устали средь высокой травы.

Раз.

Еще раз.

Молодец словно завороженный не мог отвести взгляда от этого ее занятия и в какой-то миг ему вдруг показалось, будто он через такое расстояние, через шелест диких колосьев может разобрать бормотание странной незнакомки:

— Не ладится… Отчего же не выходит!

Нырок. Чтобы через мгновение выпрямиться и бормотать:

— Не выходит. Как же…

И блин луны насмешливо освещает поле с безумицей.

— Чудная какая ночь… — пробормотал Отер. — Да все чудное. То княжич этот, потом сон, а теперь вот эта…

— Не сумеет. — раздалось вдруг совсем рядом. — Жара ведогоня не хватит. Да и нож не тот.

На удивление даже сейчас, когда подле юноши зазвучал незнакомый голос, он не дрогнул. Хотя, казалось бы, коль посреди диких мест в одинокой ночи вдруг кто-то заговорит с тобой, то любой даже самый отважный человек порядком может напрудить в портки. Или отскочить и выхватить нож. Потому как не начинают бесед во мраке добрые люди. Хотя… а как их вообще начинать во тьме.

Находясь словно в дурмане и плывя по вялому течению подобных мыслей, Отер лишь покосился на нежданного гостя. Кивнул. Да, мол, не сумеет.

Подле него замер ничем не примечательный мужик. Не сказать, чтобы был он стар, но и не юнец. Узкое угловатое лицо, колючка бородки, явно редко видавшей гребень, длинные волосы до плеч и черная повязка через лоб, схватывающая их. Роста он был обычного, в плечах не широк, но и не щупл, да даже одежды на нем были обычные — длинная рубаха по колено, подпоясанная бахрамистой вервью да широкие порты, оканчивающиеся обычными онучами.

Никаким был гость.

Незапоминающимся.

Настолько, что Отер почти сразу потерял к нему интерес и вновь стал смотреть на барахтанья женской фигуры в поле.

— Давно мучается, — после долгого молчания вновь заговорил незнакомец. — Каждую ночь. А все одно толку чуть.

Молодец, чувствуя непонятное раздражение, которое начинало копиться от совершенной дикости всего творящегося, процедил сквозь зубы:

— Так помог бы.

— Не могу, — развел руками человек и встретился взглядом с юношей. В серых глазах его плескалось такое искренне сожаление, что Отер невольно смутился и потупился, обругав себя за пустую злобу.

Спросил негромко, кивнув на поле:

— Заложная [5]?

— Да. Оборотнем хочет стать. Молодая ведьма из Палых Верш. Они уж лет пять как сгорели, коль память не изменяет. А она все ходит, все кружение хочет создать верное. Да только пустое… Ах да, я говорил уже.

[5] Заложный — чаще всего относилось к покойникам, кто был привязан насильно или по стечению обстоятельств к какому-то месту, предмету или действию, обреченный выполнять свое кружение.

Отер какое-то время глядел на плывущие в темном небе облака, купающиеся в серебре, думал о чем-то своем и вдруг спросил чужака, не глядя:

— А ты?

Незнакомец звонко рассмеялся и в тишине ночи разнесся перелив хохота, упорхнул во мрак.

— Нет, — утирая выступившие слезы фыркнул он. — Меня вообще здесь нет. Убили меня. Прямо тут… давно.

Отер резко повернул голову к говорившему, однако рядом уже не было мужчины, которого нельзя было запомнить. Да и был ли?

— Не гиблое капище, а проходной двор. — С пугающей его самого отрешенностью проворчал Отер и двинулся назад к постою.

Спать.

А то ну его, эти чудеса.

За спиной уходящего обратно молодца в свете луны продолжала кувыркаться обезумевшая женщина и все шептала, как заговоренная:

— Не выходит… не выходит…

Снова.

И снова.

Собираться стали, когда первые лучи розоватого рассвета только-только робко стали щупать серый влажный туман. До первой росы хорошо бы двинуться, чтобы потом в мокрых портках не шлепать.

Отер, сонный и оттого хмурый, складывал нехитрый их скарб в походную суму, а дядька же лишь кряхтел довольно и все косился на обгоревших идолов.

Качал головой.

Юноша, невольно позавидовав бирюку, который явно провел покойную и добрую ночь, перекинул собранную поклажу и вдруг решился. Тронул за плечо спутника, ощутив под пальцами прохладу старой кольчужки. Спросил негромко:

— Ты, дядька, как? Добро ночевал?

Тот повернул голову, удивленно вздернул бровь и лишь хмыкнул, мол, что, паря, наслушался баек, но вдруг нахмурился и посерьезнел.

— Худое место.

И оба, не сговариваясь, поспешили прочь из сожженной деревеньки.

Уже отойдя на добрых полверсты, Отер, чувствуя изрядное облегчение, хохотнул нервно:

— Вот жеж люди, а! Говорят, в капищах старых ведунских покойно, ни одна пакость не лезет. А я ночью видал…

Он осекся и умолк. Обернулся, нарушая все уклады заведенные, что к дурному месту взглядом не возвертаться, и посмотрел на еще виднеющиеся черные остовы изб. И вдруг ему показалось, что в одном из проемов заворочалась громадина в синей рубахе. Вот-вот выползет, начнет выспрашивать про брата. А вон там, в поле, пляшет в падучей темный женский силуэт…

И замер у крайней хижины странный неприметный мужчина в черном очелье.

Смотрит вслед.

Помахал.

Отер замотал головой, с силой зажмурил глаза. Крепко, до цветастых узоров, и, проморгавшись, вновь уставился на далекое капище.

Нет. Никого.

Почудилось!

Дядька бережно тронул за локоть парня и осторожно развернул к заросшей тропинке, уводящей прочь. Пойдем, мол. Дурное это дело назад оборачиваться.

Уходили молча и каждый, тайком от другого, крутил украдкой кукиши.

От недоли.