Дурак. Книга 2

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 2)

Обоз шел второй день по степи.

Давно уж скрылись могучие стены и высокие башни пограничного острога. Пропали из виду пахотные поля окрестностей, за которыми выглядывали крыши ближних урочищ, воскуривающих денно и нощно к синему небу белесые дымки. Запал за край далекий лес, что клочками торчал там, на много верст на восток. Торговые телеги поглотились травами, и почти сразу Отер потерял чувство направления. Не мог он определить дорогу, ни по солнцу, которое будто плясало чахерду, ни по ветру, что метался из стороны в сторону подобно чумной псине. Юноша вертел головой, силился зацепиться взглядом хоть за какую примету, за деревце аль буерак, но нет. На все окрест, куда хватало глаз, простиралась лишь бесконечная череда невысоких холмов, густо поросших дикой муравой. Порой парню и впрямь казалось, что очутился он посреди моря-океяна, особенно, когда эти самые травы начинали обильно волноваться так, что по ним шла рябь. И их жалкий обоз мог в любой момент пойти ко дну, на веки вечные пропасть без вести.

От того сердце Отера сжималось, и невольно хотелось вжать голову в плечи, спрятаться. И в то же время что-то неуловимо чарующее было в этом дивном месте, столько цветов таила в себе Ржавая степь, и так порой быстро она менялась, что и не успевал юноша уловить тот миг. Вот только сейчас была она льняной, тихой, почти ничем не отличимой от их родных полей или же приграничных дичек, через который последние недели пролегал их путь до острога, а моргнул — и уже перед тобой сиреневая гладь, смотрит сотнями сотен розоватых цветков, трепещет. Или же едешь себе, думаешь о своем, любуешься бескрайним золотом, над которым нависло синее до рези небо, и вдруг, в один миг, словно тьма невиданная, скачет от горизонта. Зарождается черной полосой у самой кромки горизонта, подует ветер, завоют травы тревожно и понесется вскачь на тебя. Оглянуться не успеешь, а иссиня-багровые тучи уже нависают, окружают, и первые крупные капли тяжко бьют по навесам обозов, и ржут встревоженно кони. Дважды попадал за эти два дня Отер под степную грозу, навсегда уяснив, что в такие мгновенья есть у тебя не более пары минут, чтобы нырнуть под ближайшую телегу да и сидеть, выспрашивая милости у полевой нечисти. Или кто обитал в этих чурами забытых землях, какая Небыль здесь верх держала?

Вот о таком только и оставалось думать все то время, что сидел на клочке сухой земли под деревянным днищем обоза, пока вокруг бушевала тьма, хлестала ливнем наотмашь. Благо быстры грозы в этих краях, как налетают, так и уносятся прочь. И вылезая из своего укрытия, дивясь тому, что все вокруг почти уж сразу сухое, молодец с легкой грустью вспоминал дожди в родном Опашь-остроге, нудные и долгие, что могли зарядить и моросить неделю, взяв серыми низкими тучами небо в долгую осаду.

Молодой купец не слукавил — обоз и впрямь выходил на рассвете и, надо сказать, Отромунд еле поспел. Хозяин каравана душевно с ним поздоровался и не без ехидства отметил, что уж не думал, что решится юноша на такой поход, что хмель за него говорил вчера в корчме. А вот нате, ошибся, выходит. Сторговались быстро, и у парня сложилось подозрение, что он мог бы легко уболтать купца и задарма поехать, но все же не стал дергать судьбу за усы.

Сам обоз насчитывал пять телег, покрытых плотными навесами. Широкие, неуклюжие, раздавшиеся косыми боками, напоминали они возвращавшихся с полей коров, полных травы и молока. Сходства добавляли и волы, запряженные в каждую телегу, что мычали и нещадно лупили себя хвостами, отгоняя невидимых слепней. Помимо самого хозяина каравана да Отера, в поход собиралось с десяток торговых людей, судя по разнице в годах и положению от матерых дельцов до младших сынков-подмастерьев. И, конечно же, охранцы. Десятка два бравых хмурых парней, крепких и широкоплечих, как на подбор. Среди них сыскалось даже пяток конников, и юноша не без уважения поглядел еще раз на молодого купца. Не поскупился, оплатил разъезд. Значит крепко знает цену скупости в Ржавой степи.

Самому Отеру выделили место на одной из телег, той, что была гружена громадными темными тюками так, что растянутый навес ее напоминал все то же набухшее вымя, и строго-настрого наказали во всем слушать десятника. Кстати, сам десятник наставления и выдавал. Оно и понятно, безопасность уж его вотчина была, и за всякими приблудами да ротозеями, кому неймется под сиськой у женушки, а очень зудит в одном месте сдохнуть в степи, отдельно следить и цацкаться аки с дитем малым никто не будет. Это вот слово в слово и было донесено до молодца. Отер проникся, кивнул и пообещал хлопот не доставлять, бед не чинить и крепко не досаждать. Десятник, которого, как позже узнал юноша, звали Девятко, ни на грош не поверил, скривил бородатую морду и кликнул седлаться да отворять ворота. Засвистели погоняла, заулюлюкали лихо обозники, зашуршали кольчуги охранцов, и караван тронулся в дальний путь.

Поначалу Отер то и дело оглядывался, пристально всматривался во все удалявшиеся ворота острога и вздрагивал от каждой дернувшейся фигурки подле них. Уж не дядька ли спешит следом, не мчит ли в погоню. Отчего-то юноша не сомневался, что, коль не поспеют они раствориться в рыжем море степей, не осядет за ними пыль дорожная, и выглядит их бирюк, то не остановят его ни стражники у ворот, ни все охранцы у обоза. Всех раскидает, всех отходит древком по загривку. Кто дитятку умыкнул? Кто надоумил на дурное? Н-на!

То, что «дитятке» уж было годков, что пора с двух набежных походов вернуться, да росточку, что твоя оглобля, во внимание не бралось. Однако ж время шло, последние вострые пики башен скрылись из виду, а преследования все не было, но все же лишь к ночному постою, когда телеги были расставлены кругом, волы спущены на выпас, а в котлах над кострами забулькала похлебка, юноша с облегчением выдохнул.

Так прошло еще три дня пути. Днем была тяжкая дорога, тряска по дикой колее, едва различимой среди высокой травы. Жалобное мычание волов, ленивые окрики погонщиков, скрип колес и негромкая болтовня о пустяках, дабы скоротать время. Палящее солнце сменялось частыми быстрыми грозами, чтобы вновь тут же жарить — в такой час над степью поднималась неимоверная духота, и Отеру порой казалось, что он в бане. То и дело мимо мелькали суровые заросшие лица конных, что почти без устали кружили вокруг каравана. Иногда они по двое-трое уносились куда-то вперед, к особо крутому холму, и какое-то время можно было различить их крохотные фигурки, застывшие на гребне. В такие моменты сосед юноши по козлам, седой старик с черным от солнца лицом, тоже хмурился и не сводил глаз с холма. Да и видно было, что весь обоз ожидал чего-то. Но как только конные вдали трогали назад, все разом расслаблялись, тут же возвращаясь к привычному ходу. Раз старик, не особо охочий до трепотни, на любопытство молодца все же ответил, отчего все так замирают при дозорах. Прищурился и процедил:

— Ты, боярин, сразу видно в Ржавую впервые пошел, не разумеешь ее волшбы. Воин ты, может, справный, знаешь, с какой стороны железку держать, вон как свою истаскал. Вот и скажи мне, глубинник, где у вас засаду душегубцы-злодеи устраивают?

Парень ни мгновенья не промедлил, выпалил:

— Так знамо дело. В лесах глухих, в чащах, в ущельях да оврагах. Порой даже под мостами, коль ичетик не погонит. В любом укромке, откуда внезапно выскочить можно. Да хоть в бочке.

И юноша задорно хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на холодные черные глаза старика.

— Добренько! А тут бы ты где схоронился? — прищурился он. — Коль пошел бы в тати, само собой.

Молодец долго озирался по сторонам. Степь, хоть и вся изрытая холмиками, будто мятая тряпка, все же почти везде просматривалась на много верст окрест, и лишь за большими пологими подъемами хоть как-то можно было утаиться. Но и то было бы весьма трудно большой ватагой.

— Так нигде, дедушка, — развел руками Отер, — все проглядывается. Холмы, конечно, кроют немного, так ведь степь сухая, конных враз по столбу пыли приметно будет. Разве что совсем малым числом идти аль пешком. Да только сдается мне, что в этих краях злодеи только конные передвигаются, да и орава нужна немалая, чтобы дело сладить. Вон, в нашем обозе охранцов сколько.

— Верно мыслишь, — коротко кивнул старик и причмокнул на вола широкими сухими губами. — А вот тут-то и волшба степей. Вроде едешь себе, едешь, на десять верст окрест ни пылинки вдали и вдруг р-раз! Словно из-под земли кочевье поганое аль и того хуже — псы. И ведь откуда? Незнамо! Потому и бдят без устали охранцы, за каждую кочку заглядывают, крепко сторожат. За то и плату немалую получают. Уяснил?

Юноша кивнул и долго молчал. Покачиваясь на козлах, он все всматривался вдаль, и казалось ему порой, что различает он занимающийся пыльный след, но стоило моргнуть, и наваждение пропадало.

— А что, дедушка, — все же спросил он много погодя, — и псоглавцев видел?

Старик только невнятно выругался и смачно сплюнул в придорожную траву.

Не по сердцу были старому обознику такие расспросы.

После этого Отер стал примечать, что и по ночам у костров было совсем немного ратников. Быстро похарчевавшись, растворялись они при полном оружии в темноте. И слышал только молодец, как-то с одного конца постоя, то с другого раздавались короткие пересвисты. До тех самых пор, пока не забывался он крепким сном

Охранцы несли службу.

Со временем Отер даже начал привыкать к дороге. Было в этом что-то дикое, вольное. Или же в нем говорила новизна приключений невиданных да воспринималась просто как озорство. В такие моменты напоминал он себе дурачка-царевича, который в окружении дружины лезет куда-то в страшные темные земли, дабы потешить свое самолюбие, и не понимает, какая опасность таится вокруг да ждет впереди. Невдомек ему, межеумку, что лишь за крепкими щитами да опытом бойцов хоронится его жизнь. И все же не мог сдержать в себе парень лихого восхищения степью.

Кому расскажешь — не поверят!

Ух!

На последний день седьмицы дневной разъезд вернулся к червю обоза. Гнали лошадок чуть не взахлеб и Отер уже было забеспокоился, однако по спокойной осанке всадников да по громким выкрикам стало ясно, что тревоги напрасны. Люди на телегах вдруг как-то разом расслабились, перестали казаться такими уж суровыми и дикими, кто-то затянул протяжную песню, и даже вечно сердитый десятник Девятко, о диво, слегка улыбнулся в усы, проезжая мимо юноши, да подмигнул лихо.

А очень скоро понятна стала радость караванщиков — не прошло и часа, как из-за гребня холма стали неспешно показываться верхушки шатров.

Улус полканов.

А рядом с ними ни один степняк аль псоглавец не решился бы налететь на торговцев. Кому ж охота раньше времени на бледной кобыле к закату ехать.

Поселение конелюдей раскинулось прямо посреди степей на краю крутого обрыва, под которым несла свои мутные воды бурная река. Обозникам и раньше попадались подобные потоки, и Отер каждый раз удивлялся чудесам и все больше понимал слова старика-соседа. Ехали, ехали, вдруг обрез песчаный добрых саженей пять, да такой крутой и неприметный, что коль будешь на всем скаку лететь, то непременно ухнешь вниз. А там ущелье широкое, словно какой великан степь мечом располосовал, да рана распахнулась. И течет по ней, бурлит, вода. Быстры потоки, неистовы, а, опять же, пока не встанешь на край обрыва, и не слышно даже. Вот уж и впрямь, ворожба!

Улус полканов оказался поистине громадным. За время пути юноша не раз пытался вообразить чудной город степного пранарода, представлял себе и песчаные башни с шарами-крышами, и дворцы из костей дивных чудищ, и просто бескрайнее стойло. В общем, мешал в своей голове когда-то слышанные выдумки да свои догадки. На деле же все вышло совсем не так.

Становище, насколько мог охватить взгляд, состояло из шатров. Большие и малые, были разбросаны они вдоль обрыва, подобно речной гальке. Отсюда можно было разглядеть, что меж некоторыми протянуты были широкие полотнища, и получалось под ними что-то наподобие покрытых улиц, какие часто строят в северных острогах на торговых площадях. А меж ними возвышалось, уносилось в небо невиданное количество шестов, обильно увешанных стягами и знаменами. Разноцветные, они трепетали на рваном степном ветру, будто силились улететь, и все не могли. Среды всей этой пестроты что-то постоянно резало глаз Отеру, елозило соринкой, и лишь когда их обоз приблизился достаточно близко, он понял, в чем дело. Вокруг улуса не было частокола. Даже крохотных хлипких колышков. Будто не боялись полканы никого и ничего, что может явиться из кромешного мрака.

— А как же они от нежити оборяются? — задумчиво протянул парень, все еще надеясь высмотреть хоть какие дозорные башенки. — Неужто лишь обходами да разъездами?

— Чудак-человек, — скупо хихикнул старик рядом. — То ж пранарод. Навроде чудей аль дивьих людев. Или псоглавцев, тьфу ты!

И дед смачно сплюнул под колеса. Отер приметил, что его собеседник вообще любил это дело, нисколько не боясь разгневать ни анчутку, ни встречника, ни другую дорожную нечисть. И припомнил он, как гостили в краю волотов, как видели валуны, что на согбенных гигантов были похожи, да и вождь их наполовину в камень обращенный… Не уходят пранароды в Лес, и нечисть не уходит, кружат по миру, в нем растворяясь, одни вот люди только… Это, получается, что для остальных-то раскол почти ничего и не поменял? Ну, окромя, что нежити, человеков вернувшихся, тьма бродит кругом. Вон, и Марья-богатырша говорила, что и она-то не ушла в Лес, кровь волотова удержала, в сон окунула.

— Чудно, — пробормотал Отер, заглядевшись на трепетание сотен стягов. — Выходит все, кроме нас, тут и кружат. Волоты в камень возвращаются, а остальные? Полканы вот куда?

— В навоз! — оскалился старик.

— Только попробуй такое брякнуть за границей стана! — рыкнул подъехавший будто из ниоткуда молодой купец. Он ловко осадил норовистого скакуна, так, что тот аж чуть присел, покружил немного, вздымая клубы пыли. Конь, рожденный для лихой погони по степям, явно истосковался в нудном и медленном походе, и лишь опытная и крепкая рука наездника не давала ему показать спесь и рвануть прочь. — Вот же, Бятя, не знал бы я тебя, дурня, десяток лет, подумал бы, что в первый раз в степи выбрался. Сам знаешь, тут каждое слово на вес золота. А летит как стрела — пустишь, не догонишь. Так что прикуси язык, пока тебе его на старости лет не обрезали. А ты…

Хозяин обоза бросил серьезный взгляд на парня:

— Лучше вообще помалкивай. Помни, мы тут на три дня, пока дела сладим, а после назад. Ты уж, полагаю, с нами в обратный путь?

И он заливисто расхохотался. Дед на козлах не преминул поддакнуть и тоже меленько захихикал.

— Так вот, — разом вновь стал серьезным купец. — Ни с кем не говори, никуда без дозволения не лезь. Укладов ты их не знаешь, хлеба-соли не едал. Будь ниже травы, тише воды! И главное!

Он понизил голос настолько, что за мерным топотом волов и скрипом телег его было почти не слышно. Подался вперед, чуть не ударив конским боком о край, зашептал:

— Ни в коем разе не произноси ничего про богатырей. Ни сказочку, ни прибаутку! Весь наш хлипкий союз держится на том, что род волотовичей-полукровок давно иссяк. Уж не знаю, в какую пору втемяшили себе в свои могучие головы полканы то вечное состязание, да только не береди старое, не надо. Кто знает, что придет на ум улусичам. Понял?

Отер, порядком опешив, только сглотнул и судорожно кивнул. Купец, судя по всему, остался доволен, отвел жеребца на пару локтей в бок и собрался было уже поддать, но тут юноша решился и крикнул:

— Хоть ты скажи, отчего заборов вокруг стана нет? То, что среди конелюдей мертвяков не водится, то я понял, однако ж из степи кто придет ведь…

Молодой торговец обернулся, удивленно вздернул бровь и замер, ловко держась под пляшущим скакуном. Вопрос переваривал. Наконец, взгляд его прояснился и он слегка улыбнулся:

— Так, а кому приходить, парень? Живых людей, кто потом мертвяком вернуться может, очень мало в этих краях, а те, кто сгинул… долго тут топать из края в край. Да и внутри насильно держать особой нужды нет. Куда ты, брат, сбежишь, коль чего? В Ржавую степь?

Он вновь хохотнул и теперь уже, не задерживаясь, рванул радостно заржавшего коня вперед. Скрылся в клубах пыли, отправившись поперед обоза к стану.

Колеса скрипели, жалуясь на ухабы степи. Отер покачивался на козлах, глядел на яркие, расшитые дивными узорами, шатры, на темные прорехи меж ними, на пляшущую на ветру траву. Он повернулся назад, перегнулся через бок телеги и как-то растерянно посмотрел туда, откуда они приехали.

В бескрайнем рыжем море опять занималась черная гроза.

Обоз расположился у крайних шатров по правую руку от главной дороги, широкого проезда вглубь стана шагов в тридцать шириной. Их никто не встречал, не приветствовал и даже не поднес путникам воды, как обычно было принято на Руси. Не было у конелюдов заведено никаких подобных традиций. До самой ночи купцы разгружались. Распрягали с дороги волов, треножили лошадей на выпас, ладили мелкие огрехи у телег, дабы по выезду не заиметь внезапных поломок, да обтряхивали степную пыль, что надулась под пологи и облепила густой коркой груз. Коль завтра доведется продавать, то и товар должен выглядеть достойно. В общем, остаток дня прошел в хлопотах.

Отер, как и всю дорогу, честно отрабатывал место в караване, по мере сил кидался помогать то в том, то в ином деле, однако ж остальные уже порядком поняли, что парень он был хоть и крепкий да с добрым сердцем, вот только дело у него мало с чем ладилось. То колышек так вобьет с дури, что потом втроем вынимать, то узду накинет вкривь, то обобьет мешок так, что впору вместе с поклажей выкидывать. И ведь видели, что не со зла творит, а так… Бывают такие бедоносцы, у кого мало что в руках держится. А потому парня почти все время старались мягко, но настойчиво спровадить. Да и хозяин обоза про себя взывал ко всем чурам, чтобы не налетели на них какие кочевники, потому как мало ли — если молодец мечом так же орудует, как и помогает, то еще неизвестно, что в бою случится. Но предки миловали, тихим был путь.

Когда степь разом ухнула в черноту ночи (Отромунд все никак не мог привыкнуть к этой мгновенной перемене южных краев), обозники собрались у костров на отдых. В сам улус до завтра порешили не идти, нечего лишний раз глаза мозолить местным. У них свой уклад, чужой, дикий. Ну их, нечисть.

За похлебкой и пустыми вечерними байками, какие в обилии водятся у каждого степняка, время неспешно подобралось ко сну. Разговоры становились все тише, вялее, пламя сменилось тлеющими углями, и вот уже кто-то тяжело лез под телегу, а кто и вовсе задремал прямо на расстеленном плаще подле огня. Даже бдительный Девятко и тот дал слабину, выдохнул под защитой стана полканов и тихо прикорнул, как был, сидя, привалившись к колесу. Тут надо отдать должное выучке его ратников — все же пара бедолаг, что вытащили меж собой короткие соломинки, со вздохами растворились в темноте (дозор лишним еще никогда не был), и вскоре в ночи стали раздаваться привычные короткие посвистывания.

«Соловьи-разбойники», — ухмыльнулся Отер, протягивая руки к еще пышущим жаром уголькам. Сон бежал юношу. То ли конец длинного и диковинного пути, то ли близость заветной цели будоражили нутро. Сердце его колотилось, и все подмывало вскочить, прокрасться в стан, разведать хоть что-то. Где-то там, совсем рядом, лежал, томился в неволе желанный меч-кладенец! Он достанет, он сможет, вернется к дядьке да и похвалится, мол, смотри, ворчун старый, в Ржавой степи у самих полканов меч добыл!

Как и где, о таких мелочах сейчас Отер предпочитал не думать. По ходу разберемся, как говаривал удачливый атаман ушкуйников Ешка Безживот. То, что его самого как-то в землях Ылва в итоге прикололи деревянными кольями ко дну реки, упоминать не было нужды. Мало ли, дело прошлое.

Молодец сидел у костра, ерзал, как на ежа присел, и думал. Удаль требовала действия. Непременно отважного, хитрого или хотя бы неожиданного, а потому, лишь только затих последний обозник, а громкий разномастный храп раскатился над привалом, юноша ловко (как ему показалось) вскочил и нырнул во мрак.

Где-то неподалеку раздавался пересвист дозорных.

Черная, словно смоль, ночь царила вокруг. Была она так непроглядна, что порой казалось, что в паре шагов начинается не невидимая степь, а бездна, такая, что ухнешь туда и лететь тебе, лететь, да так и умереть в полете от страха, дна не достигнув. И чудилось то и дело, будто глядит оттуда нечто, таится, выжидает.

Отер тихонько, мягко ступая с пятки на носок, пробирался вдоль шатров. Он очень старался не шуметь, не хрустеть ломкой примятой травой, но нет-нет да и поглядывал во мрак. И впрямь прав был хозяин обоза — пытаться уйти Туда? Да кому ж такое в голову взбредет-то в здравом уме. Это надо было учесть. Самому нипочем не скрыться, а значит меч надобно добыть так, чтобы доброй волей с караваном обратно и тронуться. Но то ладно, пока что хоть выведать, краем глаза поглядеть на уклад чужеземный.

Посвисты дозорных от лагеря обозников становились все тише. Впору было б пугаться, как бы не заплутать, однако ж теплый свет лампадок, развешанных тройничками на столбах, бросал меж шатров робкий отблеск. Не давал заплутать впотьмах.

Признаться честно, у молодца планы не зашли пока дальше заветного слова «выведать», но уж больно зудило ему предпринять хоть что-то. Потому решил он действовать по месту. На крайний случай просто туда-сюда побродит, присмотрится, приметится. По его прикидкам до главного въезда в улус оставалось еще не менее двух сотен шагов, но то ему было и без надобности — в любой момент он мог нырнуть в прорехи навесов, углубиться в круговерть стана. И все же пока не решался на такое, будто опасался переступить невидимую черту между дикой степью и владениями полканов.

Порешив про себя, что нечего праздновать труса, блуждать так можно до зари, парень решил попытать счастья. Он остановился, собираясь с духом, и прислушался. За спиной трещала несметной тьмой степь, по правую руку еле различимо доносились освисты, а сам же стан был нем. И оттого веяло какой-то тревогой. Не может же быть так, чтобы живое место и звуками не полнилось. Даже когда все на покое, то все одно где скрипнет от ветра доска, где затрепещет полотно, где треснет искрами лучина аль загудит налетевший сквозняк. А уж коль лагерь конелюдей полон, то и подавно должно быть, небось, как в стойлах, а может…

Вот так размышляя о том, будут ли во сне ржать да брехать полканы или лупить себя хвостом по крупу, Отер резко выдохнул и шагнул вперед.

Он проворно перескочил несколько толстенных, что варяжный канат, веревок, которые держали навесы шатров, чуть не запнулся о колышек, который тоже мог бы служить доброй палицей, и выпрыгнул на утоптанную широкую дорогу. Чтобы почти сразу врезаться во что-то громадное и твердое.

Поначалу парень подумал, что ослепленный светом лампадок, которые с потемок показались вдруг неимоверно яркими, он не разглядел какой столб, но через миг юноше уже было не до мыслей. Задрав голову, дабы рассмотреть внезапную помеху, Отер от неожиданности и ужаса шатнулся назад, зацепился об один из канатов и рухнул на сидалище. Сидя на пятой точке, парень не мог сделать ничего более путного, как судорожно сучить ногами, взметая клубы пыли, и разевать рот в попытках заглотить воздуха. О том, чтобы искать на поясе заветный меч аль хотя бы отвести взгляд, он и думать забыл. Оно и понятно, коль такое чудище посреди ночи темной встретишь-налетишь, тут бы в штанах сухих остаться.

Из горла молодца все же начали исторгаться какие-то звуки, похожие на бульканье, но он все не мог заставить себя даже моргнуть. Перед ним, заслоняя собой тусклый свет, возвышался полкан. И был он таким, что сын купца уяснил одно — сказители и сказочники в жизни своей не видели этот народ. Потому как в их быличках не было и десятой доли того ужасного могущества, что веяло от конелюдя. Громадный, не меньше двух ростов Отера, он стоял на четырех крепких конских ногах, каждая толщиной с добрую сосну. И над крупом лошадиным росло тело человечье. Широкое, плечистое, темное. Шея и загривок его были покрыты копченой, почти черной кольчугой, а голову покрывал такой же темный шелом, из-под которого топорщилась клочьями рыжая борода. На конском крупе можно было приметить внахлест ремни, к которым приторочены были сумы да оружие. В крепком кулаке размером с две головы парня полкан сжимал копьецо. Таким вполне можно было с одного удара пробить ворота какого-нибудь града. Прямо с петлями вынести.

Парень продолжал тихонько булькать, не в силах собраться с духом. Уж больно внезапной и страшной стала такая встреча. И ведь как оказался такой гигант на пути, не было ни топота копыт, ни бряцанья кольчуги. А уж этот-то мог шуму наделать знатно, а появился словно по волшебству. Судя по облачению полкана, юноше «свезло» попасть на дозорного. Небось объезжал кругом окрестности, и тут выпал на него человечек.

С миг полкан разглядывал незваного гостя, поблескивая из черных глазниц шлема угольками глаз. Поводил неспешно плечами, дышал людской грудью и боками лошадиными.

Отер может и рад был бы зажмуриться от страха, да будто кто приковал его взгляд к ужасному стражу. Наконец, дозорный насмотрелся на пришлого и разлепил губы:

— Из обоза. Сюда влез. — Низкий рокот, похожий на далекий гром в степи, не спрашивал. Утверждал. Вот сейчас как тряхнет кольчугой, подымет копье да и проткнет блудного человечка. И будет прав. Слова никто не скажет. Полкан еще немного помолчал и добавил: — С умыслом шел.

Понимая, что теперь каждое мгновение на счету, пока стражник размышляет над собственными выводами, Отер все же собрался с духом и пискнул первую отговорку, что пришла в голову:

— П-по нужде я…

Полкан подался вперед, навис всем телом над сжавшимся от ужаса парнем. Хотя, казалось, больше и так было некуда. В далеком громе мелькнули молнии гнева:

— На землях полканов прудить удумал, людь? Это…

Что-то промелькнуло перед глазами перепуганного парня. Пестрым вихрем взметнулось, дернуло, заслонило собой, и уже запоздало понял он, что объявился откуда ни возьмись купец молодой. Тот самый хозяин каравана, любитель лихих скакунов. Встал между ним и стражником.

— Гой еси, хан! — выкрикнул он притворно радостно. — Не серчай, брат ветра, не то хотел сказать мой человек. То он от страха и ужаса, что ты внушаешь своим видом рассудком, повредился. Лепечет, что попало, чушь несет. Он-то в первый поход пошел, вот и любопытно стало, да?

Полкан, которому явно польстили слова об ужасе и трепете, подался назад, горделиво распрямился и манерно огладил громадной ладонью рыжую бороду. Кажется, купец попал точно в цель и знал, как усмирить гневного стража.

— Ты, обозник, — чуть смягчившись проворчал он, — своих жеребят в стойле держи. Зашибет кто походя.

Молодой купец часто кивал, поддакивал и уже совал что-то, видать, мзду, в опустившуюся ладонь. Так сказать, чтобы загладить оплошность и считать случай исчерпанным. Полкан взвесил небольшой мешочек, хмыкнул и уже совсем потеплевший к нарушителям, бросил:

— Прудить — в степи! Не здесь!

После чего развернулся всем своим громадным телом и неспешно потрусил прочь по дороге. Продолжать объезд, значит. Отер же, все еще не придя в себя и провожая взглядом чудище, вдруг понял с ужасом — конелюдь и впрямь шел абсолютно бесшумно. Ни топота, ни хруста, ни скрипа ремней. Лишь небольшие облачка пыли да втоптанные в землю следы копыт указывали, что только что он был здесь. Вот уж точно диво! Этакий подберется, ты и не заметишь.

Насладиться возвращающимися глупыми мыслями юноше не дали. Молодой купец резко развернулся и дернул сидящего за локоть, поднял того неожиданно легко и ловко. Не занимать силушки было явно. Он зыркнул на все еще растерянного Отера и зло прошипел ему прямо в лицо:

— Каждый раз говорю себе, коль берешь нового человека к полканам, то в первую ночь приковывай дурня к телеге, вяжи цепями. И каждый раз думаю, нет, ну этот-то с головой! И ошибаюсь! Не терпелось, да? До завтрего погодить не мог? Поглазеть надобно на полканов! Вот насадил бы он тебя на копье, башку твою непутевую на утро на пике выставил и был бы прав. Они на это дело очень спорые. — Он выдохнул и добавил чуть мягче: — Эх, лебеда, не ты первый, не ты последний. Будет тебе наука поперед куры в суп не лезть. А теперь пшел в лагерь.

Говорить, чтобы молодец не повторял ночных похождений, не стал. Итак видел, что парню хватило за глаза, и теперь будет он смирный да тихий. Купец слегка толкнул парня в спину, и оба тихо двинулись прочь от шатров к спящему постою.

Парень шел впереди и думал — ладно сложилось, что не заподозрили дурного. И впрямь, мало ли какая любопытность одолела молодого, захотел на дивных конелюдей поглядеть из сказок. Что взять с дурака.

Уже забываясь сном, усталый и все еще дрожащий после испуга, Отер приметил себе две вещи. Первое — вызнать про сокровища можно, не дикие полканы, не зверье лютое аль нежить безмозглая. Вторая — всегда надо держать ухо востро. Хотя уши как раз тут не особо и помогут, вон как неслышно гарцуют степняки.

Как там сказал купец? Братья ветра? Видать, не привирал.

Где-то в ночи устало пересвистывались дозорные.

Утро занялось хлопотами и суетой. Отер оглянуться не успел, а все содержимое телег уже перекочевало за пределы края улуса и теперь было разложено напоказ под одним из многочисленных навесов. Юноша очень быстро потерялся в пестром хороводе шатров, тропинок и натыканных тут и там шестов, а потому даже под страхом смерти он не смог бы сказать, как выбраться отсюда, и где вообще находился их развал.

Почти весь день все обозники были заняты делом, отмеряли куски тканей, зазывали покупателей и заядло торговались с то и дело подходящими полканами. Последних, надо сказать, днем оказалась в стане просто тьма. Они толпились у развала, грубо бранились меж собой, терлись лошадиными боками. Все рослые, громадные, статные и оружные. И все мужики! К слову, был этот табун неимоверно шумным — топали тяжелые копыта, скрежетали куски доспехов и перетяжные ремни, скреблись пышные бороды, басило множество голосов. Это не говоря уже о запахе, терпком крепком духе конюшен. Хотя Отер за время похода уже свыкся с этим чадом — очень быстро от всех обозников стало нести так, и тогда юноша еще и подумал, что наверное так он и запомнит запах степи. Не сухой ветер, уносящий душистое цветение диких трав, не дурманящую свежесть скорой грозы, а аромат потных тел, людей и животных. Вот также было и тут, среди полканов.

Глядя на жарко торгующихся конелюдей, на их низкие раскатистые крики и хруст костей под тяжестью могучих мышц, юноша начинал было думать, уж не приснилось ли, не привиделась ли ему вчерашняя ночная вылазка. Уж больно ненастоящим казался теперь тот полуночный страж-полкан, беззвучно скакавший прочь. Может и впрямь, прикорнул у костра, да и почудилось невесть что. Но стоило ему встретиться с хмурым взглядом молодого купца, как все сомнения в реальности давешних событий мигом отпадали.

И все же Отер не удержался. Между делом подошел к хозяину обоза, улучив момент, когда тот не был занят подсчетом барыша, и шепнул невзначай:

— Скажи, милчеловек, а отчего ты меня стражу на поживу не оставил? Монету бы сохранил, в траты не впал. Небось, почти всю мою плату за меня же и выложил?

Торговец отвлекся от сверки каких-то записей на берестяной ленте, поднял глаза на парня, и на короткий миг во взгляде его скользнуло что-то похожее на теплоту. Он огладил жидкие еще усы и вздохнул:

— Сказать по чести? Мне до тебя-то дела нет. Хоть и выплатил ты место в караване, да только я уж трижды пожалел, что тебя, непутевого, взял. — Он отвлекся, кивнул коротко какому-то пронесшемуся мимо полкану, но почти тут же продолжил: — Да только в Ржавой степи одно ценится дороже всего. Дороже злата, серебра, жизни и меча булатного. Молва! Дурная аль добрая, каждый ее сам себе добывает. Оставь я тебя ночью, не выторгуй у дозорного-мздоимца, и увидели бы поутру все твою голову дурную на одном из вот этих самых шестов. В назидание, так сказать. Все бы увидели, смекнул? И полканы, и мои обозники. Увидели бы да прикинули палец к носу — неужто купец Милад из Керста-острога людей своих не бережет так? Прямо бы не сказали, да вот скорые птахи слухов полетели бы перед нами. В каждое бы оконце постучали, на каждом крыльце поскакали от Радоши до Багр-острога. Чик-чирик. И косился бы мне вослед каждый, недобро бы косился. А в следующий раз, как навострился бы я с товаром ехать к полканам, аль к хасрам-кочевникам, то пошло бы со мной не два десятка добрых витязей, а пяток ватажников, мутных, как вчерашний кисель. И ни за какие отщипы серебра бы более я не заманил бы крепких воинов в сопровождение, да и торговые люди в складчину бы товар везти не согласились. Вот и сгубила бы меня молва. А все из-за одного непутевого дурня. Потому и слежу всегда за перваками, глаз не свожу. В ответе я за вас, потому как и за себя. Вот и весь сказ, парень!

С этими словами он вдруг как-то по-дружески хлопнул Отера по плечу, оскалился в широкой улыбке и тут же, без переходов, вступил в жаркий спор с каким-то седым полканом. Из мешанины выкриков и брани молодец только и понял, что конелюдь требует сбавить цену, поскольку это не бархат, а тряпье, которое и как настил для пленников класть стыдно. Молодой купец же яростно уверял, что на такой ткани даже султаны из Заморья боятся наложниц пользовать, потому как их небесная краса меркнет по сравнению с этим бархатом… и дальше вихрь краснословия взмывал на новый виток. Юноша лишь кивнул и побрел прочь, в тенек. Удивительно, но за неполный этот день он уже успел привыкнуть и к вечному гаму, и к дележке, и к толкотне, и к торговле, больше похожей на сражение.

Что поделать, тут так принято.

Только когда палящее светило начало заваливаться за края шатров, а все вокруг окрасилось в рыжие тона заката, у парня выдалась оказия, и он отпросился побродить по улусу. Обозники только рады были сбагрить неуклюжего помощника, а потому чуть ли не вытолкали его от развала. Лишь Милад наказал до ночи не шататься, да коль заблудится, высматривать наверху зеленое полотнище с желтыми вышитыми на нем лебедиными девами, и ткнул пальцем наверх. Мол, погляди да запомни. Юноша задрал голову и только сейчас приметил в прорехах меж навесов трепещущий стяг цвета сочной травы. Метка, значит.

— Да, — бросил вдогонку подобревший после удачного дня хозяин обоза. — И непременно разыщи шатер с сокровищами, поглазей, не пожалеешь! Очень им полканы кичатся. Там, почитай, собраны все доказательства их славы и побед.

Он воровато оглянулся и добавил украдкой:

— Как по мне, рухлядь ржавая, которой уж не один век, да только уважь. Местным лестно будет, уж очень гордятся. Да и занятно все ж, когда-то каждая безделица, что в том шатре валяется, у богатырей добыта в спорах да сражениях.

Отер хотел было спросить, как же ему в этой чехарде разыскать заветный шатер, но купец, словно заранее поняв его, махнул рукой:

— Не пройдешь мимо, поверь! Самый пестрый, самых громадный, весь увешанный стягами, лентами и шнурами обрядовыми. Ах да, подле него еще стража из доброго десятка полканов самых могучих да крепких. Такое не приметить трудно. Да и вообще, — он подмигнул паре своих людей неподалеку, — ты кого из местных спроси, так они тебя чуть не на себе отвезут до места. Говорю ж, очень гордятся, хвастуны хвостатые.

Обозники закивали и захихикали непонятной забаве.

Парень кивнул и двинулся прочь. Что ж, уже где и быть заветному кладенцу, как не в том самом шатре? И впрямь, будто толкал кто к нужной цели.

Удача? Судьба?

Решив, что негоже занимать буйну голову подобными пустыми раздумьями, молодец бодро шагал меж рядов навесов. Наше дело нехитрое — хвать оружие да и с глаз долой. А умности пусть старики думают!