Дурак. Книга 2

Предел

Тракт шел через лес, широкой дугой изгибался вокруг темного непролазного ельника, будто приобнимал кокетливо. Дорога эта была езженная, широкая, да оно и понятно — через нее шел путь из Опашь-острога в средние земли на Орь, а оттуда уже дальше, к Вящеграду. Хоть многие торговцы и предпочитали водные пути, потому как и быстрее, и безопаснее в плане мертвяков, а все же не брезговали и трактом. Да и подешевле как-то собрать телегу да нескольких витязей, чем полную ладью с ушкуйниками. Потому не зарастала тропа, не забрасывалась. Да и по делам княжьим аль городским быстрее по ней можно было добраться из конца в край.

Как, например, сейчас.

Отряд шел не спеша, без суеты, устало. Люди молчали, то и дело клевали носами, и лишь многолетняя выучка да страх быть распятым на острожных воротах не давали им прикорнуть в седлах. Только кони шли в охотку, норовили то и дело пустить легкую рысь. Чуяли скорые родные стены.

Князь Осмомысл возвращался из дальнего странствия домой.

Позади были многочисленные пустые разговоры, лживые улыбки и несбыточные обещания, но уж таков был путь добрососедской вежливости. Хоть и грош цена была всему этому. Это понимали все, но все же приходилось нет-нет да и наезжать в княжества, что граничили с землями, подвластными Опашь-острогу. Да и гостей дорогих порой доводилось принимать. И вот теперь можно было немного выдохнуть и отпустить узды воли.

Скоро, скоро родные стены. Еще один-два часа пути, и покажутся высокие стены, засверкает водами Охлад река, заслышится гомон толпы.

Князь возвращается.

С собой Осмомысл, человек мнительный и привыкший ожидать от жизни любой подлости, вел немалый отряд. Почитай, половину дружины снял он с родных мест, оставив на правление однобрюшков-наперстников, коим единственным мог доверить такое дело. Эти двое в случае какой смуты без колебания утопили бы город в крови. А потому при себе он имел нынче без малого четыре десятка дружинников. Отборных, проверенных во многих сечах и невзгодах. Каждый служил ему верой, правдой и немалыми щедротами из княжьей казны. Пеших, само собой, в дороге не было. И медленно, и не по чину как-то. Чай, не на охоту ездили позабавиться, а в Орь, к князю Людмилу. Уж перед кем нельзя было грязью в лицо упасть аль слабину показать. Старому коршуну только дай повод, и его копейщики тут же будут стоять под стенами Опашь-острога. Нет уж, лучше пустим пыль в глаза, а от нас не убудет.

Кроме ратных людей при князе всегда было несколько приближенных мудрецов-нашептывателей, ворожей да пара сопровождающих. Однако ж в этот раз потащил он за собой и дочу-красу. И имел он для того весьма корыстный интерес. Да вот только не очень-то выгорела хитрость Осмомысла, уж больно умна была Избава, быстро вывела тятю на чистую воду да осекла влет. И вот теперь ехала чуть вперед самого князя, всей своей горделивой лебяжьей осанкой да вздернутой головкой показывая норов.

Князь прекрасно понимал, что доча вертит им как хочет, выкобенивается да характер вздорный проявляет. Понимал, да только сделать ничего не мог. Кроме матушки ее, покойницы, лишь в Избаве не чаял души суровый и беспощадный Осмомысл. Вот отрада им и помыкала.

После задней перепалки, что разгорелась меж ними в дороге, прошло уж более четырех часов, и оба молчали в давящем напряжении.

— Ты не руби с плеча, — как бы между делом бросил князь, стараясь придать голосу непринужденный тон, — все же подумай, доча. Не неволю, а только и ты уважь старика, обещай поразмыслить. Молодой княжич Избыгнев всем пригож, всем хорош…

Избава только фыркнула и отмахнулась, не обернувшись.

— Всем! — передразнила она. — Кроме того, что сердцу не мил. А когда такое, тятенька, то изъян во всем сыщется! Росточку он пониже меня будет, глаз один косит, умишка такого, что не отличит, где у портков зад, а где перед, да и вообще не люб он мне.

— Так, а как же портки… — начал было князь, но доча вскрикнула:

— По коленкам, тятя!

Она, видимо, хотела добавить еще что-то не совсем подобающее княжне, но сдержалась, понимая, что даже у самых верных дружинников есть уши и языки. Которые, как известно, если все начать резать, то и самой недолго оказаться с ножиком под сердцем. А потому лишь цокнула.

Небось и глаза закатила, да только этого князь не увидал.

— Дело это ж больше владыческое, — вновь забубнил Осмомысл. — Укрепить союзы, расширить земли, власть. А там стерпится, слюбится.

Избава придержала коня, чтобы поравняться с отцом, резко повернулась и зыркнула тому в глаза. Обожгла огнем гневным.

— Не хочу я, тятя, через ложе дела решать.

— Так ведь повелось так…

— Все меняется, — отрезала княжна. — Когда-то, говорят, и люди один раз умирали да покой обретали. И где те времена?

Старому князю нечего было ответить на такое, и он шумно засопел, рыская взглядом по округе и высматривая, на чем бы сорвать злость.

— К тому же, — решила совсем уж довести отца до белого каления, — может мне другой мил!

Осмомысл не выдержал, хватил себя кулаком по ляжке так, что перепуганная кобыла под ним тревожно заплясала.

— Опять? — громыхнул он басом, отчего ближние дружинники, мужи бывалые, невольно вжали головы в плечи, а с соседних елей взметнулись черными стрелами пичуги. — Я бы уж забыл про этого… молодца, коль ты бы каждый раз не напоминала! Сгинул он, небось, давно. Сколько прошло с той поры? Год? Больше? Ни слуху, ни духу, ни горлицы вестовой, вот и вся любовь. А ты так и будешь в девках ходить, на дорогу глядя?

— Вернется! — оборвала жестко Избава, ни капли не испугавшись гнева отца. И вздернула подбородок еще выше, как бы показывая, что за сим разговор и окончен.

Князь собрался было высказать все, что он думает про норов дочи, про управу, и что вообще хорошо бы кому-то отправиться к отшельникам в изгнание уму-разуму понабраться да послушания, однако все это на корню прервал хриплый окрик головного дозорного.

— Хай-я!

Отряд тут же встал, и не прошло и нескольких мгновений, как ближайшие дружинники образовали вокруг князя и княжны плотное кольцо, прикрыли щитами, словно состроили железный терем. Не пробиться ни стреле, ни праще, ни сулице. Вот уж выучка.

— Что там? — бросил Осмомысл, пытаясь подавить в себе гнев и раздражение. Мало этой дурехи-сумасбродки, так еще и какая неприятность, когда уж почти домой доехали. Уж затемно бы добраться.

Под стальной купол из тел, щитов и конских торсов протиснулся коренастый витязь, старшой передового разъезда. Ударил кулаком в зерцало, поклонился коротко.

— Мальчик, великий князь. На дороге. Из лесу.

— Тю, храбрецы, с мальцом воевать собрались… — начала было Избава, но тут же умолкла, прикусила язык, наткнувшись на ледяной взгляд отца. Знала, что до предела терпение тяти можно испытывать, и когда дело касалось дела ратного аль безопасности, то тут уж лучше было не лезть.

Осмомысл нахмурился. Уж больно нелепо было такое, попахивало засадой. Хоть до Опашь-острога и рукой подать, а все же… Порой даже в родных хоромах опасность поджидать может, что уж говорить о лесной дороге.

— Проверь! — негромко бросил князь. — Возьми Зорко и Радогоя. Они молодые, в случае чего…

Он не договорил, но старшой дозора все тут же понял, развернулся и стал окликать кого-то впереди. Избава послушно молчала и лишь старалась выглянуть, рассмотреть хоть что-то в прорехи щитов.

— Постой, — чуть поразмыслив окликнул витязя князь. — Унемира прихвати. Мало ли!

Старшой, не скрываясь, скривился, сморщил крупный переломанный нос, однако перечить не стал. Владыке виднее. Он гаркнул что-то теперь уже вбок, пара дружинников раздались в стороны, и рядом с кряжистым дозорным образовался щуплый человечек. Проседь жидких, криво резанных волос торчала клоками, куцая бороденка, незапоминающееся лицо, изрезанное морщинами, и бегающие блеклые глазки. Был он одет в темный длинный кафтан, подобранный пояском, да натянутую не по погоде теплую меховую шапчонку, жалкую и куцую. Да и сам он весь был какой-то несуразный, дерганый, тревожный.

— Иди с дружинниками. Разнюхай! — приказал Осмомысл жалкому человеку, и тот часто закивал, стал облизывать пересохшие губы и почти тут же унесся куда-то вперед.

От Избавы, которой был неприятен этот невесть откуда взявшийся мужичок (до того она не замечала его ни на одном привале, да и за все время похода и пребывания в Ори) не укрылось, что и в голосе отца промелькнуло если не отвращение, то брезгливость. Девица вопросительно уставилась на тятю и вздернула бровь. Это, мол, что за чучело?

Осмомысл понимающе кивнул.

— Это, доча, необходимое зло, — протянул он, глядя в прореху, как к невидимому отсюда мальца медленно двигались два крепких парня в доспехах, прикрывшись щитами, да тот самый дерганый человечек. — Всякое бывает. Не только людская опасность может таиться в мире. Порой и Небыль какое зло да бесчинство затевает. Али злые люди нечисть науськать могут да подослать. Уж лучше поберечься.

Девица непонимающе повела руками, и князь усмехнулся, добавил:

— Ведун это. При себе держу. Они, доча, всякое умеют, а главное — могут многую пакость нечистую разглядеть. Чутье у них.

— Но… — От удивления Избава даже позабыла про недавний спор и подалась к отцу, шепнула: — Они ведь враги рода человечьего! Я думала, давно уж поизвели их всех, кто не попрятался, словно крысы.

— Так-то оно так, — в свою очередь понизил голос и князь. — Да только польза есть. К тому же не за совесть, а за страх исполняет службу. Одно мое слово, и страшной смертью будет уходить толмач с Небылью. А так… сама видишь, неприметный он, никто и внимания не обращает. А то, что подле князя какой юродивый ошивается, так то дело обычное.

Тем временем дозорные Зорко и Радогой в сопровождении ведуна уже возвращались назад. Под руки они вели того самого мальчонку из лесу. Походя витязи кивнули старшому, все, мол, в порядке.

Девица отвлеклась от разговора и с любопытством стала разглядывать ребенка. Был он щуплый и худющий настолько, что ребра торчали над впалым животом, словно скелет выброшенной на берег разбитой ладьи. Перемазанный, чумазый и какой-то… Нет, он не вызывал брезгливость или жалость, как топтавшийся рядом ведун Унемир, но было в нем что-то… Печальное, что ли. Из одежд на бедняге были только бесформенные лохмотья, опоясывающие чресла, видимо, бывшие когда-то портками, и Избава невольно поежилась, тронула тонкими пальцами меховую оторочку на своем плаще. Хоть погоды были еще теплые, и осень не вошла в свою силу, а все же вот так, по дикому лесу чуть не нагишом. Коль не померзнешь, так гнус сожрет.

Мальчик послушно стоял перед всадниками, прижимая к себе большой сверток из промасленной тряпицы, и переводил спокойный взгляд с Осмомысла на княжну.

«Будто примеряется, » — неприятно кольнула князя шальная мысль, и он уж было открыл рот, чтобы отдать приказ гнать бродяжку взашей да отходить плеткой по спине пару раз, чтобы неповадно было отряд владыки останавливать, но поперед него вмешалась Избава. Девица ловко соскочила с лошади и подошла к мальцу.

— Гой еси, кроха, — ласково сказала она. — Ты откуда такой будешь?

Мальчик молчал, лишь глядел во все глаза на княжну. В плечо его слегка подтолкнул один из дозорных, отвечай, мол, когда спрашивают, однако ребенок не обратил на то ни малейшего внимания. Тревожно елозивший рядом ведун, поклонился, залебезил:

— Великая княжна, мальчик безобиден. Ни следа нечистой, ни толики влияния. Бродяжка…

Одного холодного мимолетного взгляда хватило, чтобы Унемир тут же, часто кланяясь, растворился где-то за спинами дозорных. Как не бывало. Избава же вновь посмотрела на мальчика и мягко добавила:

— Беда какая случилась? Может набег какой аль тати напали, а ты сбежал?

Тишина. Ни звука. Только блестят большие глазищи, изучают девицу.

Княжна немного смутилась, помолчала и, вдруг обратив внимание на сверток в руках ребенка, протянула руку:

— Что это у тебя?

Малец весь сжался, крепко стиснул свою поклажу и хотел было податься назад, но крепкие руки витязей тут же вцепились в плечи, тряхнули ловко, и вот уже на свет из-под края тряпицы показался край гуслей. Избава охнула.

— Красота какая. Твои?

И мальчик впервые хоть как-то отреагировал на слова княжны, дергано кивнул.

— Да гнать его надо! — рявкнул позади Осмомысл, порядком уже утомленный этой странной сценой и желавший поскорее добраться до острога. Девица резко обернулась, поджала губы и с вызовом бросила молнию взгляда на отца.

— Тебе лишь бы гнать! — прошипела она. — Сердца что ли нет? Погляди, какой несчастный, может и впрямь беда какая. Гусляр.

Она на миг призадумалась и, что-то порешив, твердо заявила:

— С нами поедет! Себе возьму в услужение. Играть будет. Да и тебе, тятя, добро будет музыку послушать, а не только сказителей-прихлебателей.

Княжна вновь обратилась к мальцу, тронула того за всклокоченную копну волос и с добротой сказала:

— Не тревожься, маленький. Несчастья твои позади. В палатах жить будешь.

К ее удивлению, ребенок не кинулся в ноги, не смутился, а лишь коротко кивнул, соглашаясь. Словно только того и ждал. Однако неприятную тревогу девица списала на усталость от долгой дороги, а потому улыбнулась мальцу и вновь вернулась в седло. Гордо глянула на отца.

— Еще один рот кормить, — сокрушенно проворчал Осмомысл, но доче перечить не стал. Пусть его позабавляется. И тут же скупо бросил продолжавшему спокойно стоять ребенку: — Рядом с лошадью княжны побежишь. Отстанешь, ждать не будем. Хей!

От окрика князя тут же разомкнулось кольцо витязей, отряд встал в привычный строй и медленно двинулся дальше по лесной дороге. Скоро, совсем скоро родные стены Опашь-острога…

Когда последний дружинник скрылся за поворотом, из густого темного ельника вышла высокая баба в алой кике. Нет, не вышла, просто появилась. Замерла посреди тракта и пристально вглядывалась вслед уехавшим.

По неприятному лицу блуждала широкая улыбка. Даже слишком широкая для человека. Сложенные перед собой над передником пальцы шустро перебирали поясную мишуру, будто жили своей жизнью.

Все вокруг вдруг стало терять цвета, тускнеть, будто из вечерних сумерек, начинавших пылать закатом, кто-то начал вытягивать все краски. Но миг, другой, и все вновь вернулось на круги своя. Разве что птицы во всей округе совсем стихли.

Узкие губы разлепились, и над дорогой разнесся мягкий напев:

И ходят теперь меж живых, кто землею не принят.

Их Пагуба злая толкает, безвольных, к насилью.

Алкают они плотью, кровью людской насладиться,

Хотя бы на миг ощутить радость жизни забытой…

Баба оборвала сама себя, причмокнула, словно пробовала только что произнесенное на вкус, и вновь улыбнулась:

— Радость жизни забытой… А хорошо сказано. Что ж, каждому свое, мальчики, каждому свое.

Мир моргнул, и вот уже на тракте никого.

В ельнике робко затрещали пичуги.