Боярский сын

Глава 16

Вечером того же дня Косматов Сергей Валерьянович уныло уставился на силуэт фигуры в мониторе. Его собеседник никогда не включал свет, разговаривал из закрытого помещения и предпочитал оставаться в темноте. Ещё и преобразователь голоса не давал возможности опознать говорившего.

Косматый знал только то, что этот человек спас их из очень большой передряги, когда они с друзьями сбили простолюдина на своей машине. Сергей был тогда за рулём. Простолюдин тогда умер, не приходя в сознание, а Косматов с друзьями не то, что избежал тюрьмы, но даже не был вызван в полицию.

Не успели тогда друзья порадоваться, что их не заметили, как им позвонил этот неизвестный и прислал видео, на котором была видна сама авария, а потом выделены лица, сидящих внутри и номер машины. А затем ещё одно видео, на котором вся компания распивала за пятнадцать минут до этого в баре. И пили вовсе не лимонад!

Для дворянских сыновей подобное могло обернуться в лучшем случае изгнанием. Ведь они мало того, что пьяные сбили человека, пусть и простолюдина, но также уехали с места преступления. Подобный «казус» вряд ли получилось бы замять всем трём семьям. И никакими деньгами это не искупить.

Причём, этот простолюдин являлся одним из доверенных лиц князя Долгополого, а это уже нереальный минус в карму. С такими людьми лучше не ссориться, чтобы в один из дней не проснуться с головой в прикроватной тумбочке. Отдельно от остального тела.

Вот если бы они остались на месте, попытались оказать хотя бы видимость помощи, а не поехали в новый бар… Третье видео показывало бледные лица, которые «снимали полученный стресс». И снова не лимонадом.

Взамен за своё молчание неизвестный попросил избить младшего Ярославского. Сильно избить. Косматый с друзьями это сделал, но неизвестный потребовал большего. Потребовал покалечить. И вот этого у них не получилось.

— Я вижу, что ваши усилия не увенчались успехом? — проговорил хрипловатый голос. — Синяки хоть и подлечены лекарем, но все равно видны. Да, это было потрясающее поражение. Фееричное, я бы сказал.

Косматов шмыгнул носом. И что тут скажешь? В самом деле по его роже видно, что драка была отчаянная.

Вот только разве скажут синяки, что победа осталась не за ним? Порой у победителей ристалищ даже частей тела не хватало, чего уж там говорить про какие-то фингалы. На раны и царапины после боя не принято обращать внимания только в том случае, если ты проиграл. Значит, собеседник уже всё знает о случившемся. В таком случае отпираться и оправдываться бесполезно.

Бритоголовый здоровяк, которого Михаил вморозил в ледяную глыбу, кутался в три одеяла и всё равно стучал зубами, а худой, отделавшийся легче всех, мерил комнату шагами и нервно потирал руки. Можно сказать, что атмосфера в комнате была пропитана унижением и болью.

Таких звездюлей команда Косматого не получала очень давно…

— Я жду объяснений, — голос покровителя был тихим, но от этого ещё более весомым. В нём было только ледяное разочарование. — Видео вашего боя уже распространилось по интернету. Вы устроили цирк, который увидели все, кому не лень. Я просил вас проучить младшего, возможно, покалечить. А вместо этого вы сами оказались в лазарете. Трое адептов, все трое ранга Боец, не смогли справиться с мальчишкой ранга Отрок? Как это получилось? Вы поддавались?

Косматый вздрогнул и опустил взгляд.

— Извините, но всё пошло не так, — прохрипел он, дотрагиваясь до гудящей головы. — Он… он был не один и ещё… он как будто изменился. Это не тот Ярославский, которого мы месили неделю назад.

— Изменился? — в голосе покровителя проскользнула нотка презрения. — Не неси чушь. Люди не меняются за такое время. Ты просто оказался слабаком.

— Нет! — выкрикнул Косматый, тут же поморщившись от боли. — Я серьёзно! Он дрался… прямо как зверь. Да у него реакция, как у кошки! Да, я ранга Боец, я вложил в удары почти всю живицу, а он уходил ото всех ударов, будто заранее знал, куда в следующий миг залеплю! И он одолел меня без единого всплеска своей живицы! Ни разу не использовал! Он побил меня, используя только кулаки и палку! Какой же это Отрок? Это по меньшей мере Дружинник!

— Справился без живицы? — переспросил покровитель уже другим тоном, чуть более заинтересованным.

— Я клянусь! — подал голос худой, останавливаясь перед экраном. — Сергей не врёт. Ярославский провоцировал его, выводил из себя, а потом разобрал на части, как тренировочный манекен. Его боевые навыки на совершенно ином уровне. Я никогда такого не видел. Он будто… будто ветеран Опасных земель! И Морозов за него вписался. Сразу, без колебаний.

— Да-а-а, Морозов… — задумчиво протянул покровитель. — Это любопытно. Очень любопытно. Выходит, я недооценил его. А я думал, что это просто слабак, решивший поиграть в героя.

Он снова посмотрел на униженную троицу.

— Ваш провал всё равно остаётся провалом, — холодно заключил он. — Но он дал мне ценную информацию. М-да, теперь я знаю, что к нему нужен другой подход. Не лезьте к нему пока. Просто наблюдайте. Я сам решу, что с ним делать. Ждите инструкций!

Экран погас, оставив троицу в звенящей тишине, наполненной лишь стуком зубов бритоголового и тяжёлым дыханием Косматого.

— Вот же гандон рваный, — процедил Косматый.

— Да ты чего? Вдруг он просто картинку отрубил? — худощавый покосился на экран.

— Да я не про этого, а про Ярославского! Завалю ублюдка! Вот как есть завалю!

По свою сторону погасшего монитора их неизвестный собеседник постучал пальцами по столу. Потянулся.

Елисей Ярославский из мелкой помехи превратился в интересную и опасную загадку. А князь Долгополый любил разгадывать такие загадки. Он усмехнулся, взял телефон и быстро настучал сообщение: «Моя дорогая, пришла пора отдавать долги!» Кнопка отправления оказалась нажатой.

На следующий день нас ждал «Огнестрельный бой». Занятие проходило в подземном тире Академии — вытянутом помещении с невысокими потолками. Тут пахло порохом, оружейной смазкой и запахом озона, исходящим от магических звукопоглощающих рун на стенах. Что же, это прикольнее, чем дышать пылью подземелья.

Мирослава Кузьминична стояла перед строем адептов, безупречная в своём строгом брючном костюме, и держала в руке тот самый здоровенный револьвер, который показывала вчера.

— Оружие — это продолжение вашего тела, — её голос вибрировал в воздухе. — Оно не терпит небрежности и панибратства. Вы отпрыски знатных родов! Ваши предки стояли на защите народа и вели за собой полки. В ваших жилах течёт кровь воинов, и вы должны помнить: боярская честь и воля куются только на острие атаки. Рука, держащая оружие, должна быть так же тверда, как ваше слово. Прежде, чем вы научитесь вливать в пулю живицу, вы должны научиться чувствовать его вес, его баланс.

Она вскинула револьвер и, не целясь, произвела три быстрых выстрела. Грохот был приглушён рунами, но всё равно заставил многих вздрогнуть. После этого нажала на кнопку приближения. Лист бумаги с нарисованными кругами быстро подъехал. На мишени, что была от нас в пятидесяти метрах, три дыры образовали крохотный треугольник по центру.

Все ахнули. Даже Глеб Долгополый, стоявший в стороне с непроницаемым лицом, едва заметно кивнул, оценивая мастерство преподавательницы. Я тоже поджал губы. Эффектно, ничего не скажешь.

— Вот как-то так, — она показала нам оружие. — Для выстрела вам нужно выбрать точку прицеливания; не прекращая наблюдения за целью, вытянуть руку с пистолетом вперед, удерживая пистолет за рукоятку кистью руки. Наложить указательный палец этой руки первым суставом на хвост спускового крючка; вытянуть по левой стороне рукоятки большой палец параллельно направлению ствола.

Прошлась вперёд и назад перед строем, демонстрируя всем верное положение руки на рукояти.

— Вытянутую руку держать свободно, без напряжения, кисть этой руки держать в плоскости, проходящей через ось канала ствола и локоть руки. Рукоятку пистолета не сжимать и держать ее по возможности однообразно. Всем видно?

Мы покивали в ответ.

— Для прицеливания нужно задержать дыхание на естественном выдохе, зажмурить левый глаз, а правым смотреть через прорезь целика на мушку так, чтобы мушка пришлась посредине прорези, а вершина ее наравне с верхними краями целика. В таком положении подвести пистолет под точку прицеливания и одновременно начать нажим на хвост спускового крючка.

Мирослава Кузьминична встала на новый огневой рубеж, вытянула руку и произнесла:

— Для спуска курка необходимо, удерживая дыхание, плавно нажимать первым суставом указательного пальца на хвост спускового крючка, пока курок незаметно для стреляющего, как бы сам собой, не сорвется с боевого взвода, т.е. пока не произойдет выстрел.

Бабах!

На этот раз мы уже не вздрогнули. А вот подъехавшая мишень показала поражённый центр мишени. Точно в яблочко! Адепты вновь заурчали.

Мы с Михаилом стояли рядом.

— Ух, вот это женщина, — шепнул он мне на ухо. — И стреляет, и выглядит так, что умереть рядом с ней не страшно.

— Главное, чтобы не от её руки, — так же тихо ответил я. — А то она сначала застрелит, а потом ещё и счёт за патрон выставит роду Ярославских.

— Адепты Морозов и Ярославский, — раздался спокойный голос Мирославы Кузьминичны, хотя она даже не повернулась в нашу сторону. — Я надеюсь, ваши комментарии имеют прямое отношение к упражнению по стрельбе и помогут остальным лучше усвоить материал? Нет? Тогда прошу вас помолчать и не мешать другим! Это моё первое и последнее устное предупреждение.

Мы тут же замолчали и вытянулись по струнке. Я заметил, как Любава и Варвара бросили на нас презрительный взгляд, мол, опять этот выскочка Ярославский привлекает к себе внимание.

— Приглашаю на огневой рубеж господина Долгополого, — начала Мирослава Кузьминична по алфавиту. — Прошу учесть всех остальных — если возникнут вопросы касательно стрельбы, то сначала нужно поднять руку, а уже потом спрашивать. Все остальные звуки я буду считать за отвлечение от ученического процесса! Всем всё ясно?

Адепты согласно кивнули. Я тоже кивнул. Строгая она, прямо-таки ух!

Вот только через полминуты, когда воздух наполнился запахом пороховой гари от выстрелов других адептов, у меня предательски зачесалось в носу. Я попытался сдержаться, затаил дыхание, но не смог.

— Апчхи! Ох ты ж, ядрёна медь!

Чиx получился громким, гулким, и эхо от него прокатилось по всему тиру, перекрыв звук выстрела. Все взгляды, включая ледяные голубые глаза преподавательницы, уставились на меня.

— Адепт Ярославский, — в голосе Мирославы Кузьминичны было только ледяное спокойствие. — Будьте здоровы. И раз уж вы привлекли к себе всеобщее внимание, прошу выйти вперёд.

Я вышел из строя, чувствуя на спине десятки взглядов. Михаил сочувственно вздохнул, а кто-то из задних рядов тихо хихикнул.

Мирослава Кузьминична указала на стойку с инвентарём. Там, среди прочего, лежала чугунная гиря.

— Возьмите.

Я взял. Гиря была увесистой, но неожиданно лёгкой. Она полая? Хотя килограммов пять в ней точно есть.

— Вытяните руку вперёд. Параллельно полу. И держите так до тех пор, пока я не скажу. Это упражнение отлично укрепляет мышцы, необходимые для удержания оружия, и учит концентрироваться. Эта концентрация научит вас, что мои слова нужно воспринимать буквально, а не пытаться их обойти, маскируя чиханием. Остальные — к огневым рубежам. Начинаем практическую стрельбу.

И вот начался мой персональный ад. Пока остальные адепты по очереди подходили к рубежам, брали учебные револьверы и палили по мишеням, я стоял с вытянутой рукой, в которой застыла проклятая гиря. Сказать, что я в самом деле чихнул? Ну вот ещё. Это будет означать признание слабости. Вроде как я умоляю о прощении. А мне признаваться не в чем!

Преподавательница наблюдала за каждым из адептов, подходила, поправляла, указывала на ошибки, а потом вызывала следующего. Поглядывала на меня.

А я чо? Я ничо. Стоял, никого не трогал и держал гирю.

Первые минуты были пустяком. Пять кое-как выдержал. Через десять минут рука начала ныть. Плечо пронзала тупая, ноющая боль, а потом мышцы загорелись огнём, словно в них завёлся рой рыжих муравьёв.

Рука начала мелко дрожать. Я сцепил зубы, взывая ко всей своей ведарской выдержке. Я смотрел прямо перед собой, игнорировал смешки и шепотки, которые раздавались за спиной, и старался дышать ровно. Мимо проходили другие адепты. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с откровенным злорадством. Глеб прошёл мимо, даже не удостоив меня взглядом, его собственная стрельба была почти идеальной.

К половине урока рука превратилась в кусок свинца, который жил своей жизнью. Она дрожала так сильно, что гиря ходила ходуном, описывая в воздухе хаотичные круги. Пот стекал со лба, застилая глаза.

— Занятие продолжается! — объявила Мирослава Кузьминична. — Кто у нас ещё не стрелял? Адепт Ярославский?

На её губах играла лёгкая, язвительная улыбка. На лицах моих однокурсников отпечатались разные эмоции, от надменной презрительности до предельного сочувствия.

— Ну как вы себя чувствуете, адепт? Рука не устала? Готовы слушать и не прерывать преподавателя на занятиях?

— Никак нет, госпожа преподаватель, — процедил я сквозь зубы, хотя рука уже практически ничего не чувствовала, превратившись в онемевший придаток. — Рука в полном порядке. А слушать вас для меня всегда является единственной наградой!

Кто-то прыснул, кто-то хихикнул, но под взглядом преподавательницы все тут же подтянулись и приняли вид магазинных манекенов.

— Что же, это похвально, — кивнула Мирослава Кузьминична, и кажется, что в её глазах промелькнуло удивление от моей упёртости. — Поставьте гирю. А теперь, будьте любезны, проследуйте к огневому рубежу. Вы ведь тоже должны попробовать…

Она протянула мне заряженный револьвер. Я с трудом заставил непослушные, сведённые судорогой пальцы обхватить рукоять. Рука ходила ходуном, мушка плясала по всей мишени, не в силах сфокусироваться даже на её силуэте. Оружие казалось тяжелее той гири в десять раз.

Мирослава Кузьминична стояла рядом, скрестив руки на груди, и с явным удовольствием ожидала моего провала. Она хотела ещё меня унизить? Показать, что болтун и выскочка на самом деле полное ничтожество, когда дело доходит до настоящего испытания.

Я закрыл глаза на секунду. Выдохнул. И перестал бороться с дрожью. Я позволил телу делать то, что оно должно. Я вспомнил тысячи часов на полигонах в прошлой жизни. И тренировки были похлеще этой. Ну и что из того, что рука дрожит? Главным всё равно является разум. Он один заправляет всем и заставляет совершать великие дела!

Выдох, вдох. Выдох, вдох. Спокойствие и расслабление. Мышцы ноют, но их нытьё уходит на третий план.

Открыв глаза, я перестал видеть дрожащую мушку. Я видел только центр мишени. Мир сузился до этой одной точки. Теперь выгадать нужное время и нажать на крючок. Всего лишь выгадать и…

Тело само поймало тот микроскопический момент, когда в хаотичном танце мушка на долю секунды замерла в нужной точке.

Выдох. Плавное нажатие.

Бах!

Снова танец мушки. Отдача резанула болью по уставшим мышцам, но я лишь стиснул зубы.

Выдох. Плавное нажатие.

Бах!

Выдох. Плавное нажатие.

Бах!

Я опустил револьвер, не глядя на результат. Рука тут же бессильно повисла плетью, отказываясь служить. Как только револьвер не выпал из онемевших пальцев?

Мирослава Кузьминична нажала кнопку, и мишень с жужжанием поехала к нам. Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись недоумением. На чёрном круге, в самом центре, виднелись три пробоины, касавшиеся друг друга и образующие идеальный треугольник.

Точно такой же, какой был у неё в самом начале занятия. Эх, только вот сколько же сил я потратил, чтобы это сделать…

Она молча взяла у меня револьвер. Посмотрела то на мишень, на меня, и взгляд её изменился.

— Неплохо для уставшей руки, адепт Ярославский, — наконец произнесла она сухо, без тени прежней иронии. В её глазах больше не было насмешки. — Можете встать на своё место. И учтите — никакой болтовни.

Я молча кивнул и побрёл на своё место в строю. Рука нестерпимо болела, но на душе было странное, злое удовлетворение. Я усвоил её урок. Но, кажется, и она сегодня усвоила кое-что обо мне.

Мирослава Кузьминична повернулась к классу, и в её руке уже был другой револьвер — более массивный, с утолщённым стволом и сложной гравировкой рун вдоль всей длины оружия. Металл тускло поблёскивал и словно поглощал свет вместо того, чтобы отражать его.

— Вы видели и попробовали воспроизвести базовую стрельбу, — её голос стал ниже, интимнее, как будто она делилась тайной, достойной лишь посвящённых. — Но настоящий огнестрельный бой начинается там, где заканчивается обычная баллистика. Смотрите внимательно. Этот револьвер специальной конструкции, способный принять живицу стрелка.

Она медленно открыла барабан, и мы увидели, что патроны в нём отличаются от обычных — гильзы были прозрачными, словно выточенными из хрусталя, а внутри пуль пульсировало что-то золотистое, похожее на заключённую молнию.

— Обычная пуля летит по траектории, диктуемой физикой, — она подняла один патрон, и свет рун на стенах словно приглушился, уступая место этому маленькому источнику света в её ладони. — Гравитация тянет её вниз, ветер сносит в сторону, сопротивление воздуха замедляет. На пятидесяти шагах вы можете попасть в цель. На ста шагах при определённой подготовке тоже. А на двухстах?

Она усмехнулась и вставила патрон обратно в барабан.

— Живица меняет правила игры. В контексте огнестрельного боя она становится продолжением вашего намерения. Вашей воли, материализованной в металле.

Мирослава Кузьминична встала в стойку, но теперь её поза изменилась — спина выпрямилась, плечи расправились, и от неё повеяло чем-то древним, почти первобытным. Как будто в изящных руках был не револьвер, а копьё.

— Сначала у нас будет чистая стрельба, — она навела револьвер на дальнюю мишень, расположенную на отметке в сто пятьдесят шагов.

Обычная дистанция для винтовки, но уже мало достижимая для пистолета. Нет, если с прикладом, то да, даже поразить цель можно. Да что там говорить, из Макарова на триста пятьдесят метров пуля представляет опасность. Но вот попадание по цели…

Бах!

Выстрел прогремел громче прежних. Мишень подъехала, и мы увидели, что пуля ударила в край мишени, пробив последнее кольцо.

— Как видите, — Мирослава Кузьминична слегка улыбнулась, — даже идеальная техника имеет пределы. Физика неумолима. Но теперь…

Она закрыла глаза. Её грудь медленно поднялась и опустилась. И тогда я почувствовал тонкую, едва уловимую вибрацию в воздухе, словно кто-то задел тонкую струну, протянутую через всё помещение. Живица. Она образовала вокруг руки преподавательницы едва заметное свечение, похожее на тепловую дымку в морозный день.

— Живица вливается в патрон через соприкосновение, — её голос стал отстранённым, словно она говорила сама с собой. — Ваше тело касается оружия, оружие касается патрона, патрон касается пули. Цепочка замыкается, и вы вынуждаете пулю лететь ровно туда, куда нужно.

Её рука слегка дрогнула, и я увидел, как золотистые прожилки прошлись по дымке, потом скользнули по пальцам в рукоять и в барабан.

— Вы должны знать, где окажется цель, когда пуля долетит. Вы должны чувствовать воздух между вами, вес пули, сопротивление, которое она преодолеет. И тогда…

Она выдохнула и нажала на спуск.

Бах!

Звук был более чистым, почти звонким. Пуля оставила за собой едва заметный золотистый след, и я успел заметить, как её траектория изогнулась — словно она сама подправила полёт, устремляясь к центру.

Попадание было идеальным. Точно в центр! И это за сто пятьдесят шагов! Я бы даже похлопал, если бы рука не отнялась.

— Первая степень вливания активирует Меткость. Пуля становится как будто разумной, она ищет цель, корректирует полёт. Но это лишь начало.

Она перезарядила револьвер, и на этот раз её движения стали медленнее, почти церемониальными.

— Вторая степень активирует разрушительную силу, — её голос стал чуть хриплым. — Вы наполняете пулю ярью. Каждая молекула металла становится носителем вашей воли. При попадании эта воля высвобождается.

Она навела револьвер на специальную мишень — толстую металлическую пластину, которую использовали для проверки бронебойности.

Бах!

Вспышка света ослепила на мгновение. Когда зрение вернулось, то мы увидели, что в металлической пластине зияла дыра размером с кулак, края которой расплавлены и окалены. За ней, на защитном экране из закалённой стали, проступала сеть трещин.

— При правильном вливании пуля является только носителем, — тихо произнесла Мирослава Кузьминична, опуская оружие. Её лицо побледнело, на висках выступили капли пота. — Металл испаряется в полёте, превращаясь в плазму. То, что достигает цели — это чистая кинетическая энергия, усиленная вашим намерением.

В аудитории повисла тишина. Даже Глеб Долгополый, стоявший с непроницаемым лицом, не смог сдержать едва заметного движения бровей. Михаил рядом со мной выдохнул.

— Но помните, — преподавательница повернулась к нам, — каждая степень вливания требует пропорциональной платы. На первых порах вливания приходит усталость, во вторую очередь накрывает истощение. Третья степень…

Она помолчала, как будто придавала словам вес.

— Третья и финальная степень вливания называется «Последний выстрел». Пуля летит с точностью до миллиметра, пробивает лёгкую броню, наносит урон, сравнимый с артиллерийским снарядом. Но стрелок… стрелок отдаёт при этом всю свою живицу. Полностью. При этом может захватить и жизненные силы. Если вы не ранга Воевода или выше, то для вас это может закончиться смертью. Даже Дружинник впадает в кому на недели.

Любава нервно вздохнула. Мизуки стояла с непроницаемым лицом.

— Поэтому на первом курсе вы будете учиться только основам. Будете учиться чувствовать оружие. Находить баланс между живицей и металлом. Пытаться влить столько, сколько не убьёт вас и не разрушит оружие.

Мирослава Кузьминична взглянула на меня, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на оценку.

— Адепт Ярославский, — её голос стал громче, — вы только что продемонстрировали отличную базовую стрельбу. Но базовая стрельба в Опасных землях ничто. Попробуйте повторить свой результат с вливанием.

Она протянула мне оружие, с прозрачными гильзами. Рука всё ещё дрожала от усталости, но я взял оружие, чувствуя его непривычную тяжесть. Не дело показывать свою слабость. Если она хочет меня всё-таки унизить, то сейчас это у неё может вполне получиться. С живицей я пока ещё не научился справляться.

— Вспомните ощущение, — сказала она негромко. — Когда вы стреляли, вы перестали бороться с дрожью. Вы приняли её. Так и здесь. Не пытайтесь влить живицу силой. Позвольте ей течь и вырываться наружу.

Я закрыл глаза. Попытался вызвать живицу из основы. Пытался представить, как что-то тёплое прошлось по груди, скользнуло в руку. И в самом деле мне показалось, что горячая волна прокатилась по уставшим мышцам в сторону кисти.

Самовнушение? Или на самом деле?

Я подумал о мишени. О расстоянии. О воздухе, который предстояло преодолеть.

И тогда я почувствовал тонкую струйку, что в самом деле вырвалась наружу и стекла по кисти в рукоять. Может и в самом деле самовнушение, но я открыл глаза и увидел лёгкую дымку на уровне часового браслета.

Бах!

Отдача рванула револьвер вверх и мне стоило многих усилий не застонать от разрывающей боли в мышцах. Захотелось выбросить этот проклятый револьвер на фиг и никогда о нём больше не вспоминать. Впрочем, это длилось всего несколько мгновений. Дальше я взял себя в руки.

На мишени была дыра в районе «восьмёрки».

— Что же, для первого раза достаточно неплохо, — констатировала Мирослава Кузьминична, но в её голосе не было осуждения. — Но… вы влили слишком мало, и при этом потратили слишком много на контроль. Живица не любит принуждения. Она как дикая лошадь. Её трудно приручить, но уж если удаётся, то станет лучшим другом и помощником.

Она забрала револьвер и обратилась ко всей группе:

— Ну что же, кто следующий? Господин Долгополый?

Княжич вышел вперёд и с лёгким кивком принял оружие. Взглянул на меня, мол, смотри, как надо! Его «как надо» не ушло дальше «тройки». Когда отдавал оружие, то старательно отводил от меня взгляд. Ну-ну, обосраться и признаться в этом не каждому дано.

Дальше пошли другие ребята. Брали оружие, стреляли, отдавали. Должен с некоторой гордостью признаться, что мой результат не удалось повторить никому!