Баллада Пепла и Льда

Глава 47

Умный конь застыл неподалеку, он прядал ушами и настороженно косил черным глазом в сторону октопулоса. Я раздвинула стик и покрепче перехватила его неуклюжей левой рукой: правая повисла как плеть.

— Уголек! Беги, мальчик, беги! — крикнула я.

Октопулос дернулся было в сторону Уголька, но я стояла ближе и от меня притягательно пахло кровью, и тварь Изнанки сделала выбор. Октопулос атаковал меня. Замельтешили щупальца. Защелкал костяной клюв на уродливой морде.

Бросок! Я наудачу ткнула в приближающуюся ко мне тушу и упала на спину, спасаясь от щупалец. Мы с октопулосом оба промахнулись. Он пронесся надо мной, втыкая в рыхлую землю длинные когти. На мгновение я увидела сероватое мягкое подбрюшье в складках кожистой мантии — острие стика без труда пробьет кожу, не защищенную костяными пластинами.

Я поползла на лопатках, не сводя взгляд с твари, готовящейся к новому броску. Свернула стик и держала его вертикально вверх. У меня будет еще одна попытка. Последняя.

— Давай! Урод! Чего смотришь! Нападай! — заорала я.

Октопулос заклекотал и защелкал. С огромной скоростью полетел ко мне, перебирая всеми восемью конечностями.

Я сжала стик в то единственное мгновение, когда он завис надо мной и затоптался, приноравливаясь, как бы получше нанизать добычу на когти, а потом полакомиться ею. Острие вонзилось в тело твари, впрыскивая смертельный яд. Мне на лицо полилась горячая черная жидкость — кровь бестии. Октопулос передернулся и завалился набок, придавливая меня тяжелыми щупальцами, каждое в обхвате с ногу взрослого мужчины.

Минуту я лежала не шевелясь, оглушенная, и не верила, что все закончилось. Почему-то казалось, что тварь притворяется, ждет, когда я попытаюсь освободиться, и тогда нападет снова. Но октопулос лежал неподвижно, безвольно, разом превратившись из сгустка мускулов в гору мяса.

Постанывая, я выбралась из-под туши. Я держалась на одном адреналине, но голова кружилась все отчаянней, плечо горело огнем.

Надо убираться! Нельзя терять сознание: следом за октопулосом придут другие твари. Я зашарила рукой в сумке. Наткнулась на аккуратно завернутый отцом в бумагу хлеб и сыр, глаза защипало от слез: он торопился и все равно не забыл позаботиться о перекусе. Отец всегда продумывал все до мелочей. И поэтому я надеялась… Нет, я была уверена, что он вспомнила о настойке жильника.

Медлительная левая рука шарила в сумке, снова и снова нащупывала свертки с едой, а правая почти потеряла чувствительность, поэтому я перевернула сумку вверх тормашками и вытрясла содержимое на землю. В предрассветных сумерках блеснули крошечные флаконы с фиолетовым настоем. Я зубами выдрала крышку и опрокинула на язык вязкий горький жильник. В голове прояснилось, и боль отступила. Сцепив зубы, я встала на ноги, придерживая левой рукой правую под локоть.

— Уголек! Иди ко мне, мальчик.

Я не увидела коня, сливающегося по цвету с встающей на горизонте чернотой, но он сам пришел на зов, испуганно фыркая в сторону октопулоса.

— Не бойся, не бойся. — Я погладила его по морде, успокаивая. — Хороший мальчик.

Ногу на круп удалось закинуть не с первой попытки: я не привыкла забираться на коня, схватившись за луку с левой стороны. Послушный конь нервно переступал ногами, но не двигался с места. Ладонь, испачканная кровью, снова и снова соскальзывала. Я закричала, завыла, как дикий зверь, вложив в этот крик всю боль и безнадежность: за моей спиной остался укрытый тьмой гарнизон, и я не сомневалась, что отец погиб. Отчаяние придало сил — я вскарабкалась в седло.

Придерживая поводья одной рукой, я поскакала в Сул.

…Из трех городов, пострадавших во время прорыва, Сул оказался разрушен меньше всего. То ли потому, что находился чуть в стороне, в низине между холмов. То ли потому, что в городке собрали небольшой, но сработанный отряд, возглавляемый молодым оградителем — вчерашним выпускником Академии. Мне рассказали, что он сумел поднять щиты и удерживал их довольно долго, дожидаясь помощи отдаленных гарнизонов.

Однако я тешила себя надеждой, что и я, опередившая на полчаса основную волну Прорыва, внесла свой вклад в спасение города.

— Закрывайте ворота! — заорала я, влетев в беспечно распахнутые деревянные створы. — Прорыв!

Я спешилась, увидела перепуганного городского стража, бегущего ко мне; двое других уже налегли на лебедку, опуская чугунную решетку. Силы оставили меня, и я потеряла сознание.

События последующих дней я провела в дурмане непрекращающихся кошмаров и боли, выныривая лишь ненадолго, когда чьи-то руки подносили к губам чашу с горьким снадобьем.

— Глотай, глотай, девочка. — Шершавая ладонь гладила меня по вспотевшему лбу. — Полегче станет. Жаль, нет дара у меня. Я ж не целитель, только лекарь.

Кто-то разматывал бинты на плече, сокрушенно цокал, втирал мазь в дергающее, как больной зуб, плечо, отчего я выгибалась дугой и грызла и без того искусанные губы.

— Ничего, ничего… Заживет… Долго заживать будет, но заживет.

Время от времени сквозь опущенные ресницы я видела пожилого мужчину в накидке городского лекаря, он толок в ступке ингредиенты, нагревал их в небольшом тигле, бесконечно бурчал под нос, уходил и приходил — покрытый серой пылью с ног до головы, и его уставшее лицо было таким же серым, как эта пыль.

— Прорыв… — прошептала я пересохшими губами, когда смогла говорить.

Лекарь услышал, подошел, наклонился надо мной, посмотрел с горечью.

— Все закончилось, девочка.

— Все… плохо?

— Плохо. Но лучше, чем в Лифрее и Истэде…

— Футляр! — встрепенулась я.

Зашарила по перебинтованной груди, пронзенная мыслью, что я потеряла послание отца. Лекарь скорбно покачал головой.

— Ты не помнишь. Третьего дня приходили люди… Я не очень разбираюсь в воинских подразделениях, но, кажется, эти из личной гвардии императора. Они забрали футляр. И ждут, пока ты немного придешь в себя, чтобы отвезти тебя в столицу.

Я в ужасе приподнялась на локтях, вглядываясь в полумрак мансардной комнаты.

— Выставили охрану у дома. Сюда я их не впустил. Ты ведь знаешь, что сделал твой отец?

Именно тогда я в первый раз услышала о предательстве полковника Дейрона.

— Н-нет… — выдохнула я и замотала головой. — Нет! Нет! Это невозможно!

И повторяла это слово до тех пор, пока лекарь не влил мне в рот успокоительный настой.

Я почти не помнила дорогу в столицу — в закрытой карете без опознавательных знаков, с занавешенными темной тканью окнами. Рядом со мной все время находился хмурый военный в черной гвардейской форме с нашивками капитана на плече.

Допрос у генерала Остермана, начальника императорской охранки, тоже постаралась поскорее забыть. Но, наверное, до конца жизни запах кожаных чехлов на стуле с высокой спинкой и массивными подлокотниками, к которым мои руки привязали ремнями, будет вызывать тошноту и головную боль.

Генерал Остерман старался не переусердствовать, применяя ко мне заклятие правды. Его прохладные пальцы ложились мне на виски мягко, но следом приходила волна боли, будто бы кувалдой бьющая по затылку, и из глаз сами собой лились слезы.

— Она ничего не знает, — вынес вердикт генерал Остерман. — Футляр она не открывала.

Я едва различала его голос, пробивающийся сквозь шум в ушах. Я даже не в силах была поднять голову, свесившуюся на грудь.

— Считаешь, можно ее отпустить? — спросил кто-то, стоящий в глубине кабинета.

— В любом случае в Академии она останется под присмотром. Тирн-а-Тор надежнее тюрьмы.

Невидимый собеседник усмехнулся, соглашаясь.

— Да, ты прав. Под присмотром и под рукой. Дело можно решить в любой момент…

«О чем они?» — мелькнула мысль и сразу растворилась.

Вечером за мной приехал экипаж генерала Пауэлла. Меня к нему сопроводили, поддерживая под обе руки: сама бы я не дошла. Какое, должно быть, печальное зрелище я собой представляла, если даже на лице закаленного в боях генерала отразилась нескрываемая жалость.

Он витиевато выругался.

— Что вы сделали с ней! Она еще ребенок!

— Она не ребенок, а дочь государственного преступника. Пусть будет благодарна за то, что ее не бросили в тюрьму, а позволили искупить долг служением на благо Империи! — рявкнул сопровождавший меня генерал Остерман.

Наверное, мне действительно стоило сказать спасибо дару в моей крови: меня не упекли в застенки, а позволили учиться, как остальным одаренным. Ведь и они не выбирали свою судьбу.

…Да только, похоже, учеба моя бесславно заканчивается.

Скел раздвинул истлевшие металлические прутья мордой и выбрался из клетки.