Змий из 70 III

Глава 8

Глубоко под свинцовыми перекрытиями «Сектора-П» не существовало ни времени суток, ни смены времен года. Здесь, на глубине двадцати метров под толщей псковских лесов, царила вечная, искусственно поддерживаемая мерзлота операционных и мертвый, режущий глаз свет люминесцентных ламп.

Для большинства сотрудников Двадцать восьмого отдела бункер заканчивался на минус втором уровне — там располагались стандартные допросные камеры, пыточные боксы и обычные хирургические залы, где Альфонсо «чинил» сломанных языков. Но настоящий, сокрытый даже от высших эшелонов партии масштаб амбиций Виктора Крида скрывался глубже.

Лифт, доступный только по спецпропуску высшего допуска, с тяжелым, утробным лязгом остановился на минус четвертом ярусе. Толстая бронированная решетка отъехала в сторону, обдав лицо Змиенко струей ледяного, фильтрованного воздуха.

Ал шагнул в полумрак огромного, вырубленного в скальной породе зала. Воздух здесь был совершенно иным, тяжелым, маслянистым. Он густо пах аммиаком, озоном от мощных электрических разрядов, сладковатым формалином и чем-то первобытным, мускусным — запахом мокрой звериной шерсти и застоявшейся крови.

Этот ярус был личной кунсткамерой Комитета. Лабораторией, где советская наука 1972 года, не скованная ни моралью, ни международными конвенциями, пыталась перешагнуть через законы эволюции.

Вдоль уходящих во тьму бетонных стен тянулись бесконечные ряды толстостенных цилиндрических колб, наполненных мутноватым, зеленоватым раствором перфторуглерода. К каждой колбе змеились толстые гофрированные шланги систем жизнеобеспечения и жгуты кабелей в черной резиновой оплетке, уходящие к массивным шкафам ЭВМ. Огромные бобины с магнитной лентой мерно, гипнотически вращались за стеклянными дверцами вычислительных стоек, а зеленые графики осциллографов пульсировали в такт биению искусственно выращенных сердец.

Альфонсо шел по гулкому сетчатому полу из нержавеющей стали, не глядя по сторонам. Он наизусть знал каждого монстра, плавающего в этих резервуарах.

Крид готовился к тотальной ядерной войне с Западом. Ему не нужны были просто солдаты. Ему нужны были существа, способные выживать в эпицентре радиационного заражения, дышать отравленным воздухом и разрывать броню голыми руками.

В колбе под номером «71-А» медленно, в анабиозном сне, шевелило жабрами существо, лишь отдаленно напоминающее человека. Грудная клетка была гипертрофирована, кожа покрыта плотной, похожей на хитин серой чешуей, способной выдерживать запредельные дозы облучения. Мышечные волокна, искусственно обогащенные синтетическими стероидами и скрещенные с геномом приматов, бугрились под кожей уродливыми, неестественными узлами. Это были Химеры. Детище безумной биологии и гениальной хирургии.

И Змий был их повитухой.

Врач подошел к центральному операционному столу, освещенному гроздью мощных бестеневых ламп «Zeiss». Стол представлял собой массивную чугунную станину, оборудованную не только кожаными ремнями, но и тяжелыми стальными кандалами на гидравлических приводах — обычные ремни подопытные твари рвали одним рывком.

На столе, хрипло, со свистом втягивая воздух через интубационную трубку, лежал Объект 404. Еще месяц назад это был осужденный на высшую меру дезертир. Теперь это был расходный материал для проекта «Симбиоз».

Альфонсо привычным, автоматическим движением натянул плотные резиновые перчатки. Рядом молча, словно запрограммированные автоматы, застыли два ассистента в глухих костюмах химзащиты.

Задача на эту ночь была ювелирной и чудовищной одновременно. Требовалось интегрировать в грудную клетку Объекта искусственные адреналиновые железы, выращенные в лаборатории, и защитить жизненно важные органы титановым сетчатым каркасом.

— Давление в контуре искусственного кровообращения, — бархатистый, абсолютно мертвый голос Змиенко разорвал гул вентиляторов.

— В норме. Сто двадцать на восемьдесят. Пульс урежен, медикаментозная кома стабильна, — механически доложил анестезиолог, следя за прыгающей стрелкой на круглом карболитовом циферблате манометра.

Ал взял в руки тяжелый скальпель с широким лезвием. Это был не тонкий инструмент для деликатной работы, а брутальный тесак, способный прорезать уплотненную, модифицированную дерму.

Хирург с нажимом провел лезвием вдоль грудины. Крови почти не было — мощный электрокоагулятор, гудящий рядом, мгновенно прижигал рассеченные сосуды, наполняя воздух едким запахом паленого мяса. Под кожей показались не обычные человеческие мышцы, а густая, багрово-сизая масса неестественно плотных волокон, пульсирующих даже в состоянии глубокого наркоза.

Альфонсо взял в руки пневматическую дисковую пилу. Визг высокооборотистого мотора эхом отскочил от бетонных сводов. Стальной диск с фонтаном костной пыли вгрызся в грудину Объекта. Врач работал быстро, с холодной, машинной точностью. Он ненавидел каждую секунду этого процесса, но его мозг, его руки, его гений требовали идеального исполнения. Он не мог сделать работу плохо. В этом заключалось его главное проклятие.

Раздвинув распиленные ребра тяжелым стальным расширителем, Змий погрузил руки по запястья в горячую, пульсирующую грудную полость. Пальцы хирурга скользнули между легкими и гипертрофированным сердцем, нащупывая аорту.

— Титановый имплант. Зажимы, — коротко бросил Ал.

Ассистент вложил ему в ладонь матовую, тускло поблескивающую пластину из пористого титана, опутанную тонкими медными электродами. Альфонсо начал вшивать металл прямо в живую плоть. Игла с толстой капроновой нитью с хрустом пробивала мышечную ткань. Врач привязывал синтетические железы к магистральным сосудам, соединяя биологию с механикой.

Каждое движение было выверено до миллиметра. Змий формировал новый, неуязвимый каркас, стягивая ребра титановыми скобами, которые фиксировались пневматическим заклепочником. Лязг металла о кость, шипение сжатого воздуха, густое чавканье крови в аспираторе — эта симфония советского биопанка звучала на минус четвертом ярусе до самого утра.

Когда Ал наложил последний, идеальный шов толстой шелковой нитью, стянув края разреза, он выпрямился. Спина горела огнем, мышцы шеи окаменели. Хирург смотрел на закрытую грудную клетку монстра, под которой теперь скрывался непробиваемый панцирь и железы, способные впрыснуть в кровь дозу стимуляторов, от которой у обычного человека разорвалось бы сердце.

Он создал идеальную машину для убийства. Снова.

Альфонсо стянул окровавленные перчатки, бросив их в металлический таз. В его фиалковых глазах не было ни гордости творца, ни раскаяния. Только бездонная, выжженная пустота. Завтра он вернется в Псков, купит Софии цветы и будет пить чай на уютной кухне. Но прямо сейчас, стоя в луже чужой крови под гул ЭВМ, Змиенко знал: часть его души навсегда останется плавать в этих формалиновых колбах, среди химер Виктора Крида.

Спуск на минус пятый ярус сопровождался резким падением температуры и изменением акустики. Гул промышленной вентиляции сменился низким, давящим на барабанные перепонки вибрирующим гудением мощных силовых трансформаторов. Воздух здесь был сухим, колючим, насквозь пропитанным густыми запахами отработанного машинного масла, раскаленной меди, озона от искрящих реле и тем специфическим, тошнотворно-сладким духом, который неизбежно источает живая плоть, намертво спаянная с работающей электроникой.

Альфонсо подошел к массивной свинцовой двери изолятора. Охранник в тяжелом бронежилете молча, с натугой повернул стальной штурвал замка. Змиенко переступил порог камеры, где содержался абсолютный, непревзойденный и самый страшный триумф советской биокибернетики.

Объект «Сталь».

В центре полутемного помещения, опутанный толстыми кабелями в черной резиновой оплетке и шлангами с мутной охлаждающей жидкостью, возвышался массивный металлический силуэт. От человека, которого когда-то привезли к Алу в виде истерзанного, лишенного конечностей обрубка плоти, осталось пугающе мало. Хирург тогда безжалостно вырезал всё лишнее, не подлежащее восстановлению, оставив лишь центральную нервную систему — головной мозг и верхний фрагмент спинного мозга. Теперь эта хрупкая биологическая основа плавала в ударопрочном цилиндре из многослойного бронестекла, заполненном питательным раствором перфторуглерода.

Всё остальное заменяла тяжелая, брутальная машинерия.

Суставы голема приводились в движение модифицированной танковой гидравликой, издающей при каждом, даже малейшем шевелении тихое, змеиное шипение стравливаемого под колоссальным давлением воздуха. Мышечный каркас заменяли масляные поршни и титановые тяги, прикрытые толстыми, грубо склепанными карболитовыми пластинами брони. За вычислительные мощности и интерпретацию нервных импульсов отвечал массивный блок на миниатюрных радиолампах-нувисторах, вмонтированный прямо в широкую, угловатую грудную клетку киборга. Сквозь вентиляционные решетки этого блока в полумрак камеры пробивался тусклый, пульсирующий оранжевый свет раскаленных нитей накаливания, от которых пыло сухим, обжигающим жаром.

Но самым жутким в Объекте «Сталь» был не лязг металла и не свист пневматики. На бронированной лицевой пластине, лишенной всякого подобия человеческой мимики, выделялся один-единственный живой глаз. Окруженный багровыми рубцами и вживленными прямо в глазницу медными контактами, он безотрывно смотрел на вошедшего врача. И в этом расширенном зрачке плескалась такая концентрированная, первобытная ярость и невыносимая мука запертого в стальной клетке разума, что у любого другого человека немедленно подкосились бы ноги.

Ал не отвел взгляда. Лицо хирурга оставалось непроницаемой, застывшей маской, высеченной из серого камня. Врач подошел к пульту управления, вмонтированному в стену, и сухо щелкнул тумблерами. Лампы в груди киборга вспыхнули ярче, гидравлика тяжело, надсадно взвыла, и массивный стальной манипулятор, заменяющий правую руку, с оглушительным лязгом поднялся, жестко зафиксировавшись в диагностическом пазу стенда.

Змий взял со стерильного столика тонкий хирургический пинцет и калибровочный щуп. Предстояла самая сложная, поистине ювелирная часть работы — прямая синхронизация медных проводников вычислительного блока с уцелевшими нервными окончаниями спинного мозга. Альфонсо склонился над открытым сервисным люком на затылочной части тяжелой брони. В нос немедленно ударил резкий, режущий обоняние запах медицинского спирта, сукровицы и горелой изоляции.

Длинные, чуткие пальцы доктора погрузились в жуткое сплетение проводов и живой, пульсирующей ткани. Ал действовал с поразительной, нечеловеческой точностью алгоритма. Хирург подхватывал микроскопический нервный узел и скреплял его с окислившимся медным контактом, фиксируя соединение крошечной каплей специального токопроводящего полимера.

Каждое такое касание отзывалось в теле киборга глухим, скрежещущим спазмом. Стальные пальцы зафиксированного манипулятора конвульсивно сжимались, с жутким хрустом кроша бетонную пыль на полу, а из перепускных клапанов на спине со свистом вырывался обжигающий пар. Махина весом в полтонны содрогалась от фантомной боли.

Змиенко физически чувствовал эту боль. Врач кожей ощущал, как живой, искалеченный разум бьется в абсолютной агонии внутри титанового саркофага, реагируя на каждый разряд тока. Но рука Альфонсо не дрогнула ни на долю миллиметра. Идеальный инструмент Виктора Крида безукоризненно выполнял свою функцию. Хирург методично спаивал воедино мертвую материю и страдающую плоть, замыкая цепи советского суперсолдата.

Завершив соединение последней фаланги, Ал взял в руки тяжелый пневматический гайковерт и приложил карболитовую крышку люка на место. Резкий, пулеметный треск инструмента эхом отскочил от свинцовых стен, поставив глухую точку в многочасовой операции. Врач отступил на шаг, вытирая блестящий от испарины лоб тыльной стороной предплечья.

— Тестовый прогон. Сжать манипулятор на двадцать процентов, — сухо, безжизненно скомандовал Змий в микрофон интеркома.

Блок ЭВМ в груди машины защелкал десятками реле. Гидравлика плавно, с низким, угрожающим гулом пришла в движение. Огромная стальная кисть с идеальной, математически выверенной точностью сжалась ровно на заданный угол. Никакого тремора. Никакого сопротивления. Абсолютное, безоговорочное подчинение нейронному импульсу через медные провода. Живой глаз моргнул, и из-под воспаленного, изуродованного века выкатилась одинокая, мутная слеза. Капля упала на раскаленную броню щеки и мгновенно испарилась с тихим шипением, оставив лишь крошечный соляной след.

Альфонсо отвернулся, чувствуя, как в горле встает удушливый, горький ком желчи. Змий стянул испачканные в вязком масле и крови перчатки, бросив их на пол. Он снова создал шедевр. Врач пересобрал сломанного человека, превратив его в безотказный механизм. И от осознания собственного чудовищного гения, безропотно поставленного на службу этому инфернальному конвейеру, Алу захотелось вскрыть себе вены прямо здесь, одним из этих идеально заточенных скальпелей.

Воскресный вечер встретил Альфонсо густой, непроницаемой темнотой и мелким, колючим дождем, который смывал с псковских улиц последние островки грязного снега. Глухой санитарный УАЗ высадил его в двух кварталах от дома Софии и мгновенно растворился в сыром тумане, словно морок, порожденный больным подсознанием.

Змиенко шел сквозь слякоть, не поднимая воротника пальто. Врач чувствовал себя абсолютно выпотрошенным. За эти двое суток на минус четвертом и минус пятом ярусах «Сектора-П» он потерял счет времени, вскрывая, сшивая и модифицируя плоть, которая уже не имела права называться человеческой. Перед тем как подняться на поверхность, Ал провел в стерильном шлюзе почти час. Он стоял под обжигающе горячими струями душа, остервенело, до кровавых царапин соскребая с кожи невидимую грязь жесткой капроновой щеткой и щелочным мылом. Он вылил на себя горсть дорогого, тяжелого одеколона с ароматом ветивера и кедра, пытаясь забить обонятельные рецепторы. Но ему казалось, что смрад формалина, жженой кости и окислившейся меди намертво въелся в самый его костный мозг.

В подъезде типовой хрущевки пахло мокрой побелкой и жареной картошкой. Этот обыденный, до боли нормальный запах ударил по натянутым нервам хирурга не хуже электрического разряда. Ал остановился на лестничной клетке четвертого этажа, тяжело опершись влажной ладонью о стену. Сердце билось неровно, с глухими, болезненными перебоями. Мужчина закрыл глаза, загоняя видения истерзанного киборга и пульсирующих в колбах химер на самое дно сознания. Здесь он должен быть просто уставшим врачом.

Змий нажал на кнопку звонка.

Дверь распахнулась почти мгновенно, словно София стояла прямо за ней, ожидая его шагов. Девушка бросилась к нему на шею еще до того, как он успел переступить порог. От нее невероятно, одуряюще тепло пахло обещанным вишневым пирогом, ванилью и тем самым чистым, родным жасмином.

Альфонсо инстинктивно, жадно обхватил ее хрупкую фигуру ледяными руками. Он зарылся лицом в ее темные волосы, втягивая этот спасительный аромат, пытаясь вытеснить им мертвый холод бункера. На какую-то долю секунды иллюзия сработала. Карета снова стала каретой.

Но затем произошло то, чего Змиенко боялся больше всего.

София, крепко прижимавшаяся к его груди, внезапно замерла. Ее дыхание сбилось. Девушка медленно, словно не веря собственным чувствам, чуть отстранилась от него. В полумраке прихожей ее коньячные глаза расширились, наполнившись необъяснимой, животной тревогой. Она повела тонкими ноздрями, словно лань, почуявшая в весеннем лесу присутствие хищника.

Одеколон не сработал.

Тяжелый древесный аромат лишь создал обманчивую пленку, сквозь которую неумолимо, густо и страшно пробивался истинный запах его выходных. Запах промышленного хлорамина, мертвенного озона от высоковольтных дуг, железистый, сладковатый дух застоявшейся крови и чужого, нечеловеческого пота. Этот инфернальный коктейль невозможно было смыть водой — он сочился прямо из пор Альфонсо.

— Ал… — голос девушки дрогнул, упав до сдавленного шепота. Она отступила на полшага назад, всё еще держа ладони на лацканах его пальто. — Где вы были? Чем от вас пахнет? Это… это пахнет не больницей.

Внутри хирурга всё оборвалось и с оглушительным звоном рухнуло в бездну. Ледяная сталь Комитета, которую он так отчаянно пытался удержать за стальными гермодверями, просочилась в их дом.

— В санатории, Софья, — Змий заставил свой голос звучать ровно, с легкой, снисходительной усталостью. Мужчина мягко накрыл ее дрожащие пальцы своими руками. — Я же говорил вам. У них там старая система вентиляции в операционной, а санитарки не жалеют дезрастворов. Плюс генераторы резервного питания барахлят, воняет озоном на весь этаж. Я сам не могу дождаться, когда сниму эту одежду.

Он попытался снова привлечь ее к себе, но София вдруг опустила взгляд на его руки.

Альфонсо забыл одернуть манжеты свитера. На его бледных запястьях, там, где заканчивались тугие, герметичные краги защитного хирургического костюма, кожа была покрыта багровыми, воспаленными химическими ожогами. Это был след от токсичного перфторуглерода, в котором плавали химеры Крида — агрессивная жидкость попала на кожу, когда Змий вскрывал один из резервуаров.

Девушка перехватила его запястья. Ее тонкие пальцы благоговейно, с ужасом коснулись обожженной, шелушащейся плоти.

— Господи, Ал… Что это? — Соня вскинула на него глаза, полные слез и неприкрытого, панического страха. — Это же ожоги. Страшные ожоги. Что там происходит, в этом вашем санатории⁈

Альфонсо смотрел в ее лицо, и ему физически, до тошноты захотелось вырвать себе язык. Каждое слово лжи, которое он сейчас произнесет, было ядом, отравляющим их чистый мир. Но сказать правду означало подписать ей смертный приговор. Виктор Крид не оставлял свидетелей, знающих о минус четвертом ярусе.

— Несчастный случай в лаборатории, — Змиенко не отвел взгляда. Ложь лилась гладко, безупречно, выверенная аналитическим умом до мельчайших деталей. — Молодая лаборантка уронила поднос с ампулами. Концентрированная кислота и реактивы для анализов. Я успел оттолкнуть ее, но брызги попали на руки. Ничего страшного, Соня. Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Просто задело эпидермис.

София смотрела на него, не моргая. В ее глазах билась отчаянная борьба между абсолютным доверием любимому человеку и кричащей, бьющей во все колокола интуицией. Она чувствовала этот запах бездны. Она видела эти страшные, явно не лабораторные следы. Но она так сильно хотела ему верить, что заставила себя проглотить эту ложь.

— Пойдемте в ванную, — тихо, надломленно произнесла девушка. — Я обработаю пантенолом и наложу повязки. Вы… вы должны быть осторожнее, Ал. Пожалуйста.

Остаток вечера прошел как в густом тумане. Вишневый пирог казался Альфонсо на вкус как сухой песок, смешанный с пеплом. Он механически жевал, поддерживал тихую беседу, улыбался, когда София рассказывала о прочитанных книгах, но внутри него ширилась и пульсировала мертвая пустота. Инфекция Двадцать восьмого отдела уже была здесь. Она сидела с ними за одним столом, отравляя чай и превращая их любовь в изощренную пытку.

Ночью этот яд окончательно добрался до подсознания.

Альфонсо лежал на узкой кровати, слушая ровное, спокойное дыхание уснувшей на его плече Софии. Комнату заливал бледный, мертвенный свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах. Усталость всё-таки взяла свое, и воспаленный мозг хирурга провалился в тяжелое, липкое забытье.

Сон ударил сразу, безжалостно, минуя все защитные барьеры.

Ал стоял в центре огромного, гудящего трансформаторами зала на минус четвертом ярусе «Сектора-П». На нем был черный хирургический костюм, отяжелевший от впитавшейся крови. В руках он сжимал пневматическую дисковую пилу. Над хромированным столом горели ослепительные бестеневые лампы «Zeiss», заливая пространство мертвым, белым светом.

На столе лежал пациент.

Змиенко опустил визжащий диск пилы, готовясь вскрыть грудную клетку, чтобы вшить очередной титановый имплант. Хирург поднял глаза, скользнув взглядом по лицу Объекта, и его легкие мгновенно разорвало от крика, который не смог вырваться из перехваченного параличом горла.

На стальной станине, намертво пристегнутая кожаными ремнями и тяжелыми гидравлическими кандалами, лежала София.

Ее коньячные глаза были широко распахнуты, полные невыносимой, запредельной боли. Тонкая, нежная кожа на груди уже была расчерчена багровыми линиями разметки для разрезов. Изо рта, забитого жесткой пластиковой трубкой интубатора, текла струйка крови. А из тени за операционным столом, облокотившись на стойку с ЭВМ, за ним внимательно, с сухой чиновничьей улыбкой наблюдал Виктор Крид, элегантно стряхивая пепел сигареты прямо в открытую рану.

— Режь, Ал, — прошептал Крид голосом, который эхом раздался со всех сторон. — Мы же договорились. Ты оперируешь для нас, а она живет. Режь. Это для ее же безопасности.

Пневматическая пила в руках Змия взвыла, опускаясь к белой, беззащитной коже…

Альфонсо распахнул глаза, судорожно втягивая воздух, словно выброшенный на берег утопленник. Грудь ходила ходуном. Мужчина рывком, до боли в мышцах, сел на кровати. Ледяной пот градом катился по лицу, заливая глаза. Руки тряслись мелкой, непрерывной дрожью, какую он не испытывал с тех самых пор, как впервые взял в руки скальпель.

В спальне было тихо. София мирно спала, разметав темные волосы по подушке. За окном шумел ночной псковский ветер.

Змиенко обхватил голову руками, впиваясь пальцами в волосы. Кошмар был настолько реальным, что он всё еще чувствовал в носу запах паленой кости и формалина. В эту секунду, глядя на беззащитную женщину рядом с собой, Ал окончательно, кристально ясно понял: он не сможет так жить. Двойная игра, которую навязал ему куратор, разрушит его изнутри. Она уже начала сводить его с ума.

Договор с дьяволом нельзя соблюдать. Если он продолжит покорно спускаться в бункер, рано или поздно этот бункер поглотит весь Псков. И чтобы спасти иллюзию, ставшую для него смыслом жизни, Змию придется нарушить правила. Ему придется найти уязвимость в идеальной архитектуре «Сектора-П» и уничтожить эту фабрику монстров вместе с ее создателем.

Контраст между раем и адом достиг своего пика.

Утро понедельника ударило по Пскову жестким, стеклянным морозцем, схватившим весеннюю слякоть ломкой ледяной коркой. Воздух резал легкие — обжигающе чистый, пахнущий стылой речной водой и горьковатым печным дымом. Альфонсо шагал к бревенчатому дому дяди Яши, тяжело, со скрипом вминая ботинки в наст. Под шерстяной тканью пальто и рубашкой, под плотными марлевыми повязками, стягивающими запястья, монотонно и горячо пульсировали химические ожоги.

Дом старого таежника всегда был для него тихой гаванью. Убежищем, где пахло сушеной чагой, древесной смолой и старым металлом.

Ал толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь и переступил порог.

В сенях стояла неправильная, вязкая тишина. Не было привычного цоканья когтей по половицам, не было влажного носа, тычущегося в колени. Змиенко стянул пальто, повесил его на кованый гвоздь и прошел на кухню.

Яков Сергеевич сидел за грубо сколоченным столом, ссутулившись над остывающей кружкой чифиря. А в самом дальнем, темном углу, зажавшись между теплой кирпичной кладкой русской печи и дубовой кадкой, сидел Бранко Бровкович.

Подросшего щенка била крупная, жалкая дрожь. Животное вжалось в угол так, словно хотело продавить спиной бревна. Бранко не рычал. Он просто неотрывно, с расширенными от первобытного ужаса зрачками смотрел на вошедшего человека, мелко и часто дыша. Под животом пса расплывалась темная лужа — собака обмочилась от страха.

Древние инстинкты животного было не обмануть никаким парфюмом. Собачий нос, способный разобрать молекулы запаха под толщей снега, сейчас отчетливо читал всю подноготную прошедших выходных Ала. Бранко чуял не хозяина. Он чуял едкий смрад формалина, тяжелый дух озона от искрящей гидравлики Объекта «Сталь» и тошнотворно-сладкий запах мутировавшей, истерзанной плоти. Змий принес на себе запах нечеловеческой, инфернальной смерти.

— Бранко… — Альфонсо сделал шаг вперед, инстинктивно протягивая руку. — Свои.

Пес судорожно втянул голову в плечи и глухо, жалко заскулил, отворачивая морду, словно ожидая удара.

— Не трогай его, — скрипучий, тусклый голос таежника остановил руку хирурга в воздухе.

Яков Сергеевич неспешно достал серную спичку, чиркнул ею о коробок. Огонек на секунду выхватил из полумрака изрезанное глубокими морщинами, потемневшее лицо старика. Он прикурил смятую папиросу, глубоко затянулся и выпустил сизый дым.

— Тайгу не обманешь, Ал. И зверя не обманешь, — дядя Яша стряхнул пепел в жестянку, не поднимая глаз. В его голосе не было осуждения, только бесконечная, тяжелая усталость. — Ты можешь Сонечке в уши лить что угодно про реактивы и санатории. Она баба, она любит, ей верить хочется. А я старый. От тебя бойней несет, племяш. Причем бойней больной, неправильной.

Альфонсо медленно опустил руку. Пальцы сжались, сминая ткань брюк. Он тяжело опустился на табурет напротив старика.

— И глаза у тебя другие стали, — Яков Сергеевич наконец поднял тяжелый, выцветающий взгляд на племянника. — Я такие глаза видел у волков, когда они в капкан попадают. Когда зверь уже всё понял. Когда он готов сам себе лапу отгрызть, лишь бы уйти, но знает, что всё равно кровью в снегу изойдет. Ты живьем себя хоронишь, Ал.

Внутри хирурга что-то надломилось. С сухим, безжизненным хрустом.

Еще секунду назад он хотел вскинуться. Хотел сказать, что он всё контролирует, что он найдет выход, что переиграет Двадцать восьмой отдел и сожжет этот бункер дотла.

Но слова застряли в пересохшей глотке. Гнев, который должен был стать его топливом, захлебнулся, залитый черным, удушающим потоком памяти.

Уничтожить Крида? Переиграть Систему?

Ал прикрыл глаза, и под веками мгновенно вспыхнули лица тех, ради кого он уже пытался это сделать.

Отец. Высокий, непреклонный. Раздавленный жерновами этой самой системы, исчезнувший в ее бесконечных, глухих коридорах без следа и могилы. Крид просто стер его, как карандашный набросок.

Мэй. Тонкая, ускользающая Мэй. Потерянная навсегда в этой мясорубке.

Но страшнее всего было другое воспоминание. Оно ударило по синапсам так отчетливо, что Альфонсо физически ощутил в ладони тяжесть ребристой вороненой рукояти армейского ТТ.

Вика.

Он помнил запах сгоревшего пороха в той тесной комнате. Помнил, как щелкнул предохранитель. Помнил ее расширенные, полные неверящего ужаса глаза, когда она поняла, что он узнал о ее лжи. Об ее предательстве. Виктор Крид не стоял тогда рядом, не держал его за руку. Куратор просто создал условия, просто подвел всё к математически идеальной точке невозврата. И Ал сам, своими собственными руками, нажал на спуск, глядя прямо в глаза женщине. Грохот выстрела в упор до сих пор иногда звенел в его ушах по ночам.

Система не убивала его руками. Система заставляла его убивать своих. Крид вылепил из него идеального, безупречного палача, который сам отгрызает себе больные привязанности.

Если он сейчас пойдет против бункера, если попробует сыграть в Прометея… Крид не пришлет киллеров к Софии или дяде Яше. Это слишком банально. Крид вывернет всё так, что ради спасения города или какой-нибудь «высшей цели» Алу придется самому всадить пулю в затылок старику. Или ввести смертельную дозу транквилизатора в вену Соне.

Волкодав не может перегрызть глотку хозяину, потому что ошейник намертво врос в его собственное мясо.

Альфонсо шумно, прерывисто выдохнул. Его широкие, жесткие плечи, привыкшие нести колоссальную ответственность в операционной, медленно опустились. Позвоночник, еще минуту назад натянутый струной, покорно согнулся.

Он посмотрел на свои руки — на тонкие, гениальные пальцы, способные возвращать с того света. Эти руки в пятницу спаивали нервные узлы с медью, заставляя корчиться Объекта «Сталь». И эти же руки гладили волосы Софии.

— Я не могу ничего изменить, Яков Сергеевич, — голос Змиенко прозвучал глухо, надтреснуто. Из него ушла вся сталь, осталась только голая, кровоточащая констатация факта. — Если я попытаюсь дернуться… вас не станет. Их договор — это не гарантия жизни. Это отсрочка приговора. Я должен делать то, что они говорят. Должен. Иначе они заставят меня самого…

Ал не договорил. Он сглотнул вязкую слюну и спрятал лицо в ладонях, жестко растирая кожу, словно пытаясь стереть с себя эту въевшуюся, невидимую грязь.

Старик долго смотрел на сломанного, ссутулившегося мужчину. В кухне было слышно только тиканье ходиков и неровное дыхание забившегося в угол пса. Дядя Яша тяжело вздохнул, затушил окурок и медленно поднялся. Он подошел к Алу и положил свою тяжелую, шершавую ладонь ему на плечо. Не в знак одобрения. А в знак того, что он понял.

Метаморфоза Пскова не была внезапной. Виктор Крид, как истинный архитектор Системы, не терпел вульгарной суеты. Перестройка древнего города под нужды Двадцать восьмого отдела происходила с пугающей, неотвратимой и безжалостной плавностью асфальтоукладчика, стирающего исторический рельеф ради идеальной прямой.

Весна тысяча девятьсот семьдесят второго года перетекла в душное, пыльное лето, а затем разразилась холодной, графитовой осенью. И с каждым сорванным с календаря листком Альфонсо наблюдал, как вокруг него неумолимо возводится идеальная, сияющая золотом и бетоном клетка.

Змиенко стоял у широкого, кристально чистого окна своего нового кабинета на третьем этаже областной больницы. Пальцы хирурга машинально, по привычке искали на подоконнике облупившуюся краску, но находили лишь безупречно гладкий, импортный пластик.

Больница преобразилась первой. Куратор ненавидел грязь, и щедрое, анонимное финансирование обрушилось на провинциальную клинику золотым дождем. Коридоры благоухали дорогой хвоей немецких дезинфекторов. На смену скрипучим каталкам пришли бесшумные финские кровати на пневматике. В операционных установили аппаратуру, о которой столичные профессора могли только мечтать. Ал получил всё, чтобы его руки не теряли квалификацию в будние дни. Система холила свой лучший скальпель.

Но страшнее всего было то, что происходило за окном.

Псков стремительно терял свой сонный, купеческо-мещанский уют. Старые деревянные кварталы за рекой Псковой сносились целыми улицами. На их месте, вгрызаясь глубокими фундаментами в суглинок, вырастали циклопические, серые коробки закрытых научно-исследовательских институтов и безымянных номерных заводов — знаменитых советских «почтовых ящиков».

Город становился важнейшим военно-промышленным узлом на Северо-Западе.

Альфонсо смотрел, как по идеально ровному, только что уложенному асфальту Октябрьского проспекта движется бесконечная, монотонная колонна тентованных армейских «Уралов». Тяжелые машины шли на юг, туда, где в лесах задыхался от крови «Сектор-П». Воздух над городом изменился. Запах талой воды и печного дыма был безжалостно вытеснен жестким ароматом соляры, жженого сцепления, свежего цемента и озона от заработавших на полную мощность химических комбинатов.

Крид превращал Псков в сияющий фасад своей подземной империи.

Улицы вычистили до хирургического блеска. Милиция исчезла, уступив место патрулям внутренних войск — вежливым, молчаливым молодым людям с нездешней, жесткой выправкой, чьи маршруты пересекались с математической точностью. Преступность испарилась, словно выжженная напалмом. Местных партийных функционеров, привыкших к вольготной провинциальной жизни, одного за другим тихо и бесследно переводили на «повышение» в глухие сибирские совнархозы, ставя на их места сухих, подтянутых технократов из Москвы.

Древние белые стены Троицкого собора и Гремячей башни теперь смотрелись неловким, крошечным анахронизмом на фоне возвышающихся исполинов советского индустриального брутализма. Город ощетинился мачтами высоковольтных ЛЭП, питающих новые вычислительные центры.

Ал сжал челюсти так, что под кожей перекатились желваки. Хирург прекрасно понимал биохимию этого процветания. Новые химические заводы варили перфторуглерод для колб с химерами. Электронные НИИ собирали радиолампы-нувисторы для Объекта «Сталь». Вся эта сияющая, мощная инфраструктура, весь этот бетонно-стальной рай строился исключительно для того, чтобы бесперебойно обслуживать подземную скотобойню, на которой Альфонсо проводил каждые выходные.

Он был бьющимся сердцем этого чудовищного механизма. И Псков перестраивали именно под его пульс.

Ноябрьский вечер опустился на город ранними, чернильными сумерками. В воздухе кружили редкие, сухие снежинки, с тихим шорохом ложась на гранитную плитку обновленной набережной.

Альфонсо шел рядом с Софией, бережно поддерживая девушку под локоть. Вдоль аллеи ровным, безжизненным строем горели новые ртутные фонари, заливая дорожки резким, голубовато-мертвенным светом. Вокруг не было ни души. Ни смеющихся парочек, ни гуляющих пенсионеров. Только идеальная, математически выверенная чистота и звенящая, напряженная тишина, нарушаемая лишь гулом далеких заводских турбин.

Соня поежилась, плотнее запахивая воротник своего нового, удивительно легкого и теплого импортного пальто.

— Вы замечаете, Ал, как здесь стало… пусто? — тихо, почти шепотом спросила девушка. Коньячные глаза Софии тревожно скользнули по теням безупречно подстриженных кустов. — Псков словно подменили. Всё такое новое, красивое, но… неживое. Как на архитектурном макете. Мне иногда кажется, что если я громко засмеюсь, то нарушу какую-то государственную тайну.

Змиенко крепче сжал ее руку. Прикосновение хирурга было уверенным, защищающим, но внутри у мужчины всё сжалось в тугой, ледяной ком.

Интуиция Софии, не замутненная знанием истинного положения вещей, безошибочно считывала мертвую хватку Двадцать восьмого отдела. Город перестал принадлежать людям. Он стал режимным объектом.

— Растем, Софья. Индустриализация, новые НИИ, оборонные заказы, — бархатный голос Змия прозвучал ровно, выдавая заученную легенду с безупречной интонацией уставшего интеллигента. — Люди много работают. Зато теперь по вечерам абсолютно безопасно.

Врач мягко увлек ее к светящейся витрине недавно открывшегося гастронома. Это был не обычный советский магазин с пустыми полками и батареями трехлитровых банок с березовым соком. Это был спецраспределитель для новой, технократической элиты города, к которой Альфонсо теперь был негласно, но намертво приписан.

Тяжелая стеклянная дверь бесшумно открылась. Внутри пахло немыслимой роскошью: свежемолотым бразильским кофе, копченостями и дорогим шоколадом. Продавщицы в накрахмаленных белых чепцах не хамили, а предупредительно замирали, узнавая в лицо высокого мужчину с фиалковыми глазами.

Ал подошел к прилавку и небрежно, не спрашивая цены, взял тяжелую, перевязанную золотой лентой коробку столичных конфет и гроздь абхазских мандаринов — абсолютный дефицит для провинции даже в канун Нового года.

София смотрела на эти покупки со смесью детского восторга и затаенного испуга.

— Альфонсо Исаевич, ну зачем такие траты… — пробормотала она, когда они вышли обратно на морозную улицу. Девушка прижимала к груди пахнущие южным солнцем мандарины, словно драгоценность. — У нас в библиотеке девочки говорят, сюда пускают только по спецпропускам обкома. А вас даже не проверили.

— Главврач выхлопотал квоту для ведущих специалистов, — солгал Змий, не моргнув глазом.

Мужчина очистил один мандарин. Яркий, брызжущий эфирными маслами запах цитруса на мгновение перебил тяжелый индустриальный дух города. Ал вложил сладкую дольку в губы Софии.

Девушка зажмурилась от удовольствия, на ее щеках вспыхнул румянец. Она была счастлива в эту секунду. Она была сыта, одета в теплое пальто, находилась в абсолютной безопасности рядом с любимым мужчиной.

А Альфонсо смотрел на ее профиль в мертвенном свете ртутных фонарей, и на его языке растекалась чистая полынная горечь.

Врач понимал страшную, изощренную логику Виктора Крида. Куратор не просто держал Софию в заложниках. Куратор покупал Ала комфортом его женщины. Каждый этот сладкий мандарин, каждый спокойный вечер без пьяных криков на улице, каждое импортное лекарство для больных суставов дяди Яши — всё это было оплачено распоротыми грудными клетками на минус четвертом ярусе.

Псков сиял огнями новых проспектов, гудел мощью военных заводов и благоухал дефицитным кофе. Но для Альфонсо этот сияющий центр был не более чем роскошным, пуленепробиваемым саркофагом, в котором его душа методично, с соблюдением всех высочайших стандартов качества, гнила заживо.

Интерлюдия: Архитектура абсолюта

Кабинет первого секретаря Псковского обкома партии, который Виктор Крид негласно, но безоговорочно реквизировал под свои нужды, претерпел поразительные метаморфозы. Из него исчезла тяжеловесная, душная советская монументальность. Больше никаких пыльных ковровых дорожек цвета запекшейся крови, никаких скрипучих дерматиновых кресел и громоздких графинов с мутной водой.

Теперь пространство подчинялось законам абсолютной, почти пугающей геометрии.

На полу лежал матовый, поглощающий звуки шагов немецкий паркет. Воздух очищался скрытыми ионизаторами, поддерживая идеальную температуру в двадцать один градус по Цельсию. Вдоль стен выстроились строгие стеллажи темного дуба, а на рабочем столе идеальным строем лежали папки с документами, выровненные по невидимой миллиметровой сетке.

Часы в углу кабинета, старинный бреге в напольном корпусе, пробили два часа ночи.

Виктор Крид сидел за столом, не испытывая ни малейших признаков сна. Сон, как и усталость, давно стали для него рудиментарными понятиями, досадными биологическими ограничениями, которые он успешно преодолел еще в конце сороковых. Он работал. Работал с той пугающей, нечеловеческой эффективностью, которая заставляла шестеренки огромного государственного механизма вращаться с бешеной скоростью.

Перед ним лежала сводка по Псковской области за прошедший квартал. Не секретные отчеты «Сектора-П», а обычные, гражданские показатели.

Крид взял перьевую ручку «Montblanc» и аккуратно подчеркнул цифру в графе «Ввод в эксплуатацию жилого фонда». План был перевыполнен на сорок процентов.

Куратор Двадцать восьмого отдела не был садистом в вульгарном понимании этого слова. Он был абсолютным, фанатичным прагматиком. Когда он принял решение перенести главную хирургическую базу Комитета в Псков, он осознал уязвимость этого региона. Нищая, спивающаяся провинция с разбитыми дорогами, перебоями в поставках хлеба и озлобленным населением — это плохой, нестабильный тыл. Недовольство порождает вопросы. Вопросы привлекают внимание.

А Криду нужна была идеальная тишина.

И поэтому он начал планомерно, с немецким педантичным перфекционизмом выстраивать здесь свой собственный, локальный рай. Он перенаправил финансовые потоки, используя безграничные ресурсы Комитета. В течение полугода Псков изменился до неузнаваемости.

Крид лично, не терпя халатности, контролировал замену всех изношенных теплотрасс в городе — теперь зимой ни в одной хрущевке не было холодно. Он вычистил коррумпированный аппарат торговли, и на прилавках псковских гастрономов появились продукты, которые раньше видели только в спецраспределителях Москвы. Автобусы ходили с точностью швейцарского хронометра. Дворники, мотивированные небывало высокими зарплатами и подгоняемые ледяным страхом перед новым начальством, вылизывали тротуары до блеска.

Крид выстроил безупречную логистику: по новым, гладким асфальтовым артериям шли грузовики со строительными материалами для школ и больниц, а по ночам по тем же самым дорогам шли глухие фургоны со свинцовыми капсулами, направляясь в сторону «Сектора-П».

Местные жители благословляли перемены. Они не знали, что их сытая, безопасная и уютная жизнь — это просто качественная смазка для бесперебойной работы фабрики мутантов под их ногами. Счастливые, сытые люди не смотрят в темноту леса. Они смотрят в экраны новых, дефицитных телевизоров, которые Крид заботливо обеспечил каждому передовику производства.

Виктор отложил ручку и прикрыл папку с гражданской статистикой. Идеальный порядок. Анатомия его тыла функционировала без сбоев.

Он плавно поднялся с кресла и подошел к небольшому бару, вмонтированному в книжный шкаф. Щелкнула хрустальная пробка. Куратор налил в тяжелый, граненый рокс темную, янтарную жидкость. Это был не коньяк из советского пайка, а «The Macallan» пятидесятилетней выдержки, доставленный дипломатической почтой прямиком из Шотландии. Напиток, стоимость которого превышала годовой бюджет небольшого колхоза.

Крид поднес бокал к лицу. Тонкие ноздри уловили сложнейший букет запахов: торфяной дым, старый дуб, вяленая вишня, темный шоколад. Изысканная, благородная симфония вкуса.

Он сделал большой, ровный глоток, не смакуя.

Янтарная жидкость обожгла горло, но на этом всё закончилось. Никакого тепла в желудке. Никакого приятного расслабления мышц. Никакого легкого затуманивания рассудка. Модифицированный метаболизм куратора, перестроенный теми же чудовищными препаратами, что сейчас тестировались в бункере, мгновенно распознал этанол как токсин и расщепил его на безопасные фракции за доли секунды.

Виктор Крид мог выпить галлон этого бесценного виски и остаться абсолютно, кристально трезвым.

Алкоголь был для него лишь ритуалом. Механическим действием, данью памяти тем временам, когда он еще принадлежал к человеческому виду и мог испытывать слабости. Теперь он был лишен этой роскоши. Его разум всегда оставался холодной, безжалостной машиной, непрерывно просчитывающей миллионы вероятностей.

Он подошел к панорамному окну, глядя на спящий Псков. Город мерцал внизу идеальными, ровными линиями новых ртутных фонарей. Нигде не было ни темного пятна, ни перегоревшей лампочки.

Сделав еще один бессмысленный глоток, Крид свободной рукой снял с полки книгу. Тяжелый томик в переплете из телячьей кожи, изданный в Лейпциге в конце девятнадцатого века. Страницы были шершавыми, с неровными краями, пахнущими типографской краской и сухой пылью столетий.

Иоганн Вольфганг фон Гёте. «Фауст». Первая часть. Трагедия.

Куратор не нуждался в переводах Пастернака или Лозинского. Он читал готический немецкий шрифт «фрактуру» так же легко, как сводки КГБ, скользя блекло-голубыми глазами по витиеватым строкам.

'Ich bin der Geist, der stets verneint!

Und das mit Recht; denn alles, was entsteht,

Ist wert, dass es zugrunde geht…'

(Я — дух, всегда привыкший отрицать! И с основаньем: ничего не надо. Нет в мире вещи, стоящей пощады…)

Губы Виктора тронула едва заметная, сухая, как шелест пергамента, усмешка. Он захлопнул книгу с глухим звуком, нарушившим стерильную тишину кабинета.

— Какая пошлая, экзальтированная театральщина, — негромко произнес Крид, обращаясь к ночному городу за окном. В его голосе звучало искреннее, интеллектуальное разочарование. — Уничтожать то, что создано… Мелкое вредительство обиженного клерка, а не работа творца.

Виктор поставил недопитый бокал с виски на подоконник. Мефистофель Гёте казался ему суетливым фигляром. Искушать старого дурака Фауста молодостью, похотью и дешевыми кабацкими фокусами? Подписывать договоры кровью, оставляя запах серы и сжигая всё дотла в финале? Это было так нерационально. Так по-человечески глупо.

Крид посмотрел в ту сторону, где за кварталами спящих хрущевок, в одной из маленьких, уютных квартир сейчас спал Альфонсо Змиенко. Его личный, гениальный Фауст.

— Наша сделка куда изящнее, герр Гёте, — прошептал куратор, и в его блеклых глазах на секунду вспыхнуло отражение уличных фонарей. — Я не покупал его душу за дешевые пороки. Я купил ее за самое светлое, что есть в вашем убогом человеческом репертуаре. За любовь. За покой. За безопасность.

Виктор провел идеально чистым пальцем по стеклу окна.

— Я не предлагал ему разрушение. Я построил для него этот идеальный город. Я обеспечил его женщину теплом и едой. Я дал его старику спокойную старость. Я создал абсолютный, сияющий рай на поверхности… чтобы он сам, добровольно, спускался для меня в ад по выходным.

Договор Двадцать восьмого отдела был лишен мистики. В нем не было крови на пергаменте, потому что кровь лилась на хромированные столы операционных. Это была симметричная, экономически безупречная сделка, где свет и тьма находились в идеальном, взаимовыгодном симбиозе. Крид не был духом, который отрицает. Он был архитектором, который упорядочивает.

И пока Альфонсо думает, что спасает этот город своими руками в бункере, город будет цвести. А бункер — производить монстров, которые обеспечат этому миру новый, железный порядок.

Виктор Крид отошел от окна, вернулся к столу и открыл следующую папку — чертежи новых систем гидропоники для нижних ярусов «Сектора-П». Работа демиурга никогда не заканчивалась. Псков должен проснуться в идеальной чистоте, чтобы вечером в пятницу скальпель снова опустился на плоть.