Змий из 70 III

Глава 2

В просторной перевязочной стоял густой, почти осязаемый дух советской хирургии: едкая смесь хлорамина, спирта и тяжелого, дегтярного запаха мази Вишневского. Холодное мартовское солнце било сквозь высокие окна, выхватывая сверкающую никелированную сталь стерилизаторов и белую эмаль шкафов.

На застеленной медицинской клеенкой кушетке, тяжело дыша и вцепившись побелевшими пальцами в железный край, лежал путевой обходчик. Грубая, пропитанная мазутом штанина была задрана, обнажая глубокую рваную рану на голени, края которой уже начали приобретать багрово-синюшный оттенок воспаления.

У столика с инструментами суетился интерн Петя Рыжиков. Под белым колпаком на лбу юноши выступила крупная испарина. Лопоухий паренек лязгал корнцангом о край почкообразного лотка, пытаясь ухватить стерильную салфетку, но руки предательски дрожали.

Альфонсо стоял у окна, скрестив руки на груди. Безупречно выглаженный халат сидел на нем как броня. Фиалковые глаза хирурга оставались пугающе холодными, сканирующими. Блондин намеренно не вмешивался, позволяя молодому специалисту дойти до точки кипения. В медицине, как и в выживании, жалость была худшим, смертельным советчиком.

— Петр, — голос доктора прозвучал негромко, но Рыжиков вздрогнул так, что едва не уронил инструмент на кафельный пол. — Если вы продолжите вибрировать с такой частотой, мы сможем использовать вас вместо аппарата УВЧ.

Пациент на кушетке нервно хмыкнул, но тут же со свистом втянул воздух сквозь зубы от спазма боли.

— Альфонсо Исаевич, я… тут края раны сильно инфицированы, — забормотал интерн, отчаянно краснея, на лбу пульсировала жилка. — Обильный гнойный экссудат. Я боюсь задеть здоровые ткани при глубокой санации. Больно же ему…

Змий плавно, текучим кошачьим шагом оттолкнулся от подоконника. Отстранил парня легким, но непререкаемым движением плеча. Врач не стал повышать голос. Москвич просто переключился в свой привычный, машинный режим, где не существовало эмпатии — только анатомические атласы, алгоритмы и холодный расчет.

— Страх — отличная реакция для живого человека, студент, — бархатисто произнес Ал, забирая из влажных трясущихся рук корнцанг. Движения его длинных пальцев мгновенно обрели пугающую, ювелирную точность. — Но хирург у стола перестает быть человеком. Он становится инструментом. Вы же не боитесь сделать больно доске, когда забиваете гвоздь?

Быстрым, неуловимым глазу движением доктор подцепил край присохшей повязки, одним махом вскрывая воспаленный очаг. Обходчик хрипло охнул, но даже не успел дернуться — свободная рука блондина уже намертво, словно стальными тисками, зафиксировала икроножную мышцу больного, перекрывая болевой рефлекс мышечным блоком.

— Смотрите на рану, Петр. И запоминайте мышечной памятью, повторять не буду, — голос наставника зазвучал ровно, как метроном. — Некротизированные ткани иссекаем уверенно. Жалеть гной — значит убивать пациента. Будете миндальничать — подарите ему сепсис и ампутацию.

Скальпель мелькнул в воздухе короткой серебряной вспышкой. Ал работал быстро, жестко, абсолютно безжалостно вычищая источник инфекции, филигранно обходя при этом пульсирующие в глубине здоровые сосуды. Ни единого лишнего движения. Мертвые ткани летели в лоток. Это было мастерство, доведенное до нечеловеческого, автоматического совершенства ликвидатора, привыкшего устранять гниль.

Интерн завороженно следил за руками столичного светила, забыв, как дышать. Рыжиков впитывал каждый разворот кисти, понимая, что в мединституте такому не учили. Там преподавали теорию гуманизма, а здесь, перед ним, стояла сама смерть, которая из чистого прагматизма решила поработать на стороне жизни.

— Салфетку. Перекись. Тугую бинтовую повязку, — скомандовал Змиенко, с металлическим лязгом отбрасывая использованный скальпель.

Пациент судорожно выдохнул, напряжение в его грузном теле мгновенно спало. Острая боль отступила, оставив лишь горячее, терпимое жжение чистой раны.

Врач с влажным звуком стянул окровавленные перчатки и повернулся к бледному практиканту. На бледное лицо блондина уже вернулась привычная, теплая маска балагура. Фиалковые глаза снова лучились показным, безопасным дружелюбием.

— Заканчивайте, коллега. И зазубрите главное правило: пока вы в этом халате, ваши эмоции надежно заперты в шкафчике вместе с уличным пальто. Пациенту нужны ваши знания, а не ваши душевные терзания.

Ал развернулся и вышел в светлый коридор, чеканя шаг. Урок был окончен. Внутри царила идеальная, абсолютная пустота, ради поддержания которой он был готов вычищать чужую плоть сутками напролет.

В больничной столовой густо пахло наваристыми кислыми щами, свежим ржаным хлебом и сладким компотом из сухофруктов. Звон алюминиевых ложек о толстые фаянсовые тарелки сливался с гулом десятков голосов в уютную, по-домашнему теплую симфонию советского общепита. Широкие лучи били сквозь окна, высвечивая танцующие пылинки над горшками с красной геранью.

За угловым столиком царило неподдельное оживление. Игорь Олегович Кац, активно жестикулируя надкусанным куском черного хлеба, выдавал очередную порцию свежего одесского юмора.

— … и вот больной просыпается, а доктор ему говорит: «Товарищ, проснитесь, вы же забыли принять снотворное!» — анестезиолог довольно, раскатисто рассмеялся, откидываясь на спинку расшатанного венского стула так, что тот жалобно скрипнул.

Алевтина Николаевна, сидевшая напротив, прыснула в кулачок, едва не поперхнувшись горячим чаем. Девушка смахнула выступившую от смеха слезинку и перевела сияющий взгляд на Альфонсо. Столичный гость дежурно, но крайне обаятельно улыбался шутке коллеги, задумчиво ковыряя алюминиевой вилкой остывшую, серую котлету.

Педиатр нахмурилась. Мягкие черты ее лица приобрели обеспокоенное, почти материнское выражение.

— Альфонсо Исаевич, вы опять ничего не едите, — с искренним укором произнесла девушка, придвигая к врачу свою нетронутую порцию румяной творожной запеканки. — Посмотрите на себя! Скулы заострились так, что об них порезаться можно. Вы же на одних сигаретах и крепком кофе держитесь. Взрослый, крупный мужчина, а клюете как птичка.

Змиенко плавно отложил вилку на край тарелки и перевел на собеседницу сияющий фиалковый взгляд. Внутри ничто не дрогнуло. Пища казалась ему пресным картоном, жеванной бумагой, но социальная маска сидела монолитно, блокируя любые отголоски хандры. Блондин включил режим галантного кавалера на полную мощность.

— Алевтина, рядом с вами я питаюсь исключительно духовной пищей, — бархатисто произнес хирург, изящным движением длинных пальцев отодвигая тарелку с запеканкой обратно к ней. — Ваша забота насыщает лучше любого высококалорийного обеда. К тому же, сытый врач теряет бдительность, кровь отливает от мозга к желудку. А у нас с Игорем Олеговичем через час сложная ампутация. Мне нужна абсолютная резкость мышления.

— Красиво стелет, зараза московская, — одобрительно хмыкнул Кац, допивая компот. — Учитесь, Алевтина Николаевна. Этот человек скальпелем орудует так же виртуозно, как и женскими сердцами. Но запеканку я бы на вашем месте, Альфонсо, все-таки уничтожил. Отличная вещь, с изюмом.

Змий аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой и плавно поднялся из-за стола, накидывая на лицо самую располагающую из своих улыбок.

— Оставлю это гастрономическое удовольствие растущим организмам, — подмигнул москвич проходящему мимо с полным подносом интерну Рыжикову. — Благодарю за компанию, друзья. Пойду проверю автоклавы перед операцией.

Выйдя в прохладный, выложенный метлахской плиткой коридор, беглец мгновенно, словно стерев влажной губкой, убрал улыбку. Лицо вновь стало ледяным, заострившимся и непроницаемым. Очередной раунд социального взаимодействия прошел безупречно. Иллюзия нормальности сохранена.

Вечернее дежурство текло размеренно, пока густую тишину коридора первого этажа не разорвал грохот опрокинутой металлической каталки и тяжелый, сиплый мат.

Из дверей приемного покоя на отделение вывалился здоровенный, в дупель пьяный мужик в расхристанном грязном ватнике. Из глубокого рассечения на надбровной дуге хлестала темная венозная кровь, заливая безумные, налитые кровью глаза. Воздух мгновенно пропитался тошнотворным запахом сивухи, застарелого пота и сырой шерсти.

— Где этот коновал⁈ — ревел дебошир, бешено размахивая пудовыми кулаками, снося на своем пути деревянную банкетку и стойку с ампулами. Стекло со звоном брызнуло по линолеуму. — Я вас тут всех сейчас положу! Давай сюда начальника!

Наперерез, не задумываясь об опасности, бросилась Алевтина Николаевна. Сердобольная девушка попыталась мягко перехватить буйного визитера за грязный рукав, что-то успокаивающе приговаривая профессиональным, ласковым тоном.

— Куда прешь, пигалица! — рявкнул мужик. Он грубо, наотмашь рванул педиатра за плечо, сгребая ткань халата, и с силой отшвырнул девушку в сторону.

Алевтина вскрикнула, теряя равновесие, и больно, с глухим стуком ударилась спиной о крашеную масляной краской стену. Медсестра на посту испуганно завизжала.

Змиенко появился из дверей ординаторской абсолютно бесшумно, словно материализовался из воздуха.

Привычная маска обаятельного советского врача слетела, растаяла без следа, обнажив голую, смертоносную сталь. Рефлексы ликвидатора, намертво вбитые в подкорку инструкторами Двадцать восьмого отдела, сработали в обход сознания, быстрее любой аналитической мысли.

Шаг. Смещение вектора атаки. Сброс центра тяжести.

Длинные пальцы хирурга сомкнулись на толстом запястье дебошира с неумолимостью гидравлического пресса. Короткое, математически выверенное движение — жесткий рычаг на кисть с блокировкой локтевого сустава и одновременный, молниеносный, рубящий удар ребром ботинка точно под колено.

Здоровяк рухнул на кафель с тяжелым, мясным стуком, мгновенно растеряв всю пьяную спесь. Из его придавленного горла вырвался сдавленный, жалкий хрип — легкие отказались принимать воздух.

Блондин возвышался над поверженным противником. Колено доктора безжалостно, намертво фиксировало шейный отдел позвоночника буяна к полу, а рука чуть довернула неестественно выгнутую кисть. Одно крошечное, миллиметровое усилие, легкий поворот таза — и сустав с влажным хрустом выйдет из суставной сумки, разрывая связки и навсегда делая человека инвалидом.

Фиалковые глаза москвича превратились в две ледяные бездны, полностью лишенные малейшего проблеска человечности. Внутри хищно, сладострастно развернулась пружина абсолютного профессионального убийцы, готового зачистить угрозу до конца. Зверь почуял кровь.

— Альфонсо Исаевич… — сдавленно, с неподдельным, первобытным ужасом прошептала Алевтина. Девушка сползла по стене, прижимая ладони к груди и расширенными глазами глядя на столичного гостя.

Этот испуганный, дрожащий шепот сработал как стоп-кран аварийного торможения.

Ал моргнул. Лед в глазах мгновенно пошел трещинами, рассыпаясь. Сумасшедший пульс хищника силой воли был приглушен. Врач плавно разжал смертельный захват, убрал колено с шеи и отступил на шаг, изящным, совершенно спокойным жестом поправляя полы белоснежного халата.

— Осторожнее, гражданин, — бархатистым, полным искренней медицинской заботы голосом произнес москвич, протягивая опешившему, глотающему воздух мужику руку. — Полы после мытья мастикой невероятно скользкие, а у вас налицо нарушение координации мозжечка. Упадете, шею сломаете. Петр!

Выскочивший из процедурной Рыжиков замер с открытым ртом, таращась на сцену.

— Проводите товарища в перевязочную, — Змий легко отряхнул невидимую пылинку с манжеты. — Обработайте бровь перекисью, наложите скобы и вызывайте наряд милиции. И больше не роняйте пациентов, Петя, это непрофессионально.

Интерн судорожно закивал, подхватывая постанывающего, внезапно и абсолютно протрезвевшего хулигана под мышки.

Змиенко повернулся к Берёзке. Лицо беглеца излучало привычное, мягкое очарование, но девушка всё еще смотрела на его руки, вжавшись в стену. Педиатр увидела то, что категорически не предназначалось для чужих глаз. Взгляд убийцы.

— Вы не ушиблись, Аля? — участливо, с искренней тревогой поинтересовался доктор, делая плавный шаг навстречу и протягивая руку.

— Н-нет. Все в порядке, — девушка нервно сглотнула, инстинктивно отшатнувшись от его ладони. — Я сама. Спасибо.

Ал вежливо кивнул, спрятал руку в карман и неспешно направился по коридору, чеканя шаг. Броня вернулась на место, но инцидент оставил мерзкое, царапающее чувство жжения в груди. Идеальный контроль дал крошечную, но пугающую трещину. Зверь Виктора Крида внутри никуда не исчез — он просто сидел на цепи, срываясь при малейшем запахе адреналина.

В кабинете главврача висели густые, сизые пласты табачного дыма. Николай Иванович стоял у приоткрытой форточки, впуская в душную комнату сырой мартовский ветер, но сквозняк категорически не справлялся с терпким запахом крепких папирос «Беломорканал». Старый хирург курил уже третью подряд, нервно сминая мундштуки.

Дверь тихо скрипнула. На пороге появилась Нина Васильевна. Строгая старшая операционная сестра выглядела необычно взволнованной — ее идеальная, военная осанка чуть ссутулилась, а пальцы нервно теребили край безупречно накрахмаленного халата.

— Спите, Николай Иванович? — негромко спросила женщина, плотно, на защелку прикрывая за собой дверь.

— Уснешь тут с вами, когда отделение в казарму превращается, — проворчал руководитель, стряхивая пепел в жестяную банку на подоконнике. — Доложили уже про вечерний концерт в приемном. Дебошира милиция забрала?

— Забрала. Трезвого как стеклышко и необычайно вежливого. Сидел белее мела, — Нина Васильевна подошла ближе, инстинктивно понижая голос до заговорщицкого шепота. — Я ведь сама всё видела, из перевязочной выходила. Наш столичный гость его даже не бил. Он его… выключил. Как перегоревший рубильник. Одно неуловимое глазу движение — и здоровенный мужик хрипит на линолеуме, пошевелиться боится. Блок сустава и удержание шейных позвонков.

Главврач тяжело вздохнул, с силой затушил окурок и медленно подошел к своему массивному дубовому столу. Под светом зеленой лампы лежала тонкая картонная папка — личное дело Альфонсо Исаевича Змиенко.

Старик открыл первую страницу, проведя узловатым пальцем по бумаге.

— Посмотри сюда, Нина. Что видишь? — управленец ткнул ногтем в безупречно отпечатанные на машинке строчки.

Медсестра послушно склонилась над столом, щурясь сквозь толстые линзы очков.

— Биография. Обычная. Московский институт, ординатура, практика, переезд на новое место по семейным обстоятельствам…

— Вот именно, что обычная! Гладкая, как бильярдный шар! — Николай Иванович захлопнул папку с такой силой, что пылинки взметнулись в желтый свет лампы. — Стерильная бумага. Паспорт у него новенький, типографской краской еще воняет, ни одной затертой страницы. Характеристики — хоть завтра на областную доску почета вешай. А глаза у парня мертвые. И рефлексы у него, Нина Васильевна, не медицинские. Так столичные интеллигенты со скальпелем не двигаются. Так двигаются тренированные волкодавы, которых в спецотделах натаскивали ломать хребты.

В кабинете повисла тяжелая, вязкая тишина. Слышно было только, как по жестяному карнизу монотонно барабанит ветер.

— И что теперь делать будем? — тихо спросила старшая сестра, поежившись от гуляющего по крашеному полу сквозняка. — Алевтина до сих пор бледная как полотно ходит, из рук лотки валятся. Боится она его теперь. Интуиция-то женская работает, зверя чует.

— Пусть боится. Здоровее будет. Меньше с пирожками вокруг виться станет, — жестко, по-мужски отрезал руководитель, пряча картонную папку в нижний ящик стола и со щелчком поворачивая ключ в замке. — А делать мы, Нина, ничего не будем.

Женщина удивленно вскинула брови:

— Вы же сами понимаете, кого мы у себя пригрели! Если из органов нагрянут, проверять начнут биографию по инстанциям…

— Если нагрянут — я первый под статью пойду за халатность, — устало, но твердо перебил главврач, тяжело опускаясь в кресло. — У меня в отделении до его приезда смертность зашкаливала. Два хирурга с воспалением легких свалились, рук не хватало катастрофически, люди в коридорах гнили. А сейчас этот… волкодав… с того света безнадежных, развороченных трактористов вытаскивает. Работает за троих, механику человеческого тела знает лучше любого профессора из НИИ Бурденко.

Николай Иванович оперся костяшками пальцев о стекло на столе, тяжело, в упор глядя на свою собеседницу.

— Пока он режет плоть ради жизни, а не калечит советских граждан — я буду прикрывать его спину перед любыми комиссиями и милицией. Мне плевать, от кого он прячется и сколько на нем крови. Больнице нужен гений. Поняла меня?

Нина Васильевна медленно, чеканя каждое движение, кивнула. В ее суровом взгляде промелькнуло мрачное, прагматичное понимание реалий.

— Идите работать, — старик снова потянулся к пачке папирос. — И скажите Кацу, чтобы поменьше глупых анекдотов при Змиенко травил. Не стоит лишний раз дергать зверя за усы, даже если зверь носит белый халат.

Глухая, черная ночь плотно укутала бревенчатый дом на окраине Пскова. В маленькой комнате с дощатыми полами было душно.

Альфонсо разметался на узкой, жесткой кровати. Сон не приносил отдыха, он засасывал хирурга в липкую, удушливую воронку памяти. Во сне воздух был густым, пропитанным запахом сгоревшего пороха, паленой резины и свежей, железистой крови.

Он снова стоял посреди московской конспиративной квартиры. В руке тяжело, обжигая ладонь холодом металла, лежал вороненый пистолет. На светлых, импортных обоях медленно, пульсирующими толчками расползалось багровое пятно, а в ушах набатом бился ровный, бархатистый, издевательский голос Виктора Крида. Бессмертный куратор читал притчу о волках, празднуя рождение идеального убийцы.

Следом реальность с хрустом треснула, осыпаясь на пол осколками лобового стекла. Искореженный, дымящийся металл, ночная мокрая трасса и неестественно тихая Мэй, зажатая среди искореженного железа. Ее кровь на его медицинских руках.

Змиенко резко сел на кровати, жадно хватая ртом стылый воздух, словно вынырнул с огромной глубины.

Грудь ходила ходуном, по вискам и между лопатками катился холодный, липкий пот. Пальцы до белых костяшек вцепились в грубое сукно байкового одеяла, сминая его. Москвич до боли стиснул челюсти, силой воли ломая взбесившуюся физиологию, заставляя бешено колотящееся сердце снизить ритм.

Он закрыл глаза, прогоняя видение. Никакого скулежа. Призраки — это просто сбой нейронных связей. Он сам спустил курок. Сам не просчитал аварию. Винить некого. Блондин зверским усилием воли скомкал липкий кошмар, запихал его в самый забетонированный колодец подсознания.

За тонкой деревянной перегородкой тихо, предупреждающе скрипнула половица.

Дядя Яша не спал. Старый таежник сидел на темной кухне, слушая тяжелое, прерывистое дыхание племянника. Яков Сергеевич машинально крутил в загрубевших пальцах незажженную папиросу, но с табуретки не сдвинулся. Старик давно решил стать для беглеца глухой, непроницаемой стеной. Лезть с жалостью к человеку, которого жрут собственные демоны — только мешать процессу рубцевания.

В комнате снова воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Хирург опустил босые ноги на ледяные доски пола. Взгляд фиалковых глаз, секунду назад полыхавший застарелым ужасом и паникой, моментально заледенел, вновь став стеклянным и мертвым. Ал наощупь потянулся к пачке сигарет на тумбочке. До утренней смены оставалось еще три часа, и прошлое ясно дало понять: Псков — это не убежище. Это просто зал ожидания.