Змий из 70 III

Глава 19

Четыре часа утра. Тот самый зыбкий, акварельный час, когда ночь уже отступает, а солнце еще прячется за горизонтом, окрашивая небо над Псковом в холодные, жемчужно-серые тона.

Альфонсо Змиенко сидел на пассажирском сиденье матово-черной «Барракуды», вальяжно закинув ногу на ногу. Тяжелый бронированный монстр скользил по абсолютно пустому, вымытому до блеска проспекту с грацией сытого леопарда. За рулем, неподвижный, как античное изваяние, сидел Виктор Крид.

Врач опустил сапфировое пулестойкое стекло на пару дюймов, впуская в салон свежий, влажный весенний ветер. Он с наслаждением затянулся дорогой сигаретой, прищурив фиалковые глаза. На нем был легкий, песочного цвета костюм-тройка из тончайшей итальянской шерсти, купленный у лучшего столичного фарцовщика, и белоснежная сорочка, верхние пуговицы которой были небрежно расстегнуты. От Альфонсо неуловимо пахло хорошим табаком, дорогим одеколоном с нотами бергамота и той вибрирующей, опасной мужской уверенностью, перед которой не могла устоять ни одна женщина.

Он больше не был сломанной машиной, запертой в склепе собственных воспоминаний. Он был дьявольски привлекательным, живым, дышащим полной грудью мужчиной, который наконец-то вспомнил вкус к этой чертовски интересной игре.

— Признайтесь честно, Виктор, — бархатный, глубокий баритон Ала нарушил тишину салона. В его голосе искрилась легкая, дразнящая насмешка. — Вы ведь стерли старый город и выстроили эти идеальные, параллельные проспекты исключительно ради того, чтобы потешить своего внутреннего перфекциониста? Посмотрите вокруг. Ни одной кривой линии. Ни одного пьяного прохожего. Безупречная геометрия абсолюта.

Крид не отрывал взгляда от дороги. Его профиль в предрассветном полумраке казался высеченным из гранита.

— Порядок — это единственная защита от энтропии, доктор. Я вычистил хаос, чтобы дать этой системе запас прочности.

— Порядок прекрасен для архитектуры, куратор, но он невыносимо скучен для биологии, — хирург тихо, сочно рассмеялся, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Город без изъянов мертв. Ему не хватает… живописной грязи. Непредсказуемости. Ему не хватает красивых женщин в слегка помятых шелковых платьях, возвращающихся домой под утро, с размазанной помадой и туфлями в руках. Вы создали великолепный мавзолей, Виктор. Но жить в нем категорически невозможно.

Бессмертный чуть повернул голову, бросив на своего спутника долгий, оценивающий взгляд.

— Вы поразительно быстро оттаяли, Альфонсо Исаевич. Еще недавно вы рассуждали о тщетности бытия с граненым стаканом в руке, а сегодня сыплете комплиментами в адрес помятых платьев.

— Весна, куратор! — Змиенко широко, обезоруживающе улыбнулся. — Соки земли пришли в движение. Метаболизм требует новых впечатлений, а гормональный фон настоятельно рекомендует сменить декорации. К тому же, мы летим в Марокко. Раскаленный песок, запах специй и метиски с французской кровью. Говорят, от смешения генных пулов рождаются удивительно красивые и темпераментные экземпляры. Я планирую провести ряд… глубоких этнографических исследований, пока мы будем добираться до нашего пациента.

— Только постарайтесь, чтобы ваши этнографические исследования не помешали основной операции, Казанова, — сухо усмехнулся Крид, направляя тяжелую машину к контрольно-пропускному пункту военного аэродрома.

— Одно другому не мешает. Твердая рука хирурга требует регулярной дофаминовой разрядки, — легко парировал Ал, поправляя манжеты.

Кортеж, состоящий из черной «Барракуды» и двух крытых военных грузовиков охраны, миновал шлагбаумы и выехал на бетонную гладь взлетно-посадочной полосы.

Там, в бледных лучах восходящего солнца, возвышался исполин. Военно-транспортный самолет Ан-22 «Антей» раскинул свои колоссальные крылья, словно доисторический птеродактиль. Воздух дрожал от низкого, утробного рева его четырех турбовинтовых двигателей, наполняя пространство едким, дурманящим запахом сгоревшего авиационного керосина.

Альфонсо вышел из машины, поправив лацканы пиджака. Ветер мгновенно растрепал его темные волосы.

Работа кипела. Солдаты спецбатальона Двадцать восьмого отдела, молчаливые и быстрые, уже опустили гигантскую хвостовую аппарель самолета. Лебедки с натужным воем затягивали в чрево «Антея» тяжелую «Барракуду». Следом за матовым Левиафаном на погрузчиках поплыли три массивных, покрытых сизой изморозью криогенных контейнера.

Внутри этих стальных саркофагов, погруженные в глубокий медикаментозный сон, спали суперсолдаты — клоны Виктора, лишенные души и страха големы, послушная стая, готовая по первой команде разорвать Африку на куски.

У трапа стояла молодая женщина-офицер с планшетом в руках. Строгая форменная юбка, собранные в тугой узел волосы и сосредоточенное, непроницаемое лицо.

Змиенко, элегантно держа в одной руке кожаный саквояж с хирургическими инструментами, а в другой — свинцовый кофр с плутониевым сердцем, подошел к ней. Он двигался с той хищной, расслабленной уверенностью, от которой у женщин перехватывает дыхание.

— Доброе утро, товарищ старший лейтенант, — Альфонсо остановился в непозволительной близости от нее, глядя сверху вниз своими завораживающими фиалковыми глазами. Его губы дрогнули в полуулыбке. — Вы так сурово хмурите эти очаровательные брови, что мне хочется немедленно признаться во всех государственных изменах.

Девушка подняла глаза, столкнулась с его насмешливым, обжигающим взглядом, и строгая военная выправка дала мгновенную трещину. На ее бледных щеках предательски вспыхнул густой румянец.

— До… документы, товарищ академик, — сбиваясь, пробормотала она, пытаясь отвести глаза, но магия трикстера уже работала безотказно.

— Мои документы, милая девушка, засекречены так же надежно, как и рецепт моей безупречной привлекательности, — он мягко, кончиками пальцев коснулся края ее планшета, словно передавая электрический разряд. — Но если вы настаиваете, мы можем обсудить их в более неформальной обстановке. Скажем, за ужином. После моего возвращения из тропиков.

— Альфонсо, оставьте в покое диспетчерскую службу. Нам пора подниматься, — раздался за его спиной холодный, как жидкий азот, голос Крида. Бессмертный уже стоял на аппарели, глядя на хирурга с тяжелым неодобрением.

— Иду, Виктор! Не будьте таким занудой, дайте человеку попрощаться с родиной, — со смехом бросил Змиенко.

Он подмигнул совершенно ошарашенной девушке-офицеру, оставив ее с горящими щеками и колотящимся сердцем, и легким, пружинистым шагом взбежал по металлическому трапу навстречу ревущим двигателям.

Трикстер был в своей лучшей форме. Партия начиналась. Впереди его ждал десятичасовой перелет, стратосферный холод, а затем — раскаленный ад Магриба, где ему предстояло стать богом для диктатора и палачом для своего куратора. И он собирался сыграть эту роль с максимальным удовольствием.

Герметичный пассажирский отсек гигантского военно-транспортного Ан-22 не отличался ни изяществом, ни комфортом гражданской авиации. Это была суровая, утилитарная капсула из клепаного дюралюминия, насквозь пронизанная мелкой, сводящей зубы вибрацией четырех исполинских турбовинтовых двигателей. За толстым плексигласом иллюминатора на высоте десяти тысяч метров царил абсолютный, вымороженный стратосферный мрак, где температура опускалась ниже минус пятидесяти.

Внутри отсека гудел тусклый плафон дежурного освещения, окрашивая лица пассажиров в желтоватые, болезненные тона.

Змиенко, скинув пиджак от итальянского костюма-тройки, сидел в откидном десантном кресле, небрежно вытянув длинные ноги. Вибрация пола передавалась через подошвы туфель, но хирург казался абсолютно расслабленным. В одной руке он держал пузатый бокал — невероятное излишество для военного борта, извлеченное из его личных запасов, — а другой плавно покачивал коньяк «Арарат» двадцатилетней выдержки. На поверхности янтарной жидкости от работы двигателей расходилась идеальная, симметричная рябь.

Напротив него, прямой как шомпол, сидел Виктор Крид. Куратор даже не расстегнул ворот пальто, словно холод за бортом был его естественной средой обитания. Его блеклые глаза неотрывно смотрели на закрытую дверь грузового отсека, где в криогенных ваннах спали големы, а в свинцовом кофре тикала атомная бомба для диктатора.

— Вы зря отказываетесь, Виктор, — бархатный, глубокий баритон Ала с трудом пробивался сквозь монотонный рев турбин, но звучал поразительно тепло и интимно. Хирург сделал небольшой глоток, прикрыв глаза от удовольствия. — Коньяк на высоте десяти тысяч метров — это не алкоголизм, это профилактика кессонной болезни. К тому же, расширение сосудов перед тем, как мы нырнем в магрибскую духовку, просто необходимо.

Крид медленно перевел взгляд на своего гениального трикстера.

— Мои сосуды не нуждаются в химической стимуляции, доктор. Они адаптируются к перепадам давления за доли секунды. А вот ваша человеческая физиология сейчас находится в состоянии сильного стресса, даже если вы пытаетесь замаскировать его французской беспечностью.

— О, поверьте, куратор, мой стресс остался где-то между минус первым и минус восьмым ярусом нашего чудесного бункера, — Змиенко обезоруживающе, хищно улыбнулся. Свет плафона отразился в его фиалковых глазах дьявольским огоньком. — Сейчас я испытываю исключительно научный и… эстетический интерес. Мы летим в Африку. Вы когда-нибудь задумывались, как экстремальная жара влияет на женскую эндокринную систему?

Бессмертный чуть заметно скривил губы в снисходительной усмешке.

— Вы неисправимы, Альфонсо Исаевич. Мы везем плутониевое сердце тирану, который скармливает людей крокодилам, а вы думаете о женской эндокринологии.

— Медицина едина во всех своих проявлениях! — хирург театрально приподнял бокал, словно произнося тост. — При стабильных плюс сорока градусах потовые железы работают на износ, выбрасывая в воздух колоссальное количество феромонов. Кровь густеет, сердце бьется чаще, имитируя состояние сильного сексуального возбуждения. Женщины южных широт всегда более… податливы к внезапным всплескам страсти, потому что их тела уже разогреты до температуры кипения. Их базальный метаболизм просто умоляет о разрядке. Достаточно лишь легкого катализатора в виде пронзительного взгляда, правильного тембра голоса и легкого касания к влажной шее.

Ал сделал еще один глоток, откинувшись на жесткую спинку кресла. Его лицо выражало абсолютное, плотоядное предвкушение.

— И вы собираетесь стать этим катализатором? — холодно уточнил Виктор.

— Безусловно. Я планирую насладиться каждым градусом этой невыносимой жары, — Змиенко усмехнулся. — После года в бетонном склепе, где пахнет только хлоркой и вашим экзистенциальным одиночеством, я имею полное право на небольшую этнографическую экспедицию в мир живых.

Виктор Крид долго молчал, слушая монотонный рев двигателей. В этом циничном, брызжущем жизнью красавце, который сейчас жонглировал медицинскими терминами и планами по соблазнению местных красавиц, было невозможно узнать того сломленного вдовца, что собирался покончить с собой. Трикстер восстал из пепла. И это устраивало куратора: живой, расчетливый и голодный до впечатлений мозг работал гораздо эффективнее депрессивного.

— Термодинамика Африки не прощает ошибок, доктор, — сухо произнес бессмертный, переплетя длинные пальцы. — Жара, о которой вы так романтично отзываетесь, плавит не только женские сердца. Она плавит разум. Обезвоживание начинается незаметно. Сначала падает концентрация внимания. Затем кровь перестает доставлять кислород к лобным долям. Начинаются галлюцинации. Тело отчаянно пытается сбросить тепло, но влажность не дает поту испаряться. Вы сваритесь в собственном идеальном итальянском костюме, прежде чем успеете очаровать хотя бы одну местную жительницу.

Альфонсо тихо рассмеялся, звук его смеха был низким, вибрирующим и абсолютно бесстрашным.

— Не недооценивайте мой метаболизм, Виктор. Я вырос в системе, где выживание — это базовый навык. К тому же… — хирург скосил глаза на свой кожаный саквояж, стоящий на полу у его ног. Внутри, спрятанная среди ампул с адреналином, покоилась кристально чистая формула абсолютного нуля. Ингибитор бессмертия. — У меня с собой есть идеальные средства для охлаждения любого, даже самого горячего пыла.

Трикстер и бог посмотрели друг на друга. Один видел перед собой гениального, распутного врача, готового выполнить геополитический заказ. Другой видел перед собой бессмертную, усталую мишень, чья неуязвимость скоро закончится.

В динамике над дверью раздался треск интеркома, и сухой голос пилота доложил:

— Товарищ куратор, входим в воздушное пространство Марокко. Начинаем снижение. Температура за бортом… плюс пятнадцать. На полосе ожидается плюс тридцать восемь. Добро пожаловать в Магриб.

Змиенко одним глотком допил коньяк, поставил бокал на откидной столик и грациозно потянулся, разминая затекшие мышцы плечевого пояса.

— Ну что ж, куратор, — его фиалковые глаза потемнели от азарта Большой Игры. — Пора снимать пальто. Идемте покажем этим дикарям, что такое настоящая советская архитектура… и настоящая страсть.

Аппарель военно-транспортного «Антея» с тяжелым гидравлическим воем опустилась на плавящийся бетон марокканского аэродрома.

В ту же секунду в выстуженное, вибрирующее чрево самолета ворвался Африканский континент. Это был не просто горячий воздух. Это был плотный, физически осязаемый термодинамический удар — густая, раскаленная до сорока двух градусов масса, пахнущая авиационным керосином, горячей пылью и чем-то неуловимо пряным, первобытным.

Под капотом матово-черной «Барракуды» глухо, угрожающе рыкнул форсированный двигатель. Советский Левиафан медленно, переваливаясь на усиленных рессорах, скатился по пандусу в слепящее магрибское марево.

Альфонсо Змиенко сидел на пассажирском кресле, наблюдая за сменой декораций сквозь восемь сантиметров сапфирового пулестойкого триплекса.

Внутри машины царила абсолютная, выверенная климатологами Двадцать восьмого отдела безмятежность. Мощный компрессор кондиционера гнал по салону ледяной, отфильтрованный воздух, поддерживая стабильные плюс двадцать градусов. Здесь пахло дорогой кожей сидений, бергамотом одеколона хирурга и холодной сталью лежащего у его ног саквояжа.

А снаружи, за звуконепроницаемым стеклом, кипел и плавился совершенно иной мир.

Кортеж покинул оцепленную военную зону и, сопровождаемый лишь облаком пыли, втянулся в лабиринт узких, кричащих улиц окраинной медины. Черная, приземистая машина, лишенная хрома и номеров, плыла сквозь толпу, как глубоководная акула сквозь стаю пестрых тропических рыб.

Альфонсо придвинулся ближе к стеклу. Его фиалковые глаза, обрамленные густыми ресницами, сканировали органический хаос за бортом с жадным, клиническим интересом эстета.

Рынок бурлил. Люди в длинных джеллабах кричали, размахивали руками, заключая сделки. На раскаленных прилавках, облепленные жирными изумрудными мухами, лежали разрубленные туши баранов. Темно-бордовая, густая кровь медленно стекала по деревянным колодам на потрескавшуюся землю, мгновенно сворачиваясь и высыхая под безжалостным ультрафиолетом. Воздухозаборники «Барракуды» втягивали этот коктейль, и даже угольные фильтры не могли полностью убить тяжелый, дурманящий запах зиры, шафрана, кардамона и свежей плоти.

— Какая восхитительная, первобытная энтропия, — промурлыкал Альфонсо, изящно закидывая ногу на ногу. Он одернул манжеты своей белоснежной сорочки, наслаждаясь контрастом между ледяным салоном и раскаленной преисподней за окном. — Посмотрите на них, Виктор. Их терморегуляция работает на пределе биологических возможностей.

Крид, неотрывно следящий за дорогой, лишь чуть заметно повел бровью.

— Я вижу лишь неорганизованную биомассу, создающую помехи для движения транспорта, — холодно отозвался бессмертный, плавно нажимая на клаксон. Низкий, корабельный рев заставил торговцев в ужасе отшатнуться от черного капота.

— Вы смотрите как тактик, а нужно смотреть как физиолог! — баритон трикстера вибрировал от удовольствия. Альфонсо указал длинным пальцем на проходящего мимо водоноса, чья темная кожа блестела от пота. — Обратите внимание на периферическую вазодилатацию. Их капилляры расширены до максимума, чтобы отдавать тепло. Сердце перекачивает кровь в бешеном ритме. Меланин в их эпидермисе образует идеальный щит от радиационного фона солнца. Они — совершенные машины для выживания в условиях, где мы с вами сварились бы за час.

Хирург откинулся на спинку кресла, и на его губах заиграла та самая ослепительная, дьявольская улыбка казановы, почувствовавшего запах новой, неизведанной игры.

— Этот климат не терпит полутонов. Здесь всё происходит быстро. Быстро гниет мясо на прилавках, быстро закипает кровь от оскорбления, и столь же стремительно вспыхивает страсть, — Змиенко повернул голову к куратору. — В таком температурном режиме женская эндокринная система постоянно находится в состоянии легкого, хронического стресса. Выброс окситоцина и адреналина становится вопросом выживания. Я просто обязан изучить эту биохимию на практике.

— Мы направляемся в транзитный город для дозаправки и встречи с проводниками, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Крид, выруливая из лабиринта медины на более широкую дорогу. — У вас будет ровно три часа, Альфонсо. Если ваши… клинические исследования приведут к поножовщине с местным населением, я не стану тратить патроны на ваше спасение.

— Поножовщина? Обижаете, куратор, — Альфонсо тихо рассмеялся, поправляя воротник пиджака. Его глаза хищно блеснули. — Я хирург. Мой инструмент — скальпель, а не кривой берберский кинжал. И я предпочитаю вскрывать женскую оборону исключительно терапевтическими методами. Обещаю, никто не пострадает. Разве что парочка разбитых сердец, но, как мы знаем, миокард на это не жалуется.

Матово-черная «Барракуда», вырвавшись из удушливых объятий рынка, набирала скорость, оставляя позади запах крови и специй. Впереди, в дрожащем от зноя воздухе, проступали белые силуэты транзитного города.

Трикстер был абсолютно готов. Его дофаминовые рецепторы требовали калибровки, а инстинкт хищника искал идеальную, экзотическую мишень с пронзительными глазами и фарфоровой кожей, скрывающейся в прохладной тени колониальных отелей. Африка еще не знала, какой именно демон только что ступил на ее раскаленный песок.

Бар старого колониального отеля «Гранд Атлас», построенного еще во времена французского протектората, представлял собой оазис увядающей, прохладной роскоши. Тяжелые деревянные лопасти потолочных вентиляторов лениво рубили густой, пропитанный ароматами кардамона и старой кожи воздух. Сквозь полуопущенные бамбуковые жалюзи пробивались узкие лезвия безжалостного магрибского солнца, в которых танцевала золотистая пыль.

Альфонсо Змиенко переступил порог, и его появление мгновенно изменило атмосферное давление в зале.

Хирург двигался с той текучей, гипнотической грацией сытого, но всегда готового к броску хищника. Идеальный песочный костюм подчеркивал широкие плечи, а небрежно расстегнутый ворот белоснежной рубашки открывал сильную линию шеи. Его взгляд — холодный, фиалковый, дьявольски проницательный — безошибочно отсканировал пространство, игнорируя немногочисленных коммерсантов, потеющих над стаканами с виски.

Его цель сидела в самом темном углу, у окна.

Визуальный анализатор Ала зафиксировал потрясающую, почти невозможную для этих широт генетическую аномалию. Густые, тяжелые волосы цвета темного каштана волнами падали на обнаженные плечи. Но кожа девушки была ослепительно белой, полупрозрачной, лишенной защитного меланина — настоящий французский фарфор, на котором тропический ультрафиолет уже оставил легкий, лихорадочный румянец. Когда она подняла голову от своего бокала с тающим льдом, Змиенко увидел пронзительно-голубые, как весенний лед, глаза.

Идеальный коктейль колониальной крови. Метиска.

Врач приблизился к ее столику абсолютно бесшумно. Он не стал спрашивать разрешения — это было бы проявлением неуверенности, которую женская биология считывает мгновенно. Он просто отодвинул плетеный стул и опустился напротив.

— Вы проигрываете битву с термодинамикой, мадемуазель, — бархатный, вибрирующий баритон Альфонсо нарушил ленивую тишину. Он жестом подозвал бармена, не отрывая взгляда от девушки. — Ваша кожа генетически не приспособлена к такому индексу ультрафиолета. Сосуды расширены до предела, пытаясь сбросить тепло, а парасимпатическая нервная система находится в состоянии глубокой летаргии. Вам отчаянно не хватает… катализатора.

Девушка замерла. Голубые глаза вспыхнули смесью возмущения и внезапного, парализующего интереса. Она привыкла к сальным взглядам местных торговцев и грубым комплиментам легионеров, но этот мужчина был инопланетянином. От него веяло столичным лоском, опасностью и абсолютной, пугающей уверенностью в собственной власти.

— А вы, мсье, судя по всему, привыкли ставить диагнозы до того, как представитесь? — ее голос оказался глубоким, с очаровательным французским грассированием, но легкая хрипотца выдавала пересохшее горло.

— Альфонсо, — он наклонил голову в полупоклоне, не разрывая зрительного контакта. Бармен бесшумно поставил перед ним высокий стакан со льдом и джином. — Я хирург. Моя профессия обязывает меня замечать малейшие сбои в работе прекрасных механизмов. А ваш механизм сейчас страдает от скуки и обезвоживания.

Он протянул руку. Его длинные, прохладные пальцы с ювелирной точностью легли на ее запястье, ловя пульс.

Девушка инстинктивно попыталась отдернуть руку, но хватка врача была мягкой и абсолютно непреодолимой. Прикосновение его ледяной от стекла ладони к ее пылающей коже вызвало мгновенную физиологическую реакцию.

— Что вы делаете? — выдохнула она, чувствуя, как по позвоночнику скользнула горячая, тяжелая волна.

— Считаю, — Змиенко хищно, обезоруживающе улыбнулся. — Девяносто ударов в минуту. Тахикардия. Ваш надпочечник только что выбросил в кровь порцию адреналина. Капилляры на скулах наполнились кровью. Вы испуганы моим нахальством, но ваша биология умнее социальных условностей. Она уже реагирует на меня. Она ждет продолжения.

Метиска сглотнула. Она смотрела в эти фиалковые, дьявольские глаза и понимала, что тонет. Этот мужчина препарировал ее реакцию, раскладывал ее возбуждение на химические элементы, и именно эта холодная, бесстыдная клиническая честность возбуждала ее сильнее любых стихов о любви.

— И какое же лечение пропишет доктор? — ее голос упал до интимного шепота. Зрачки расширились, почти полностью поглотив голубую радужку.

— Перераспределение ресурсов, — баритон Ала стал еще ниже, резонируя прямо у нее под ребрами. — Мы покинем эту душную зону. Я обеспечу вашей эндокринной системе такой мощный всплеск дофамина и окситоцина, что ваш мозг перезагрузится, забыв о жаре. Идеальная, тотальная калибровка.

Через пять минут тяжелые деревянные двери номера на втором этаже захлопнулись за ними, отрезав звуки улицы.

В полумраке комнаты, под мерное гудение старого кондиционера, трикстер приступил к своей терапии. Никакой лишней нежности, только слепящая, расчетливая механика страсти. Альфонсо избавлял ее от легкого льняного платья так же виртуозно, как снимал бы хирургическую повязку.

Ее фарфоровая кожа горела. Контраст его прохладных губ и ее пылающей шеи заставлял девушку выгибаться дугой. Змиенко играл на ее нервных окончаниях с гениальной жестокостью виртуоза. Он знал каждую эрогенную зону, каждую точку, где концентрация рецепторов была максимальной. Его укусы на ее ключицах были выверены до миллиметра — достаточно сильно, чтобы вызвать легкий болевой шок и спровоцировать выброс эндорфинов, но не настолько, чтобы оставить глубокий след.

Они сплелись на прохладных простынях. Голубоглазая метиска стонала, впиваясь ногтями в его литые плечи, теряя рассудок от этой властной, безжалостной ритмики. Африканская кровь в ней требовала дикости, а французская — изящества, и циничный хирург дал ей всё это в одном флаконе чистого, концентрированного порока.

Когда химический шторм достиг своего апогея, разорвав тишину номера высоким, прерывистым криком девушки, Альфонсо почувствовал, как его собственная нейронная сеть наконец-то пришла в идеальный баланс. Дофаминовые рецепторы трикстера были откалиброваны. Статическое напряжение стратосферного перелета сброшено.

Врач лежал на спине, глядя в потолок, пока девушка, тяжело дыша, уткнулась мокрым от пота лицом в его грудь. Ее сердце всё еще билось в сумасшедшем ритме.

Алфонсо мягко, но отстраненно погладил ее по темным волосам. В его фиалковых глазах больше не было страсти. Только холодный, кристально чистый интеллект. Эксперимент прошел безупречно. Инструмент заточен.

Пора было возвращаться к «Барракуде». Настоящие, кровавые игры ждали его в пустыне.

Солнце медленно, но неотвратимо клонилось к западу, заливая каменистую пустошь густым, кроваво-медным светом. Транзитный город с его прохладными отелями остался далеко позади, растворившись в пыльном мареве.

Альфонсо Змиенко сидел в ледяном салоне «Барракуды», насвистывая какой-то легкий французский мотивчик. Он небрежно, глядя в зеркало заднего вида, перевязывал шелковый галстук. От хирурга густо пахло женским потом, дорогим отельным мылом и абсолютным физиологическим триумфом.

— Вы застегнули рубашку не на ту пуговицу, Дон Жуан, — не отрывая взгляда от дороги, сухо бросил Виктор Крид. — И от вас несет так, словно вы ограбили парфюмерную лавку в Марселе. Вы уложились в два часа сорок минут. Ваша пунктуальность почти искупает вашу патологическую тягу к спариванию.

— Я называю это калибровкой инструментария, куратор, — Алфонсо весело рассмеялся, перестегивая пуговицу. — И смею вас заверить, местная генетика — это просто праздник. Французская утонченность плюс африканская выносливость. Моя эндокринная система сейчас поет от восторга. Я готов оперировать хоть на капоте этой машины.

— Поберегите энтузиазм. Мы въезжаем в «красную зону», — Крид плавно крутанул тяжелый руль, направляя черного Левиафана в узкое, глубокое ущелье — высохшее русло древней реки. Отвесные стены из красного песчаника сомкнулись над ними, образовав идеальный огневой мешок.

Змиенко только открыл рот, чтобы отпустить очередную шутку про архитектуру, как первый выстрел разорвал тишину.

Тяжелая пуля ударила прямо в лобовое стекло, ровно напротив лица хирурга. Звук был такой, словно по наковальне с размаху ударили кувалдой. Алфонсо инстинктивно отшатнулся, моргнув. На сапфировом триплексе толщиной в восемь сантиметров не появилось даже трещины — только крошечное белесое пятно растертого в пыль свинца.

Следом со скал обрушился шквал огня. Треск десятков изношенных «Калашниковых» слился в один сплошной рев. Пули барабанили по матово-черному кузову, выбивая искры, но композитная броня из карбида бора проглатывала кинетическую энергию с равнодушием носорога, на которого напали комары.

— Твою мать, — Змиенко стряхнул с лацкана несуществующую пылинку. — Только я расслабился. Виктор, скажите мне, что это не ваши африканские партнеры вышли нас встречать.

— Кочевники. Дикие берберы, — голос куратора оставался абсолютно, пугающе ровным. Он даже не пригнулся. Крид плавно нажал на тормоз, и тяжелая машина остановилась прямо посреди этого свинцового града. Два грузовика замерли следом. — Видят богатый конвой. Действуют на инстинктах.

— Стрелять из ржавых автоматов по композитной броне — это всё равно что лечить сифилис подорожником, — Алфонсо раздраженно вздохнул, доставая серебряный портсигар. — Никакого понимания сопротивления материалов.

Крид не стал доставать оружие. Он просто оттянул край рукава и большим пальцем нажал на заводную головку своих советских командирских часов.

Едва уловимый, режущий слух писк ушел в эфир.

То, что произошло дальше, Змиенко наблюдал сквозь пулестойкое стекло с хищным, профессиональным восхищением. Тентованные кузова грузовиков распахнулись синхронно. Из полумрака, прямо под пули, не издавая ни единого звука, выскользнули бледные фигуры големов. Никакой суеты. Никаких криков.

Суперсолдаты вскинули короткие, черные «Валкирии». Раздалось ритмичное покашливание интегрированных глушителей.

Хирург видел, как тяжелые дозвуковые пули калибра 9 миллиметров находят свои цели на скалах. Это была не перестрелка, а клиническая ампутация противника. Берберов буквально сносило с уступов. Законы гидродинамического шока работали безупречно: пули со смещенным центром тяжести кувыркались в телах, превращая внутренние органы кочевников в кровавый паштет за миллисекунды.

Бойня закончилась ровно через сорок секунд. Наступила звенящая тишина, прерываемая лишь хрипом умирающих где-то наверху.

— Выходим, Ал. Пора заняться дипломатией, — Крид открыл дверь.

В салон мгновенно ворвался раскаленный, пахнущий кордитом и кровью воздух. Змиенко вышел следом, щурясь от солнца. Один из големов — с простреленным навылет плечом, из которого густо сочилась синтетическая плазма (на бледном лице монстра не дрогнул ни один мускул) — приволок и бросил к ногам куратора единственного выжившего.

Молодой бербер в грязном тюрбане трясся мелкой дрожью, вжимаясь в песок. Он переводил расширенные от первобытного ужаса глаза с бледных демонов на черную машину, на которой не было ни одной пробоины.

Альфонсо подошел к пленнику. Трикстер присел на корточки, заглядывая бандиту прямо в лицо. От хирурга всё еще пахло французским одеколоном, что в этом пропахшем порохом ущелье казалось полным сюрреализмом.

— Salut, mon ami, — мягко, почти по-дружески произнес Алфонсо на безупречном французском. Он похлопал дрожащего бербера по пыльной щеке. — Ну зачем же так грубо? Вы ведь просто хотели нас ограбить, да? Экспроприировать ресурсы у богатых чужаков?

Врач поднял голову и весело посмотрел на Крида, стоящего рядом каменной глыбой.

— Виктор, вы только посмотрите! Они тут пытаются строить коммунизм в отдельно взятой пустыне! Классовая борьба, отнять и поделить. Умилительно до слез.

Алфонсо снова повернулся к кочевнику, и его голос внезапно потерял теплоту, став сухим и лязгающим, как затвор автомата.

— Проблема в том, мой пустынный друг, что дедушка Маркс ничего не писал про композитную броню и нейроинтерфейсы. Вы кидаетесь свинцом в титан. Это не классовая борьба. Это грубое нарушение законов физики. Вы попытались перераспределить наши ресурсы, но выяснилось, что у нашей буржуазии калибр толще, а плоть… — он кивнул на голема, не обращающего внимания на дыру в плече, — плоть вообще ничего не чувствует.

Змиенко грациозно поднялся на ноги, отряхивая колени от красной пыли. Он брезгливо вытер пальцы белоснежным платком.

— Урок окончен. Виктор, отпустите бедолагу. Пусть бежит к своим старейшинам и расскажет, что в пустыню приехали новые боги на черной железной колеснице. И что эти боги не торгуются. Законы термодинамики изменились.

Крид едва заметно кивнул. Големы, повинуясь радиосигналу часов, развернулись и безмолвно запрыгнули обратно в раскаленные кузова грузовиков.

Трикстер ослепительно улыбнулся берберу, подмигнул ему и сел обратно в кондиционированный рай «Барракуды». Кортеж тронулся, оставляя кочевника сидеть на песке среди трупов. Впереди хирурга ждала ночь на границе Сахары и встреча с той, чья генетика обещала быть куда интереснее, чем у французских метисок.

Ночь обрушилась на Сахару с той же бескомпромиссной стремительностью, с какой гильотина отсекает голову приговоренному.

Термодинамический маятник с размаху качнулся в обратную сторону: раскаленный за день песок начал торопливо отдавать тепло в ясное, лишенное облаков небо. Температура рухнула с сорока градусов до обжигающих десяти тепла. Звезды над пустыней казались россыпью битого, ледяного хрусталя, небрежно брошенного на черный бархат мироздания.

Кортеж Двадцать восьмого отдела встал лагерем в глубокой котловине между высокими, похожими на застывшие океанские волны дюнами. Двигатель «Барракуды» тихо потрескивал, остывая во мраке. Бледные големы, абсолютно равнодушные к перепадам температур, застыли по периметру лагеря безупречными, неподвижными статуями, сжимая в руках матовые «Валкирии».

Змий стоял у капота машины, накинув поверх белоснежной рубашки кашемировое пальто. Он закурил, с наслаждением вдыхая морозный, сухой воздух, очищающий легкие от дневной пыли.

Гости появились из темноты бесшумно, словно духи песков. Никакого бряцания оружия, ни единого крика. Просто в какой-то момент на гребне бархана вспыхнули смоляные факелы, выхватив из мрака фигуры закутанных в синие ткани всадников на верблюдах.

Туареги. Племя, не признающее границ, паспортов и государственных законов.

Виктор Крид даже не шелохнулся, лишь привычно положил палец на заводную головку командирских часов, готовый в любую секунду спустить с цепи своих монстров. Но стрелять кочевники не спешили. Толпа расступилась, и вниз, прямо к советскому Левиафану, легко сбежала высокая, статная фигура.

Это был матриархат в его самом чистом, первобытном и пугающе-прекрасном проявлении.

La souveraine(ля суверен — повелительница) подошла к свету галогеновых фар «Барракуды», откинула с лица плотную ткань цвета индиго, и трикстер почувствовал, как его пульс радостно, хищно ускорился.

Кожа la reine des sables(ля рэн де сабль — королевы песков) была цвета темного, отполированного веками эбенового дерева — абсолютный, безупречный меланиновый щит, созданный эволюцией для выживания под радиоактивным солнцем экватора. В анатомии l’amazone(л’амазон — амазонки) не было ни грамма лишнего жира, только литые, длинные мышцы хищницы, привыкшей к бесконечным переходам и борьбе за выживание. Высокие, рубленые скулы, черные, как глубочайшая ночь, глаза и тяжелые серебряные браслеты на тонких запястьях, подчеркивающие дикую грацию каждого движения.

La panthère noire(ля пантер нуар — черная пантера) остановилась в трех шагах от Альфонсо, бесстрашно разглядывая чужаков.

— Вы оставили мясо в ущелье, — голос предводительницы прозвучал низко, с сильным, гортанным акцентом французского. — Это были глупые шакалы, но это были наши шакалы.

Змиенко плавно оттолкнулся от капота и сделал шаг навстречу. Он возвышался над ней, источая аромат дорогого табака, бергамота и холодную, бескомпромиссную мужскую власть.

— Они оказались отвратительными физиками, ma reine(моя королева), — бархатный баритон хирурга окутал ночной воздух, словно теплый шелк. — Они имели неосторожность нарушить законы баллистики, и эволюция их безжалостно выбраковала. Мы же, напротив, предпочитаем более… созидательный обмен ресурсами.

Cette beauté fatale(сэт ботэ фаталь — эта роковая красавица) не отвела взгляд. Ее черные глаза вспыхнули опасным огнем. Она смотрела на этого бледного, дьявольски привлекательного чужака, и ее первобытная биология альфа-самки безошибочно считывала его ранг. Перед ней стоял не торговец пряностями и не заблудившийся солдат легиона. Перед ней стоял высший хищник.

— И какие же ресурсы может предложить великой пустыне человек, чья плоть бела, словно кость мертвеца, выбеленная солнцем? — предводительница шагнула ближе, так что Альфонсо уловил ее дурманящий шлейф — смесь горькой мирры, сухой земли и горячей, здоровой крови.

— Идеальную генетику. И ночь, в которой мы благополучно забудем про геополитику, — Альфонсо улыбнулся своей знаменитой, обезоруживающей улыбкой трикстера. Он медленно поднял руку и кончиками холодных пальцев коснулся тяжелого серебряного кулона на ее груди. — Ваша терморегуляция безупречна. Ваш мышечный тонус феноменален. Вы — абсолютный венец адаптации к этой пустоши. Позвольте мне, как скромному служителю науки, изучить этот феномен… более детально.

La déesse d’ébène(ля деэс д’эбен — эбеновая богиня) поняла его без перевода. Сильная, независимая правительница племени, она привыкла брать лучших самцов для продолжения рода и собственного удовольствия. И этот дерзкий, холодный северянин с фиалковыми глазами подходил ей безукоризненно.

Она резко развернулась и пошла прочь от лагеря, в слепую темноту высоких дюн. Змиенко, легко скинув кашемировое пальто на капот автомобиля, последовал за ней, бросив на ходу усмехающемуся Криду:

— Я ненадолго, Виктор. Не скучайте без меня.

Они ушли за высокий бархан, где ледяной ветер давно сгладил все человеческие следы. Песок здесь был обжигающе холодным, словно стеклянная крошка.

Никаких лишних слов больше не требовалось. Это была не классическая любовь и даже не та изысканная, салонная страсть, которую Альфонсо практиковал в колониальном отеле. Это было жестокое, первобытное столкновение двух доминирующих организмов на краю света.

L’enchanteresse(л’аншантрес — чаровница) сорвала с него шелковую рубашку с такой животной силой, что перламутровые пуговицы брызнули в темноту. Ее крепкие руки, привыкшие удерживать поводья строптивого верблюда, до боли впились в его спину. Змиенко ответил с той же хищной, бескомпромиссной жадностью. Он повалил ее на остывающий песок; его прохладные пальцы скользили по горячей, влажной коже, вызывая у нее крупную, сладкую дрожь.

Контраст температур и темпераментов сводил с ума. Альфонсо брал эту дикую, непокорную королеву пустыни с холодной, математической точностью блестящего анатома, знающего, как довести нервную систему до звенящего коллапса. Их дыхание смешивалось, превращаясь в густой белый пар в морозном воздухе. La tigresse(ля тигрес — тигрица) кусала его плечи, оставляя на бледной коже темные отметины, а он неумолимо подчинял ее себе, ломая гордое сопротивление идеальным, сокрушительным ритмом, пока она не вскрикнула, до предела выгнувшись дугой под россыпью безразличных магрибских звезд.

Симбиоз двух хищников увенчался абсолютным, ослепительным катарсисом. Мощный эндокринный шторм прокатился по их телам, оставив после себя лишь тяжелое, рваное дыхание и триумф победы над энтропией.

Рассвет над Сахарой наступил так же резко, как и ночь. Первые лучи солнца, еще робкие и бледные, прорезали горизонт, мгновенно стирая ночные тени и согревая воздух.

Альфонсо стоял на вершине дюны, уже застегнув свежую, запасную рубашку. Его волосы были небрежно растрепаны ветром, но точеное лицо выражало абсолютную, сытую безмятежность. Трикстер взял от этой ночи всё, что требовалось его гениальному мозгу.

La maîtresse du désert(ля метрэс дю дезер — госпожа пустыни) лежала на песке внизу, небрежно завернувшись в свои синие ткани. La belle sauvage(ля бэль соваж — прекрасная дикарка) не спала. Она молча смотрела ему вслед своими черными, нечитаемыми глазами, хранящими древние тайны кочевников. Он не стал оборачиваться и прощаться — в суровом мире хищников сентиментальность излишня.

Врач легко, пружинисто сбежал по склону бархана к лагерю.

«Барракуда» уже глухо и нетерпеливо урчала заведенным двигателем. Бледные големы сидели в грузовиках, невидимые и безмолвные. Виктор Крид стоял у открытой бронированной двери машины, бесстрастно глядя на приближающегося хирурга.

— Вы выглядите так, Альфонсо Исаевич, словно только что сорвали банк в Монте-Карло и выиграли целое государство, — сухо заметил бессмертный куратор.

— Я выиграл нечто гораздо более фундаментальное, Виктор. Идеальный гормональный баланс, — Альфонсо сел на кожаное пассажирское сиденье, с глухим стуком захлопнув тяжелую дверь. — Моя нервная система работает как часы, а руки тверды как никогда. Я готов вскрывать грудную клетку кому угодно. Хоть самому дьяволу.

Крид нажал на педаль газа. Черный матовый Левиафан рванулся с места, оставляя за собой густое облако красной пыли, навстречу стремительно разгорающемуся солнцу. Впереди, в самом сердце тропического ада, их ждал бетонный бункер полковника Мбасы, где несовершенная биология должна была наконец-то уступить место абсолютной, вечной механике.