Змий из 70 III

Глава 4

Утро в отделении хирургии всегда начиналось с особенной, вибрирующей суеты, плотно бьющей по барабанным перепонкам. Металлический лязг стерилизационных биксов, отрывистые команды старшей сестры и густой, бархатный аромат свежезаваренного индийского чая отчаянно пытались пробиться сквозь въедливый, казенный запах хлорамина и йодоформа.

Альфонсо только успел сбросить тяжелое драповое пальто и накинуть на плечи накрахмаленный до жесткого хруста белый халат, как в дверь ординаторской робко постучали.

На пороге замерла девчонка-практикантка из областной библиотеки — запыхавшаяся, с растрепавшимися из-под берета прядями. Она смущенно протянула небольшой конверт из плотной, шероховатой крафтовой бумаги и, не дожидаясь вопросов, стремительно упорхнула обратно в больничный коридор.

Ал присел на край заваленного рентгеновскими снимками стола. Он подцепил клапан конверта, аккуратно вскрывая неподатливую бумагу. Внутри оказался сложенный вдвое тетрадный листок.

От него едва уловимо, но бьюще точно пахло жасмином. Этот аромат мгновенно проник в легкие, вытесняя больничную стерильность и заставляя кровь пульсировать в венах чуть быстрее и горячее. Хирург развернул послание. Мелкий, летящий почерк Софии ложился на бумагу ровными, уверенными строками:

«„Кипарисовый ларец“ пахнет старым домом и почему-то… ванилью. Я полночи не могла закрыть книгу. Спасибо, Альфонсо Исаевич. Вы были правы: иногда тишина — самый честный собеседник. Но сегодня в шесть вечера на Гремячей башне будет особенно ветрено. Если у вас найдется лишний шарф — приходите. Просто посмотреть на реку».

Змий перечитал короткий текст дважды. Внутри, там, где еще недавно была лишь забетонированная пустота, разлилось густое, согревающее тепло. Тактика, подсказанная Яковом Сергеевичем на прокуренной кухне, сработала безупречно. Он дал ей воздух, не стал форсировать события, и теперь она сама приоткрыла тяжелую, кованую дверь своей крепости.

— Змиенко! — раздался за спиной бодрый, хрипловатый бас Каца.

Игорь Олегович, с шумом размешивая сахар в граненом стакане, хитро прищурился из-за толстых линз очков в роговой оправе. Анестезиолог с подозрением покосился на бумагу в руках коллеги.

— Вы чего светитесь, как тульский самовар на ярмарке? Опять тайные послания от спасенных комсомолок? У нас через сорок минут Рыжов на столе, грыжа ждет, а вы тут романы читаете.

Альфонсо бережно свернул листок. Мужчина расстегнул верхнюю пуговицу халата и спрятал пропахший жасмином конверт в нагрудный карман рубашки — плотно к телу, туда, где ровно и сильно билось сердце.

— Это, Игорь Олегович, не роман. Это рецепт, — бархатисто отозвался хирург.

Ал обернулся к коллеге, и на его лице расцвела та самая абсолютно искренняя, победная улыбка, лишенная малейшей фальши или хищного расчета. В фиалковых глазах плясали теплые, живые искры.

— Рецепт на исключительно продуктивный вечер на свежем воздухе. А что касается Рыжова — можете его успокоить. Сегодня оперировать будет самый счастливый человек в этой больнице. Пойдемте мыть руки.

Он уверенным, пружинистым шагом направился к выходу из ординаторской. День, начавшийся с запаха жасмина, обещал стать переломным, и Змий был готов к нему каждой клеткой своего тела.

Гремячая башня высилась над вечерним Псковом суровым, непреклонным исполином. Древние, покрытые щербинами известняковые камни еще хранили скупое тепло весеннего солнца, но стоило подняться на крутой обрыв над рекой, как в лицо ударил резкий, пронизывающий до костей речной ветер. Он нес с собой запах талого льда, прошлогодней хвои и горьковатого ила.

София уже была там. Девушка стояла у самого края полуразрушенной крепостной стены, тонкая и невероятно беззащитная на фоне массивной исторической кладки. Ветер безжалостно трепал полы ее легкого плаща, выбивая темные пряди из аккуратной прически. Услышав шаги, она не обернулась — лишь ее плечи едва заметно напряглись.

Альфонсо подошел абсолютно бесшумно, ступая по неровным камням с привычной, пружинистой грацией. Хирург не стал нарушать густую, вибрирующую тишину дежурными приветствиями. Он просто встал рядом, проследив за ее взглядом, устремленным на свинцовую, подернутую рябью гладь воды.

— Вы пришли, — негромко произнесла Соня, зябко поправляя воротник. — Я думала, у ведущих хирургов не бывает выходных.

— Для столь важных консилиумов, Софья, время находится всегда, — бархатисто, с глубокой теплотой в голосе отозвался Ал.

Он плавно сократил дистанцию, развернул принесенный с собой мягкий, широкий кашемировый шарф и бережно накинул его на дрожащие плечи девушки. Длинные, чуткие пальцы доктора на мгновение задержались у ее шеи, случайно коснувшись прохладной кожи, но Змий тут же отстранился, сохраняя ту самую уважительную грань, которую она так ценила.

— Теплее? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Намного, — она плотнее закуталась в кашемир, инстинктивно вдыхая его аромат — тонкую, терпкую смесь хорошего табака и хирургической чистоты. — Знаете, Ал… я ведь не просто так позвала вас сюда. В залах библиотеки всё кажется понятным и упорядоченным. А здесь, на этих камнях, время замирает. И люди становятся… прозрачнее.

Девушка повернулась к нему. В ее коньячном взгляде больше не было ни кокетства, ни библиотечной отстраненности. Только глубокая, болезненная настороженность человека, привыкшего читать между строк.

— Вы кажетесь абсолютно идеальным, Альфонсо Исаевич. Умным, блестящим, пугающе чутким, — София пристально смотрела на его правильные, аристократичные черты. — Но я кожей чувствую, что за вашей теплой улыбкой прячется огромная, тяжелая тень. Что вы привезли с собой сюда не только диплом и идеальные манеры. Вы от чего-то бежите.

Змиенко замер, глядя на темнеющий горизонт. Холодный ветер трепал его светлые волосы. Ему было мучительно легко солгать — выдать очередную гладкую, отработанную до автоматизма легенду. Но именно здесь, перед этой женщиной, ложь ощущалась как гнойный инфильтрат, требующий немедленного иссечения.

— Я привез ошибки, Соня, — просто и глухо ответил хирург. Идеальная маска окончательно треснула, осыпаясь к подножию башни. — Страшные ошибки. Я предавал тех, кто мне верил. Думал, что талант хирурга делает меня богом, которому позволено всё. Я разрушил свою собственную жизнь из-за непомерной гордыни и эгоизма. И приехал в этот город не за карьерой. Я приехал сюда, чтобы попытаться заново собрать себя по кускам.

София слушала, затаив дыхание. Ветер стих, словно давая им выговориться в образовавшейся оглушительной тишине древнего городища.

— И вы нашли того, кого искали? — тихо, с замиранием сердца спросила она.

— Нахожу, — Ал повернул голову, и его фиалковые глаза, сейчас абсолютно темные и честные, встретились с ее взглядом. — В разговорах с дядей Яшей. В операционной. И сейчас… глядя на вас. Я не ищу сближения ради галочки или столичной скуки. Я просто хочу, чтобы вы знали: здесь, на этой башне, перед вами стоит честный человек. Возможно, впервые за много лет.

София молчала долго, вслушиваясь в плеск воды внизу и ровный стук собственного сердца. А затем она сделала то, чего Змий совершенно не ожидал. Девушка чуть склонила голову и медленно, с невероятной, щемящей нежностью прижалась щекой к его широкой ладони.

Это было мимолетное, почти невесомое движение, но оно ударило по нервным окончаниям сильнее разряда дефибриллятора. В этом жесте было абсолютное, безусловное принятие его темной стороны.

— Идемте, Ал, — она мягко отстранилась, поправляя его шарф на своей шеи, и ее губы тронула теплая, искренняя улыбка. — Становится действительно холодно.

Они спускались по извилистой тропинке плечом к плечу. Густые сумерки уже укутали заросшие склоны. Внезапно, в плотных, колючих зарослях дикого малинника у самой тропы раздался тонкий, надрывный писк. Почти плач.

Соня замерла, испуганно прижав руку к груди.

— Ал, слышите? Там кто-то есть.

Взгляд Змиенко мгновенно сфокусировался — сработал стальной инстинкт спасателя. Хирург шагнул с тропинки прямо в сырую траву, мягко, но уверенно раздвигая колючие ветви малины длинными пальцами.

В самом центре куста, запутавшись в прошлогодней жесткой листве, дрожал крохотный, отчаянно скулящий комок. Это был щенок — беспородный, ушастый, с шерсткой цвета грязного речного песка. Малыш продрог до костей и безнадежно уткнулся мокрым носом в холодную землю.

— Господи, бедняга… — ахнула София, опускаясь на колени прямо в сырую землю рядом с мужчиной. — Совсем один. Выбросили…

Альфонсо действовал профессионально и бережно. Точными движениями он освободил щенка из плена сухих веток. Малыш даже не пытался вырываться — только зажмурился и слабо ткнулся в теплую, надежную ладонь хирурга. В фиалковых глазах Ала промелькнул ледяной гнев на людскую жестокость, но он тут же сменился абсолютно деловой, медицинской заботой.

Блондин расстегнул ворот своего пальто и, не раздумывая, сунул грязного, дрожащего найденыша за пазуху, прямо на теплый кашемировый свитер. Щенок пискнул и мгновенно затих, прижавшись к источнику тепла и ровному стуку человеческого сердца.

— Мы же не оставим его? — Соня смотрела на Змия с такой отчаянной мольбой, что у доктора не дрогнул ни один мускул. Он и так всё решил.

— Оставим? — Ал мягко, по-доброму усмехнулся, придерживая шевелящийся под пальто бугорок локтем. — Дядя Яша жаловался, что во дворе не хватает толкового сторожа. А этот, судя по ушам и характеру, вырастет в серьезного парня.

Девушка лучисто, невероятно счастливо улыбнулась. В этот момент, с растрепанными волосами и испачканными в земле коленками, она казалась Альфонсо самым прекрасным человеком во всей вселенной. Соня порывисто шагнула к нему, обняв за свободную руку и прижавшись лбом к его плечу.

— Как мы его назовем? — спросила она, когда они вышли на освещенную фонарями улицу.

— Бранко Бровкович, — совершенно серьезно, бархатисто отозвался хирург. — За выдающиеся надбровные дуги и суровый взгляд. Идемте, Софья. Нашему новому пациенту срочно требуется миска теплого молока и интенсивная терапия.

Они шли по вечернему городу, чувствуя, как в груди разливается абсолютное, звенящее счастье, а под пальто Змия тихо сопела спасенная, крошечная жизнь.

Глубокая, бархатная ночь окутала Псков плотным, непроницаемым одеялом. В бревенчатом доме Якова Сергеевича стояла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков на кухне и тихим, доверчивым сопением Бранко Бровковича, устроившегося на старом ватнике у растопленной печи.

Эту безмятежность разорвал резкий, пронзительный трезвон черного карболитового телефона в коридоре. Звук ударил по оголенным нервам, как щелчок пастушьего хлыста.

Альфонсо распахнул глаза за долю секунды до второй трели. Никакой сонной одури или растерянности. Многолетняя, въевшаяся в подкорку выучка экстренного хирурга сработала безотказно. Ал откинул байковое одеяло, босыми ногами коснулся ледяных досок пола и в два широких шага пересек полутемную комнату.

— Змиенко слушает, — голос хирурга прозвучал низко, с хрипотцой, но абсолютно ровно.

— Альфонсо Исаевич, беда, — на том конце провода срывалась на панический шепот дежурная медсестра. — Страшная авария на Ленинградском шоссе. Рейсовый автобус и груженый лесовоз. Скорые везут тяжелых. Нина Васильевна велела немедленно звонить вам. Множественные сочетанные травмы, Кац уже разворачивает наркоз, но мы категорически не справляемся.

— Буду через десять минут, — рублеными, металлическими фразами бросил Змий. — Готовьте обе операционные. Запас крови из холодильника достать максимальный.

Врач бросил тяжелую трубку на рычаги. Лицо мужчины в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь заиндевевшее окно, неуловимо заострилось. Челюсти жестко сжались, а фиалковые глаза потемнели, превратившись в два куска холодного, непроницаемого льда. Романтическая пелена вечера слетела мгновенно. Перед лицом надвигающейся мясорубки не было места сантиментам — осталась только чистая физиология и механика спасения.

Хлопнула тяжелая входная дверь. Ночной воздух обжег легкие влажной, колючей стужей. Мотор старой «Победы» басовито, с натугой рыкнул, разрезая желтыми фарами густую тьму двора.

Операционная номер один напоминала преисподнюю, залитую ярким, беспощадным светом бестеневых ламп. Воздух казался густым, почти осязаемым от тяжелого, железистого запаха свежей крови, спирта и тошнотворно-сладкого эфира. Звон сбрасываемых в эмалированный таз инструментов сливался с напряженным, свистящим дыханием хирургической бригады.

На столе лежал молодой водитель лесовоза. Его жизнь утекала в подставленные лотки катастрофически быстро.

— Систолическое шестьдесят и стремительно ползет вниз, — мрачно доложил Кац, вручную, с остервенением качая резиновую грушу тонометра. Кудрявые волосы анестезиолога намокли от пота, прилипнув к бледному лбу. — Ал, донорская кровь не успевает восполнять потерю. Мы его теряем.

Хирург стоял над вскрытой брюшной полостью, погрузив руки в алую, пульсирующую бездну. Обширный разрыв правой доли печени. Ткани превратились в кровавое месиво. Счет шел на удары сердца.

Взгляд Змиенко оставался пугающе спокойным. Он понимал, что стандартное ушивание здесь не сработает — пациент умрет от кровопотери раньше, чем ляжет первый стежок.

— Нина Васильевна, турникет. Мягкий кишечный жом, быстро! — скомандовал доктор, уверенно нащупывая в скользкой ране печеночно-двенадцатиперстную связку.

Старшая медсестра вложила вороненый инструмент в его ладонь быстрее, чем он успел закончить фразу. Ал пошел на радикальный, рискованный прием — полностью пережал магистральный кровоток к печени. Кровотечение мгновенно, словно по щелчку тумблера, остановилось. У него появилось ровно пятнадцать минут искусственной ишемии на ювелирную реконструкцию развороченного органа, иначе начнется необратимый некроз.

— Атравматику. Кетгут, — бархатистый голос звучал глухо, как из-под земли, но невероятно ровно.

Сильные кисти врача замелькали над операционным полем. Хирург шил с феноменальной, машинной скоростью. Ни одного лишнего движения. Каждый вкол иглы был точным, математически выверенным и спасительным. Мужчина работал на грани человеческих возможностей, силой воли удерживая рвущуюся нить чужой жизни.

— Пускаю кровоток, — коротко выдохнул блондин, плавно снимая стальной зажим.

В операционной повисла звенящая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп. Все взгляды устремились на ушитый багровый участок. Сухо. Ни единой капли крови мимо ровного, стягивающего ткани шва. Смертельная пробоина была заделана.

— Давление пошло вверх. Восемьдесят на пятьдесят. Девяносто… — с шумным, хриплым облегчением выдохнул Игорь Олегович, сдвигая на лоб запотевшие очки. — Вытащил. Ал, ты его буквально зубами с того света вырвал.

Доктор тяжело оперся локтями о край стерильного стола, прикрывая воспаленные глаза. Бешеный адреналиновый шторм начал медленно отступать, оставляя после себя чудовищную, свинцовую усталость и тянущую боль в плечевых суставах. Но под его руками теперь ровно и сильно билось спасенное человеческое сердце.

— Ушиваем апоневроз, коллеги, — тихо произнес хирург. — Самая страшная буря позади.

Рассвет над Псковом занимался неохотно, окрашивая небосвод в бледные, жемчужно-серые тона. Воздух был перенасыщен влагой и пах мокрой землей. Больничный двор тонул в густом, молочном предрассветном тумане.

Ал толкнул тяжелую входную дверь. Хирург чувствовал себя абсолютно пустым, выпотрошенным до самого основания. Мышцы мелко, предательски подрагивали, а в кожу намертво въелся запах чужой крови. Врач с трудом заставил себя сделать шаг на влажные каменные ступени крыльца.

Там он замер, не веря собственным глазам.

У массивной колонны, зябко кутаясь в тонкий плащ поверх домашнего платья, стояла София. Девушка явно провела здесь не один час: ее плечи слегка ежились от утренней сырости, а под глазами залегли тени бессонной ночи. В руках она бережно прижимала к груди пузатый металлический термос.

— Соня? — голос Змиенко прозвучал сипло, надорванно. — Как вы…

— Весь город гудит об аварии, — София шагнула навстречу, не сводя с него огромных, полных щемящей тревоги глаз. — Сказали, что все скорые поехали к вам. Я не могла оставаться дома.

Девушка не стала задавать пустых вопросов. Она всё прочитала по его бледному, изможденному лицу и потемневшему фиалковому взгляду. Соня просто подошла вплотную и крепко обняла мужчину, прижимаясь щекой к его груди, прямо поверх мятого, несвежего халата.

Ал судорожно, прерывисто выдохнул. Уверенные руки доктора безвольно опустились на ее хрупкие плечи. Впервые за много лет ему не нужно было казаться железным, непогрешимым гением. Рядом с ней он мог позволить себе просто быть уставшим человеком. Хирург уткнулся лицом в ее темные волосы, жадно вдыхая спасительный аромат жасмина, который наконец-то перебил тяжелый запах операционной.

— Всё хорошо, — тихо шептала София, согревая его своим теплом. — Вы их спасли. Вы дома.

Змий закрыл глаза, полностью отдаваясь этому абсолютному, звенящему покою. Он бросил свой якорь.

Именно в этот момент абсолютной безмятежности, Ал медленно открыл глаза, глядя поверх плеча Софии в густую пелену утреннего тумана.

У чугунных ворот больничного сквера, почти сливаясь с серой мглой, стояла идеально чистая, натертая до неестественного блеска черная «Волга» с московскими номерами. Возле приоткрытой дверцы застыл высокий мужчина в безупречно скроенном сером плаще. Незнакомец не смотрел на больницу. Он неспешно, с подчеркнутым равнодушием прикуривал сигарету, прячая огонек в ладонях, но профессиональный радар Змиенко мгновенно, безошибочно считал знакомую до тошноты пластику оперативника из наружного наблюдения.

В груди хирурга стремительно, обжигающим холодом развернулась сжатая пружина. Ледяная сталь сковала позвоночник.

Комитет его нашел. Иллюзия закончилась. Время, щедро отпущенное Виктором Кридом на передышку, истекло.

Ал еще крепче прижал к себе ничего не подозревающую Софию, не позволив ни единому мускулу на своем лице дрогнуть. Игра возобновилась, и ставки в ней только что взлетели до небес.

Альфонсо медленно, с показной, ласковой неохотой отстранился от Софии. Каждое движение хирурга сейчас контролировалось проснувшимся, холоднокровным оперативным разумом, просчитывающим ситуацию на десять шагов вперед. Мышцы спины одеревенели, но на лице Змия не дрогнул ни один мускул. Он бережно заправил выбившуюся темную прядь за ее ухо, позволив себе на секунду задержать пальцы на ее теплой, пульсирующей жилкой шее.

— Идемте отсюда, Соня. Больничный двор не лучшее место для утренних прогулок, — бархатисто, с мягкой, правдоподобной усталостью в голосе произнес доктор.

Он взял термосы и мягко перехватил ее за локоть, увлекая вниз по каменным ступеням, намеренно укрывая девушку от линии прямой видимости с улицы собственным телом.

Серый человек в плаще у газетного киоска небрежно щелкнул хромированной зажигалкой, прикуривая. Черная «Волга» даже не шелохнулась, сливаясь с густым, молочным туманом, ползущим от реки. Комитет не собирался нападать прямо сейчас. Это была демонстрация. Метка. Они просто показывали, что поводок всё еще на его шее, и теперь он натянут до предела.

Дорога до дома Софии по пустынным, влажным от росы псковским улочкам превратилась для Ала в пытку. Внешне он поддерживал тихую, уютную беседу: слушал ее рассказ о том, как смешно спотыкался на своих неуклюжих лапах Бранко Бровкович, когда она уходила, кивал, мягко улыбался. Но его внутренний радар работал на запредельных мощностях.

Змиенко сканировал каждый темный подъезд, каждое отражение в мокрых витринах закрытых гастрономов. Слух вычленял из утренней тишины шелест шин случайной поливалки, шаги редких дворников, шуршание голубей на карнизах. Хищник, которого он так старательно усыплял запахом жасмина и спасением жизней, проснулся голодным и злым.

— Вы вдруг стали каким-то… напряженным, Ал, — тихо заметила София, когда они остановились у подъезда ее кирпичной пятиэтажки. Девушка пытливо заглянула в его потемневшие фиалковые глаза. — У вас руки ледяные. Вы всё-таки замерзли?

— Обычный откат после адреналина, Софья, — врач безупречно разыграл физиологическую усталость, потирая переносицу. — Шесть часов у стола дают о себе знать. Сейчас доберусь до кровати и провалюсь в кому до самого вечера.

Он наклонился и запечатлел на ее лбу долгий, теплый поцелуй. В этот момент Альфонсо с кристальной, ужасающей ясностью осознал: эта женщина стала его ахиллесовой пятой. Его самым уязвимым местом. Виктор Крид не будет бить по самому Змию — куратор всегда бьет по тем, кто стоит рядом.

— Идите отдыхать, Ал. И погладьте за меня Бранко, — она тепло, доверчиво улыбнулась, скрываясь за тяжелой дверью парадного.

Как только замок щелкнул, мягкая улыбка стерлась с лица хирурга, сменившись ледяным, смертоносным оскалом. Змиенко развернулся. Шаг доктора стал пружинистым, бесшумным. Он больше не был уставшим врачом. Он шел на встречу со своим прошлым.

Туман во дворе дома Якова Сергеевича начал неохотно редеть, цепляясь за ветви старой яблони влажными, серыми клочьями.

Ал толкнул деревянную калитку. Петли, которые он сам смазал машинным маслом всего три дня назад, почему-то издали тихий, металлический скрежет. Взгляд хирурга мгновенно зацепился за микроскопическую деталь: свежая царапина на задвижке. Кто-то заходил во двор. Кто-то, кто умел открывать чужие замки без ключа.

Длинные пальцы Змиенко машинально скользнули в карман плаща, нащупывая тяжелую, холодную связку ключей, зажав ее в кулаке как импровизированный кастет.

На деревянном чурбаке, где Ал каждое утро колол дрова, сидел человек.

Незнакомец был одет в тот самый безупречно скроенный серый плащ из дорогого габардина. Под ним виднелся строгий костюм-тройка, совершенно неуместный в грязном псковском дворе. Человек неспешно, с брезгливой аккуратностью чистил ногти маленьким перочинным ножом. На вид ему было около сорока: неприметное, среднерусское лицо, тусклые русые волосы, абсолютно невыразительные, водянистые глаза. Идеальная внешность для топтуна из Двадцать восьмого отдела.

— Красиво здесь у вас, Альфонсо Исаевич, — голос визитера прозвучал тихо, сухо, без малейших интонаций. Он щелкнул лезвием ножа, пряча его в карман, и плавно, пружинисто поднялся на ноги. — Воздух чистый. Птички поют. А мы-то в Москве всё гадали, куда запропастился наш лучший специалист. Думали, может, в аспирантуру тайком поступил.

Ал остановился в трех шагах от оперативника. Тело хирурга было расслабленным, но эта была расслабленность сжатой стальной пружины, готовой в долю секунды выстрелить сокрушительным ударом в кадык.

— Вы ошиблись адресом, товарищ, — ледяным, ровным тоном ответил Змий. Фиалковые глаза не моргая смотрели в переносицу гостя. — Психиатрическое отделение находится на другом конце города. А двор частный.

Человек в сером тихо, по-канцелярски сухо рассмеялся. Он достал из внутреннего кармана плаща плоскую серебряную портсигарку, извлек сигарету и неторопливо закурил.

— Оставим этот дешевый спектакль для ваших местных пассий и сельских врачей, Змиенко. Вы прекрасно знаете, кто я. А я знаю, на что способны вы, — оперативник выпустил струю дыма прямо в утренний туман. — Никакой агрессии. Я здесь исключительно как курьер. Виктор шлет вам свой самый теплый, искренний привет.

Услышав имя куратора, Альфонсо почувствовал, как внутри всё заледенело.

— Виктор очень внимательно следил за вашими… успехами в хирургии, — гость сделал шаг в сторону, похлопав ладонью по воткнутому в колоду колуну. — Он восхищен. Говорит, отдых в провинции пошел вашим нервам на пользу. Рефлексы восстановились, руки не дрожат. Идеальная форма.

— Ближе к делу, — бархатный голос Ала упал до угрожающего, вибрирующего шепота. — Что ему нужно?

Оперативник сунул руку в карман и извлек оттуда глянцевую черно-белую фотографию. Он аккуратно, двумя пальцами положил снимок на ровный срез соснового полена.

Змиенко скосил глаза. На фотографии, снятой явно телеобъективом из припаркованной машины, была запечатлена София. Девушка стояла у автомата с газировкой, смеясь и слизывая сироп с губ. Тот самый момент. Та самая секунда абсолютного счастья, украденная и задокументированная на фотобумаге Комитета.

Кровь ударила Алу в голову с такой силой, что в ушах зазвенело. Правая рука рефлекторно дернулась вперед, но хирург титаническим усилием воли пригвоздил себя к месту. Нападение на курьера ничего не решит. Оно лишь ускорит казнь.

— Очаровательная особа, — равнодушно констатировал человек в плаще, затаптывая окурок в сырую землю. — Любит стихи, работает в библиотеке. Родственников почти нет. Идеальная мишень для… случайного кирпича с крыши. Или неудачного нападения пьяных хулиганов в темном переулке. Псков — город старый, улицы тут плохо освещены. Всякое бывает.

— Если с ее головы упадет хоть один волос… — Змий шагнул вперед, нависая над оперативником. Пространство вокруг них словно сжалось, потрескивая от статического электричества ярости.

— Никаких угроз, Альфонсо Исаевич, ну что вы, — курьер примирительно поднял ладони, хотя в его водянистых глазах не было ни капли страха. — Виктор категорически против насилия над гражданскими. Он предпочитает конструктивный диалог.

Человек в сером плаще застегнул пуговицу и поправил воротник.

— У вас есть ровно неделя, Змиенко. Закрыть больничные листы, попрощаться с дядей, покормить собаку и сказать библиотекарше, что вас срочно переводят в Москву. В следующую пятницу, в двадцать ноль-ноль, вы садитесь на поезд «Псков-Москва». Билет в СВ на ваше настоящее имя будет ждать в кассе.

Оперативник прошел мимо застывшего, как соляной столб, хирурга. У самой калитки он обернулся:

— Если вы не сядете в этот вагон, Альфонсо Исаевич… Что ж. Тогда нам придется доказать вам, что отпускать прошлое бывает смертельно опасно. До скорой встречи в столице.

Калитка тихо скрипнула и закрылась. Ал остался стоять посреди двора один. Весенний туман рассеялся окончательно, обнажая холодную, безжалостную реальность. Псковская иллюзия была растоптана грязными ботинками Комитета. Чтобы спасти жизнь Софии и Якова Сергеевича, хирургу предстояло добровольно вернуться в ад.