Змий из 70 III

Глава 10

Тысяча девятьсот семьдесят третий год катился к своему экватору, и вместе с ним «Сектор-П» выходил на проектные мощности. Иллюзия мирной, сытой жизни в Пскове продолжала цвести на поверхности, питаясь соками того инфернального производства, которым руководил на нижних ярусах Альфонсо Змиенко.

Проекты Виктора Крида больше не ограничивались простой кибернетизацией калек. Дорожная карта Двадцать восьмого отдела, утвержденная где-то в недосягаемых кабинетах Политбюро, предполагала тотальное переосмысление человеческой биологии. Комитету не нужны были массовые армии клонов — для этого существовали мотострелковые дивизии и танковые клинья. Комитету требовались штучные, ювелирные и абсолютно смертоносные инструменты.

Змий стоял по локоть в крови, реализуя эти проекты.

В изолированном боксе минус шестого яруса Ал руководил протоколом «Покорность» — грубым, физиологическим зомбированием. Хирург вскрывал черепные коробки списанных в расход диссидентов и уголовников, филигранно иссекая лобные доли и вживляя в кору головного мозга платиновые микроэлектроды. Высшая нервная деятельность подавлялась полностью. Оставался лишь рептильный мозг, способный воспринимать короткие радиокоманды: «Идти», «Стоять», «Убить». Эти существа с пустыми, вытекшими глазами не чувствовали боли. Они могли идти на пулеметы с оторванными конечностями, пока их сердце продолжало гнать по венам густую, накачанную амфетаминами кровь.

В соседнем отсеке изучалась гиперрегенерация. Там Ал наблюдал сущий кошмар: ткани, зараженные специальным синтетическим ретровирусом, делились с такой ужасающей скоростью, что подопытные кричали сутками, не в силах вынести боль от непрерывно растущих и ломающихся под собственным давлением костей. Их раны затягивались на глазах, пар шел от развороченного мяса, а температура тел достигала сорока четырех градусов.

Параллельно шла разработка нестандартного оружия — кинетических лезвий из прессованного карбида вольфрама и нейротоксичных пуль, созданных для поражения именно таких, модифицированных целей. Это была закрытая, бутиковая фабрика изощренной смерти.

В один из таких тяжелых, пропахших озоном и жженой костью вечеров, когда смена Альфонсо плавно перетекла в глухую ночь, по интеркому поступил короткий приказ. Виктор Крид ждал его в своем кабинете.

Кабинет куратора находился на минус первом ярусе и представлял собой оазис вызывающей, почти непристойной роскоши среди бетонного минимализма бункера. Толстые ковры, панели из мореного дуба, идеальная звукоизоляция, отсекающая гул вентиляционных турбин.

Когда Змиенко переступил порог, облаченный в свой черный, отяжелевший от стирок хлопковый костюм, Крид сидел в глубоком кожаном кресле. Куратор снял пиджак — редчайший случай, демонстрирующий некое подобие неформальной обстановки. Белоснежная сорочка была расстегнута на одну пуговицу.

На низком столике из карельской березы стояла пузатая бутылка американского бурбона «Maker’s Mark» — трофей из загнивающего капиталистического мира, запечатанный красным сургучом. Рядом тускло поблескивали два тяжелых хрустальных рокса и нечто, накрытое бархатной салфеткой.

— Садись, Ал, — мягко, почти по-домашнему предложил Виктор, указывая на кресло напротив. — Ты сегодня превзошел сам себя. Я читал отчеты по протоколу выживаемости тканей. Восемьдесят процентов восстановления после поражения осколочным зарядом. Гениально.

Альфонсо молча опустился в кресло. Врач вытянул длинные ноги и уставился на бутылку. Внутри него стояла привычная, вязкая пустота.

Крид неспешно сорвал сургуч, налил густую, цвета темного янтаря жидкость в бокалы. По кабинету поплыл сладковатый, тяжелый аромат жженого сахара, кукурузы, ванили и старого дуба. Куратор пододвинул один бокал Змиенко, а свой поднял к свету настольной лампы.

— За эволюцию, Альфонсо, — ровно произнес Виктор и сделал глоток. Бурбон, способный свалить с ног обычного человека, никак не отразился на его бледном лице.

Змий взял бокал и выпил половину залпом. Алкоголь обжег пересохшее горло, но не принес ни тепла, ни забвения. В подземельях «Сектора-П» нервная система хирурга разучилась расслабляться.

— Знаешь, в чем проблема нашего оружия, Ал? — Крид поставил хрусталь на стол и подался вперед, сцепив длинные, ухоженные пальцы. В его блекло-голубых глазах зажегся огонек исследователя. — Оно слишком… человеческое. Мы создаем существ, способных пережить прямое попадание из гранатомета, но вооружаем наших ликвидаторов обычным свинцом и сталью. Это дисбаланс.

Куратор медленным, театральным жестом потянул за край бархатной салфетки, лежащей на столе. Ткань соскользнула, обнажив крупный, тяжелый револьвер с длинным стволом. Это был не табельный Макаров и не Стечкин.

Легендарный «Кольт Миротворец». Single Action Army. Потускневшая вороненая сталь, рукоять из слоновой кости. Оружие невероятной, брутальной убойной силы, способное пробить рельс.

Но взгляд Альфонсо приковал не антикварный револьвер. Рядом с барабаном, на зеленом сукне столика, лежала одна-единственная пуля.

Она была не медной и не свинцовой. Пуля имела странный, матовый темно-серый цвет, словно поглощающий свет лампы. От нее исходило ощущение неестественной, чудовищной плотности. Казалось, этот крошечный кусок металла весит столько же, сколько гиря.

— Советская металлургия способна творить настоящие чудеса, если закрыть ученых в правильном номерном НИИ на Урале, — голос Крида упал до доверительного полушепота. Куратор взял пулю двумя пальцами. — Сплав на основе изотопов осмия и вольфрама. Структура кристаллической решетки стабилизирована в условиях запредельного давления. Рабочее название — адамантий. Глупо, конечно, отдает дешевой западной фантастикой, но физикам виднее.

Виктор положил пулю на стол перед Змиенко. Она стукнула о дерево с глухим, свинцовым, абсолютно мертвым звуком.

— Этот металл не деформируется при ударе, — продолжил куратор. — Он пробивает танковую броню. Он проходит сквозь титановые импланты наших киборгов, как раскаленный нож сквозь масло. Но самое главное… он подавляет клеточную регенерацию. Рана, нанесенная этим сплавом, не закрывается. Она некротизирует. Это абсолютная смерть, Альфонсо. Для любого.

Крид взял «Миротворец». Раздался сухой, звонкий металлический щелчок — куратор откинул дверцу барабана. Он поднял адамантиевую пулю, плавно загнал ее в камору и крутанул барабан. Звук вращающегося цилиндра в идеальной тишине кабинета прозвучал как трещотка палача.

Виктор взвел тяжелый курок. Щелк. Револьвер был готов к бою.

Куратор Двадцать восьмого отдела медленно, рукоятью вперед, положил взведенный, заряженный адамантием «Кольт» на стол. Прямо под правую руку Змиенко. Дистанция — меньше метра. Идеальный выстрел в упор.

— Бери, — спокойно, глядя прямо в фиалковые глаза хирурга, произнес Крид. На его губах играла легкая, исследовательская полуулыбка. — Ты ведь об этом думаешь каждый раз, когда смотришь на меня, Ал? О том, как проломить мне череп или всадить пулю в сердце, чтобы остановить всё это. Я даю тебе инструмент. Абсолютное оружие. Попробуй.

Альфонсо не шелохнулся. Мужчина даже не опустил взгляд на лежащий в дюйме от его пальцев револьвер. Лицо Змиенко оставалось высеченным из камня. Ни один мускул не дрогнул.

Он молчал, потому что в его памяти прямо сейчас, затапливая сознание запахом сгоревшего пороха и свежей крови, всплыли события шестилетней давности. Москва. Подвал на Лубянке.

Тогда у него в руке был табельный ТТ. И он не колебался. Ал помнил, как спустил курок трижды, глядя прямо в эту ухмыляющуюся физиономию. Он помнил, как пули калибра 7.62 разорвали грудную клетку куратора, отбросив того на бетонную стену.

И он помнил то, что последовало за этим.

Виктор Крид не умер. Тело куратора забилось в жутких, конвульсивных спазмах. Костюм пропитался кровью, но прямо на глазах ошарашенного хирурга разорванные ткани начали сходиться. Плоть кипела, источая пар и жар. Организм Крида с омерзительным, чавкающим звуком выдавил смятые пули из грудины, и они со звоном упали на кафельный пол. Спустя сорок секунд куратор уже стоял на ногах. Он смеялся — безумным, клокочущим смехом, выплевывая кровавую пену на блестящие ботинки, пока его пробитые легкие зарастали розовым, свежим мясом.

Альфонсо знал правду. Крид не был человеком. Виктор Крид был первым, нулевым пациентом, самым совершенным монстром этой системы, чья регенерация нарушала законы физики. Стрелять в него из обычного оружия было так же бессмысленно, как пытаться зарезать океан.

Да, сейчас на столе лежал адамантий. Пуля, подавляющая регенерацию. Но Змий не верил в чудеса. Он верил в математику Двадцать восьмого отдела. Если Крид дает тебе заряженный пистолет, значит, в пистолете либо нет бойка, либо за этим столом сидит двойник из тех самых мясных кукол с подавленной волей, а настоящий куратор наблюдает за ним через скрытое зеркало.

Это был тест. Очередная жестокая игра демиурга, проверяющего крепость бархатного ошейника.

Алфонсо Змиенко медленно, не делая резких движений, поднял свой хрустальный рокс. Ледяные фиалковые глаза встретились с блекло-голубыми глазами монстра напротив. Врач сделал большой, ровный глоток обжигающего бурбона, проглатывая вместе с ним свою ярость, свою гордость и свою память.

Он поставил пустой бокал на стол, отодвинув дуло заряженного «Кольта» мизинцем ровно на один дюйм в сторону, чтобы освободить место для хрусталя.

— Налейте еще, Виктор, — абсолютно ровным, глухим голосом произнес Альфонсо, откидываясь на спинку кресла. — Этот американский сироп слишком слаб, чтобы запивать им вашу плохую театральщину. А мне через час нужно вскрывать грудину Третьему Объекту.

Улыбка медленно сошла с лица Крида. Куратор смотрел на своего лучшего хирурга с выражением искреннего, глубокого удовлетворения. Ошейник сидел идеально. Волкодав признал свое полное, безоговорочное поражение. Виктор аккуратно взял револьвер, открыл барабан и вытряхнул матовую, сверхтяжелую пулю себе на ладонь.

— Хороший мальчик, Ал, — негромко произнес куратор, потянувшись за бутылкой. — Очень хороший мальчик.

Мы заложили этот чудовищный факт: Крид бессмертен, и Ал это знает из личного опыта. Это объясняет глубину его смирения лучше любых слов.

Минус шестой ярус «Сектора-П» был местом, куда боялись спускаться даже закаленные оперативники из группы зачистки. Здесь не было привычного для больниц запаха хлорамина или кварца. Воздух в лабораториях протокола «Лазарь» был густым, влажным и тяжелым. Он пах так, словно в закрытом помещении одновременно варили мясной бульон, жгли автомобильные покрышки и распыляли сладковатый, тошнотворный цветочный нектар. Это был запах гиперметаболизма. Запах плоти, которая сходила с ума, делясь с чудовищной, неконтролируемой скоростью.

Альфонсо стоял у массивного, специально спроектированного операционного стола, который больше напоминал пыточный станок средневековой инквизиции. Обычная сталь здесь не годилась. Стол был отлит из тяжелого чугуна и намертво вмурован в бетонный пол.

На нем лежал Объект 14.

То, что когда-то было мужчиной крепкого телосложения, сейчас представляло собой пульсирующую, багрово-сизую биомассу, лишь отдаленно сохраняющую человеческие контуры. Подопытный был пристегнуть не кожаными ремнями — они лопались в первые же часы эксперимента. Объект был зафиксирован широкими титановыми скобами, которые охватывали запястья, лодыжки и грудную клетку, намертво прижимая бьющееся в вечной агонии тело к металлу.

Над столом гудели бестеневые лампы. В их безжалостном свете было видно, как от Объекта 14 поднимается густой, дрожащий пар. Температура тела подопытного держалась на отметке сорок пять градусов. Обычный человеческий белок свернулся бы при таких показателях, мозг бы сварился в черепной коробке, но синтетический ретровирус Крида, внедренный в ДНК этой несчастной твари, переписал сами законы термодинамики.

Клетки Объекта не просто регенерировали. Они находились в состоянии непрерывного, агрессивного деления, сжигая колоссальное количество энергии и выделяя страшный жар.

Альфонсо стоял в полном хирургическом облачении. На нем был тяжелый просвинцованный фартук поверх черного костюма, пластиковый защитный щиток на лице и двойные хирургические перчатки. Даже сквозь этот слой латекса он физически ощущал исходящий от тела жар, словно стоял у открытой мартеновской печи.

Задача на эту смену, спущенная сверху сухим приказом куратора, звучала предельно цинично: «Изучить пределы тканевой компенсации при массивных проникающих ранениях брюшной полости».

В переводе с канцелярского языка Комитета это означало: Ал должен был резать живого человека на куски и фиксировать, как быстро вирус затягивает раны.

— Начинаем протокол, — бархатистый, лишенный малейших человеческих интонаций голос Змиенко глухо прозвучал из-под маски. — Фиксируйте время начала рассечения.

Ассистент — безликая фигура в костюме химзащиты — молча нажал кнопку на массивном советском хронометре.

Ал взял скальпель. В этой лаборатории использовались специальные, утяжеленные лезвия с алмазным напылением, потому что модифицированная кожа Объектов приобрела свойства кевлара.

Хирург с силой, наваливаясь всем весом, провел лезвием по животу подопытного. Из-под скальпеля брызнула густая, почти черная, кипящая кровь, мгновенно заливая фартук Змиенко. Объект 14 выгнулся дугой в своих титановых оковах. Металл жалобно, протяжно заскрежетал. Из-под интубационной трубки, намертво вшитой в трахею, вырвался булькающий, нечеловеческий вой, от которого завибрировали стекла в шкафах с инструментами.

Но самым страшным был не крик. Самым страшным было то, что происходило под руками хирурга.

Альфонсо только успел сделать глубокий, тридцатисантиметровый разрез, вскрывая брюшину, как края раны мгновенно, прямо на глазах, начали покрываться густой, пульсирующей белесой пеной — фибрином, выделяемым в немыслимых концентрациях. Плоть ожила. Она шевелилась, как клубок багровых змей. Мышечные волокна с влажным, чавкающим звуком потянулись друг к другу, пытаясь стянуть края разреза.

— Ретрактор Госсе! Быстро! — рявкнул Ал, не отрывая взгляда от раны.

Ему в руки вложили тяжелый стальной ранорасширитель. Змий с силой вогнал холодный металл в кипящую рану и развел бранши в стороны, фиксируя их стопорным винтом. Груда воспаленных, увеличенных втрое внутренних органов вывалилась наружу.

И тут же начался ад.

Организм Объекта воспринял стальной инструмент не как препятствие, а как инородное тело, которое нужно либо отторгнуть, либо… поглотить.

Края разреза, изрыгая густую кровь и сукровицу, начали агрессивно нарастать прямо поверх стальных дуг ретрактора. Мясо ползло по металлу. Клетки делились так быстро, что Ал невооруженным глазом видел, как образуется молодая, бледно-розовая грануляционная ткань, которая тут же темнела, грубела и покрывалась плотной коркой. Сквозь двойные перчатки хирург чувствовал, как расширитель нагревается от контакта с этой адской топкой.

— Отсос на максимум! — Ал схватил трубку аспиратора, погружая ее в брюшную полость. — Он поглощает инструмент. Мне нужен электрокоагулятор, мощность на тысячу ватт!

Врач работал на пределе человеческих рефлексов. Он выжигал нарастающую плоть разрядами тока, воздух наполнился удушливым сизым дымом горелого мяса. Змиенко приходилось буквально отвоевывать каждый миллиметр обзора у тела, которое отказывалось умирать.

Он взял тяжелые хирургические ножницы и отсек часть гипертрофированной доли печени. Кусок мяса шлепнулся в металлический таз. Ал перевел взгляд обратно на орган. На месте среза кровь уже свернулась в плотный сгусток, а из-под него, прямо на глазах, начали прорастать новые, полупрозрачные капилляры, выстраивая утраченную ткань заново.

Альфонсо смотрел на этот хтонический ужас, и его гениальный, аналитический мозг, выдрессированный годами академической науки и пыточных подвалов, работал с холодной, ледяной ясностью.

Он резал не ради садистского удовольствия Виктора Крида. Он проводил собственное, глубоко засекреченное расследование.

Глядя на то, как плоть с чавканьем пожирает сталь, Ал видел перед собой не Объекта 14. Он видел Виктора Крида, выплевывающего пули из пробитой груди в московском подвале. Куратор был заражен тем же самым, но гораздо более совершенным, стабильным штаммом этого ретровируса.

«Адамантиевая пуля», — мысленно произнес Змий, выжигая очередной наплыв дикой плоти током. — «Металл, подавляющий клеточную регенерацию. Крид показал мне физическое оружие. Но любая биологическая система имеет предел прочности. Закон сохранения энергии нельзя отменить даже приказом Политбюро».

Хирург наблюдал. Изучал. Запоминал.

Он видел, что этот гиперметаболизм требует немыслимого количества глюкозы, кислорода и строительных белков. Тело Объекта пожирало само себя, чтобы закрыть раны. Мышцы конечностей подопытного прямо сейчас иссыхали, истончались, превращаясь в пергамент — организм выкачивал из них все ресурсы, чтобы бросить их на восстановление жизненно важных органов брюшной полости.

Регенерация не была магией. Она была чудовищно прожорливым химическим процессом.

Если нанести Криду повреждения, превышающие его биологический резерв… Если заставить его клетки делиться так быстро, что они начнут ошибаться, превращаясь в злокачественные, неконтролируемые опухоли… Бессмертие можно обратить в смертельный, пожирающий сам себя рак. Нужно лишь найти катализатор. Биологическую команду, которая отключит ограничители в идеальном теле куратора и заставит его сгореть заживо от собственного метаболизма.

Альфонсо Змиенко, покорно надевший бархатный ошейник ради безопасности Софии, не собирался поднимать восстание. Восстание — это шум. Это кровь близких. Ал собирался разработать яд. Идеальный, молекулярный яд для бога.

Внезапно кардиомонитор, монотонно пикавший всё это время, взорвался сплошным, пронзительным воем.

Ал мгновенно перевел взгляд на тело. Предел был достигнут. Регенеративная система Объекта 14 пошла вразнос, потеряв контрольные механизмы.

Огромные, багровые опухоли начали стремительно, со скоростью роста грибов после дождя, вспухать по всему телу подопытного. Лицо мужчины исказилось, превращаясь в бесформенный ком пульсирующего мяса, поглотивший глаза и нос. Грудная клетка хрустнула — разросшиеся внутри легкие и сердце разорвали ребра изнутри. Плоть кипела, источая зловонный, удушливый пар. Металл ретрактора в животе с отвратительным хрустом был окончательно поглощен слившимися краями раны.

Организм убивал сам себя своей же жизненной силой.

— Капельный раствор сулемы и цианида! Третий контур, полная подача! — рявкнул Змиенко, отступая от стола. — Протокол «Утилизация»!

Ассистент рванул рубильник на пульте. По толстым пластиковым трубкам, вшитым в бедренные вены Объекта, ударила ударная доза тяжелейших клеточных ядов — единственного средства, способного остановить этот регенеративный взрыв.

Спустя минуту конвульсии прекратились. Бесформенный, дымящийся кусок биомассы, намертво скованный титаном, замер. Температура начала медленно падать. Писк монитора перешел в ровную, прямую, мертвую линию.

Альфонсо стянул с головы защитный щиток. По его бледному лицу катился тяжелый, холодный пот. Дыхание было прерывистым. Врач смотрел на дымящиеся останки, и в его потемневших фиалковых глазах не было ни ужаса, ни отвращения. В них горел холодный, расчетливый свет ученого, который только что нашел первую, крошечную трещину в фундаменте неприступной крепости.

Крида нельзя убить свинцом. Крида нельзя зарезать скальпелем.

Но Крида можно заставить сгнить заживо, если подобрать правильный генетический ключ.

Змий стянул окровавленные двойные перчатки, бросил их в металлический таз и развернулся к выходу из операционной. До конца смены оставалось еще пять часов, а в соседнем боксе своей очереди ждал Объект 15. Дорожная карта Генезиса требовала бесперебойной работы, и Альфонсо был готов выполнить план досрочно. Ради науки. Ради Софии. И ради того дня, когда он сможет предложить Виктору Криду бокал бурбона, в котором будет растворена идеальная, невидимая биологическая пуля.

Минус седьмой ярус «Сектора-П» разительно отличался от залитых кровью и потом операционных блоков. Здесь, в лаборатории прикладной биомеханики и вооружений, не было ни стонов, ни бьющихся в агонии подопытных, ни тошнотворного запаха разорванной плоти. Это было царство абсолютного, ледяного рацио, где правила бал суровая советская инженерная мысль, намертво спаянная с извращенным, гениальным биологическим расчетом.

Воздух в помещении оставался сухим и вымороженным. Пространство пахло оружейной смазкой, озоном от работающих осциллографов, канифолью и едким, режущим обоняние химическим духом растворителей. Вдоль бетонных стен, обшитых звукопоглощающими перфорированными панелями, тянулись бесконечные ряды массивных верстаков с токарными и фрезерными станками высочайшего класса точности. В самом центре зала, под слепящим светом промышленных ламп-пантографов, располагался тяжелый чертежный стол из мореного дуба.

Фигура Альфонсо замерла над развернутым ватманом. Поверх темной водолазки топорщился плотный брезентовый фартук, а переносицу сдавливали тяжелые защитные очки с боковыми шторками.

Комитету Двадцать восьмого отдела не требовалась атомная бомба. Массовое уничтожение оставалось уделом прямолинейных генералов из Министерства обороны, мыслящих категориями танковых клиньев и выжженных радиоактивных пустынь. Ведомству Виктора Крида был необходим хирургический скальпель — точечное, не оставляющее следов, абсолютно летальное оружие для ликвидаторов, вынужденных сталкиваться с существами, способными пережить автоматную очередь в упор.

Создание этой эстетики изощренной смерти легло на плечи лучшего врача Отдела.

Пальцы хирурга привычно сомкнулись на холодном металле тяжелого латунного штангенциркуля. Изящным, математически выверенным движением губки инструмента замерили диаметр выточенной из карбида вольфрама гильзы. Ровно девять миллиметров. Стандартный калибр, идеально подходящий для модифицированных пистолетов Макарова с интегрированными глушителями, стоящих на вооружении топтунов.

Однако содержимое этой гильзы не имело ничего общего с привычным свинцом.

Короткий путь до герметичного вытяжного шкафа сопровождался гулким эхом шагов по бетону. За толстым свинцовым стеклом, в специальных фторопластовых держателях, покоились плоды многодневных бессонных расчетов — осколочно-ферментативные боеприпасы, получившие в документации рабочее название «Некроз».

Обычная пуля убивает за счет гидродинамического удара и последующей кровопотери. Но для химер с минус четвертого яруса потеря крови являлась лишь временным дискомфортом. Спазмирование сосудов происходило за доли секунды, а гиперметаболизм мгновенно запускал синтез новых тканей. Смерть такого монстра требовала разрушения самой фундаментальной основы его клеток.

Змиенко спроектировал этот снаряд как микроскопический, безотказный шприц.

Оболочка отливалась из хрупкого, ломкого карболита, армированного медной сеткой для сохранения баллистических свойств в полете. Внутри же, в крошечной стеклянной капсуле, скрывался бинарный состав. Первая фаза представляла собой мощнейший антикоагулянт, полностью блокирующий свертываемость крови. Вторая фаза содержала тот самый чудовищный, доведенный до критической мутации ретровирус из лабораторий протокола «Лазарь», но генетически «вывернутый наизнанку». Если оригинал заставлял клетки делиться, то новый штамм провоцировал их стремительное, лавинообразное самоуничтожение, запуская процесс мгновенного, жидкого гниения.

Облачившись в плотные резиновые перчатки, врач извлек один патрон из держателя. Тяжесть концентрированной смерти легла в раскрытую ладонь.

Взгляд фиалковых глаз переместился на бронированную испытательную камеру, занимавшую дальнюю часть лаборатории. За тройным слоем бронестекла, на стальном поддоне, лежал кусок живой, пульсирующей биомассы — фрагмент мышечной ткани Объекта 14, щедро снабжаемый подогретым питательным раствором через систему пластиковых трубок. Ткань непрерывно сокращалась, демонстрируя пугающие чудеса жизнестойкости.

Смертоносный цилиндр скользнул в казенник специального баллистического ствола, намертво зажатого в тяжелых чугунных тисках. В закрытых помещениях лаборатории порох не использовался — выстрел производился за счет сжатого под колоссальным давлением азота.

Подойдя к пульту управления, скрытому за прозрачным пластиковым щитком, хирург проверил показатели.

— Давление в контуре — сто двадцать атмосфер. Цель зафиксирована, — сухая, механическая констатация факта растворилась в пустоте зала. В этой лаборатории присутствие ассистентов категорически исключалось. Чужое дыхание лишь нарушало стерильность мысли.

Пластиковый щиток откинулся со звонким щелчком, уступая путь пальцу, с силой вдавившему красную карболитовую кнопку.

Раздался хлесткий, сухой хлопок, похожий на звук лопнувшей гигантской струны. Свинцовое стекло испытательной камеры едва заметно завибрировало.

Лицо Змиенко мгновенно оказалось у окуляра мощного бинокулярного микроскопа, объектив которого был сфокусирован на биомассе.

Карболит пробил кусок мяса насквозь, разрушившись внутри от гидродинамического удара. Стеклянная капсула лопнула, высвобождая содержимое. На какую-то долю секунды визуальных изменений не последовало. Пульсирующая ткань продолжала сокращаться, выделяя густой, белесый фибрин в попытке затянуть крошечное входное отверстие.

А затем начался абсолютный, хтонический распад.

Вокруг пулевого канала мясо стремительно почернело. Эта чернота, подобно капле едких чернил в стакане воды, начала расползаться во все стороны с пугающей, неестественной скоростью. Клетки не просто умирали — клеточные мембраны лопались, растворяя сами себя. Густая, упругая мышечная ткань прямо под объективом микроскопа превращалась в смердящую, черную, пузырящуюся жижу. Сквозь толстое стекло камеры не проникали звуки, но спинной мозг врача безошибочно фиксировал беззвучный вопль распадающейся органики.

Спустя четырнадцать секунд от трехкилограммового куска неубиваемой плоти осталась лишь лужа едкой, дымящейся черной слизи, с шипением проедающей краску на стальном поддоне.

Никакая регенерация, никакой гиперметаболизм не способны были справиться с подобным поражением. «Некроз» пожирал саму концепцию биологической жизни.

Змиенко медленно отстранился от окуляра. Защитные очки со стуком легли на столешницу, а уставшие, покрасневшие глаза скрылись за ладонями, растирающими переносицу. В груди творца разгорался холодный, математический триумф.

Требования Комитета были выполнены. Идеальное средство ликвидации беглых химер существовало.

Однако сейчас, стоя перед лужей растворенной плоти, мысли Альфонсо были бесконечно далеки от вопросов безопасности секретных периметров Двадцать восьмого отдела. Взгляд неотрывно изучал дымящуюся слизь, а в голове, с неумолимой четкостью работающего метронома, отсчитывал ритм один-единственный вопрос: способен ли этот яд сожрать Виктора Крида? Куратор кичился адамантиевой пулей. Грубым, тяжеловесным куском металла. Мышление Крида ограничивалось категориями кинетической энергии и физической пробиваемости. Разум гениального хирурга оперировал иными величинами — биохимическими реакциями и проницаемостью мембран.

Раз в венах куратора течет кровь, раз его ткани подчиняются базовым законам органической химии — значит, «Некроз» сработает. Вирусу совершенно незачем пробивать гипотетические титановые импланты или дробить сверхпрочные кости. Достаточно попасть в кровеносную систему. Хватит одной микроскопической царапины. Одного пореза.

На соседнем верстаке, в открытом бархатном футляре, ждал своего часа второй плод извращенной инженерной мысли — кинетический резак.

Внешне инструмент представлял собой обычный, хотя и пугающе изящный хирургический скальпель-стилет. Лезвие длиной в пятнадцать сантиметров было выковано из того же карбида вольфрама и покрыто матовым, поглощающим блики напылением.

Но истинное предназначение оружия скрывалось в деталях.

Внутри тяжелой, рифленой рукояти находился миниатюрный, работающий на сжатом углекислом газе пневматический поршень, соединенный с герметичной ампулой. Вдоль режущей кромки лезвия, неразличимый невооруженным глазом, тянулся тончайший капиллярный канал.

Стилет лег в ладонь, радуя безупречным балансом. Смерть, весящая ровно сто восемьдесят граммов.

Стоило вонзить это лезвие в тело жертвы и нажать на скрытую в рукояти гашетку, как пневматика мгновенно впрыскивала содержимое ампулы прямо в кровоток, обходя кожный покров и любую мышечную броню. Если заправить эту емкость «Некрозом»…

Пальцы до побеления костяшек сжали вороненую рукоять. Острие мелкой дрожью отозвалось в воздухе.

Память услужливо подбросила картину недавней встречи в кабинете на минус первом ярусе. Запах дорогого бурбона. Тяжелый «Кольт Миротворец», небрежно брошенный на стол. Снисходительная, всезнающая улыбка Виктора Крида, абсолютно уверенного в своей божественной неуязвимости. Куратор играл в кошки-мышки, предлагая сломленной жертве укусить стальной капкан.

Но мышь оказалась пропитана смертельным ядом.

Альфонсо Змиенко, придавленный обстоятельствами, покорно надевший бархатный ошейник ради иллюзии безопасности, прямо сейчас, в звенящей тишине оружейной лаборатории, выковал ключ от собственной клетки.

Никаких бессмысленных бунтов. Никаких попыток к бегству. Только методичная, ледяная скрупулезность академика, дорабатывающего свой главный труд. Яд в ампуле станет абсолютно нестабильным, неостановимым процессом.

Этот стилет превратится в невидимую тень. Скрытый клинок будет присутствовать на каждой встрече, на каждом докладе, при каждой выпитой рюмке американского пойла в кабинете куратора. Оставалось лишь ждать. Месяц, год, десять лет — не имеет значения. Обязательно наступит тот единственный, математически безупречный момент, когда внимание Крида рассеется, когда сверхчеловеческие рефлексы дадут сбой хотя бы на миллисекунду.

И тогда острие безошибочно найдет сонную артерию, а короткое нажатие на гашетку впрыснет в бессмертное тело абсолютный, жидкий распад.

Кинетический резак с почти религиозным трепетом вернулся в углубление бархатного футляра. Крышка захлопнулась. На тонких губах врача, впервые за долгие месяцы, проступила слабая, холодная, но кристально искренняя улыбка.

Стокгольмский синдром отступил, растворенный опьяняющим пониманием обретенной власти. Иллюзия рая в Пскове продолжит свое существование, но теперь цена этого рая известна. И однажды Виктор Крид расплатится сполна, превратившись в лужу дымящейся, черной слизи на собственном дорогом паркете.

Подъем на поверхность всегда сопровождался мучительной физиологической перестройкой. Тяжелая клеть грузового лифта с утробным, скрежещущим гулом ползла вверх, унося создателя смертоносного яда прочь от бетонных недр минус седьмого яруса. Барабанные перепонки болезненно щелкали от перепада давления. В санитарном шлюзе ледяные струи дезактивирующего душа безжалостно били по плечам, смывая едкий запах канифоли, оружейной смазки и витающий в подсознании смрад растворенной плоти.

Химический растворитель жег кожу, стирая любые биологические маркеры бункера. Завершающим аккордом стал привычный хвойный лосьон, маскирующий стерильную пустоту запахом обычного советского гражданина.

Псков встретил хирурга колючей, графитовой хмарью раннего утра. Морозный воздух обжег легкие, выбивая из груди облако густого белого пара. Ботинки тяжело, с сухим хрустом сминали смерзшийся наст. Дорога до квартиры на четвертом этаже прошла в глухом, отрешенном оцепенении, где каждый шаг отмерял расстояние между царством неумирающих монстров и хрупким миром живых людей.

Ключ плавно, почти бесшумно провернулся в смазанной скважине. Тяжелая, обитая дерматином дверь отсекла стылый подъездной сквозняк.

Внутри царил теплый, обволакивающий полумрак и тонкий, до боли знакомый аромат жасмина, смешанный с запахом старых библиотечных книг. В спальне горел мягкий желтый свет бра.

София сидела перед трюмо, одетая в легкую шелковую сорочку. Девушка расчесывала густые, темные волосы. Гребень с тихим, размеренным шуршанием скользил по прядям. Услышав звук закрывшейся двери, Соня обернулась. В коньячных глазах вспыхнула тихая, безусловная радость. Отложив расческу, она поднялась навстречу, плавно ступая босыми ногами по шерстяному ковру.

Теплые, узкие ладони легли на холодные лацканы драпового пальто. Девушка прижалась щекой к груди мужчины, вдыхая морозную свежесть ткани.

— Вы сегодня совсем ледяной, Альфонсо Исаевич, — голос прозвучал низко, с мягкой, обволакивающей нежностью. Тонкие пальцы скользнули вверх, касаясь замерзших скул. — Идемте. Я согрею чайник.

Взгляд фиалковых глаз замер на ее лице. Разум гениального анатома, только что покинувший лабораторию изощренной смерти, помимо воли начал безжалостную, страшную в своей откровенности деконструкцию.

Под тончайшей, почти прозрачной кожей на шее Софии мерно, беззащитно билась сонная артерия. Кровь, послушная законам обычной человеческой физиологии, бежала по сосудам, не защищенным ни гипертрофированными мышцами, ни титановыми пластинами, ни мутировавшим ретровирусом. Ключицы казались выточенными из ломкого, драгоценного фарфора. Грудная клетка вздымалась плавно, скрывая под тонкими ребрами уязвимое, обыкновенное сердце.

Она была соткана из хрусталя. Абсолютно, смертельно хрупкая биомеханическая система, лишенная малейшего запаса прочности.

Память мгновенно, с садистской точностью, подбросила образ из кабинета на минус первом ярусе. Тяжелый вороненый барабан «Кольта Миротворца». Глухой, свинцовый стук адамантиевой пули о дерево стола. Матовый, сверхплотный кусок металла, способный пробить танковую броню.

Что сделает один грамм этого сплава с тонкой сеткой капилляров? Что сделает обычный свинец, выпущенный из табельного пистолета оперативника Двадцать восьмого отдела, с этой фарфоровой шеей?

Впервые за долгое время иллюзия безопасности, любовно выстроенная Виктором Кридом и добровольно принятая сломленным разумом, дала глубокую, зияющую трещину. Бархатный ошейник внезапно сомкнулся на горле удушливой удавкой.

Бессмертный демиург, чья плоть способна выплевывать пули и заращивать пробитые легкие за сорок секунд, играл человеческими жизнями с позиций абсолютной неуязвимости. Для куратора смерть была лишь абстрактным понятием, досадным сбоем в расчетах. Крид обеспечивал сытость и покой в этой квартире ровно до тех пор, пока это было математически целесообразно. Как только переменные изменятся, как только лучший скальпель Отдела допустит ошибку или проявит неповиновение — этот уютный мирок будет уничтожен по щелчку пальцев. И никакая покорность не спасет хрустальную вазу от удара стального молота.

Договор с дьяволом подразумевает гарантии. Но какие могут быть гарантии, если дьявола невозможно убить?

Жесткие, сильные руки легли на хрупкие плечи Софии. Прикосновение было бережным, почти благоговейным, скрывающим бушующую внутри ледяную бурю. Взгляд скользнул по ее распахнутым, доверчивым глазам.

— Не нужно чая, Софья, — бархатный шепот растворился в тишине спальни.

Пальцы зарылись в темный шелк волос, привлекая женщину ближе. Поцелуй оказался отчаянным, глубоким, впитывающим вкус ее дыхания, словно глоток кислорода перед долгим погружением на дно океана. В этом жесте не было былой покорности. Это была клятва собственника, осознавшего, что истинная безопасность требует не смирения, а тотального, безоговорочного уничтожения угрозы.

Дыхание сбилось. Отстранившись, мужчина посмотрел на свое отражение в темном стекле окна.

Там, в глубине лаборатории на минус седьмом ярусе, в неприметном бархатном футляре лежал пневматический стилет. Крошечная ампула, заполненная черным, пожирающим материю некрозом. Формула распада, способная обойти любую регенерацию, превратить бессмертную плоть в дымящуюся лужу органической слизи.

Адамантий подавляет деление клеток. Биохимический яд разрушает сами мембраны. Металл против вируса. Уверенность бога против холодного расчета палача.

Пальцы, привыкшие ювелирно сшивать разорванные артерии, медленно сжались в кулаки. Больше никаких иллюзий. Никакой благодарности за импортное оборудование в больнице и дефицитные мандарины на столе. Псковский рай останется нетронутым, но фундамент этого рая придется залить кислотой.

Виктор Крид совершил лишь одну, но фатальную ошибку. Подарив своему лучшему хирургу абсолютную власть над смертью в лабораториях, куратор забыл, что этот скальпель может повернуться против руки, которая его держит.

Пневматический резак будет собран и отлажен до микронной точности. Он займет свое место во внутреннем кармане пиджака, прямо у сердца, став невидимым, неотлучным спутником. И наступит день, когда бессмертный куратор, упиваясь собственной неуязвимостью за бокалом коллекционного бурбона, откроет сонную артерию для смертельного удара.

Хрусталь должен быть защищен. И если для этого потребуется растворить в кислоте целую подземную империю — рука гениального механика не дрогнет.

Интерлюдия: Пепел, лед и адамантий

Мягкий, янтарный свет настольной лампы выхватывал из полумрака кабинета два хрустальных рокса, на дне которых плескался тяжелый американский бурбон. Альфонсо Змиенко сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув длинные ноги, и хранил ледяное, непроницаемое молчание. Взгляд фиалковых глаз хирурга был прикован к массивному, вороненому револьверу «Кольт Миротворец» и одной-единственной матовой пуле из сверхплотного адамантия, лежащей на зеленом сукне стола.

Виктор Крид сделал медленный глоток. Куратор смотрел на своего лучшего врача не с привычным высокомерием хозяина, а с тяжелой, бесконечно древней усталостью. Маска сухого партийного технократа дала трещину, сквозь которую повеяло холодом тысячелетий.

— Ты думаешь, я упиваюсь этой властью, Ал? — голос Крида прозвучал необычно тихо, лишенный металлических, командных ноток. Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь бетонные перекрытия звездное небо. — Думаешь, мне нужен этот Комитет, эти мутанты в колбах, этот перестроенный Псков? Власть — это песок, Альфонсо. Я держал в руках столько песка, что из него можно было бы сложить новую планету. И всё это неизменно утекало сквозь пальцы.

Крид перевел блекло-голубые глаза на Змиенко.

— Я построил этот бункер не для того, чтобы выиграть ядерную войну у Запада. Я построил эту скотобойню для тебя. Чтобы твой гений, не скованный моралью, нашел то, что ищу я. Способ сдохнуть окончательно.

Алфонсо не шелохнулся. Пальцы хирурга лишь чуть крепче сжали граненый хрусталь. Он помнил подвал на Лубянке. Помнил, как всадил в грудь этого человека три пули из ТТ, и как разорванная плоть с чавканьем выплюнула свинец, зарастив раны за сорок секунд под безумный смех куратора.

— Ты знаешь, что такое бессмертие, Ал? Это не дар. Это абсолютная, математическая изоляция, — Крид усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить реку. — Вы, люди, живете так ярко, потому что боитесь конца. А я… я забыл свое настоящее имя. Три тысячи лет? Пять тысяч? Я сбился со счета еще до того, как придумали современный календарь. Я помню только запах северного моря, кровь на снегу и одноглазого ублюдка, который решил, что вечная жизнь в меняющемся мире — это идеальное наказание за мою гордыню. Проклятие Одина. Звучит как дешевая сказка, верно? Но эта сказка каждое утро заставляет меня просыпаться в теле, которое отказывается гнить.

Виктор подался вперед, положив узкие, бледные ладони на стол рядом с адамантиевой пулей.

— Я устал, Альфонсо. Я чудовищно устал. Я видел, как рождаются и умирают империи, как меняются боги и технологии, но финал всегда один — тлен. Всё гниет, кроме меня. Поэтому я ищу идеальный скальпель. Создай для меня яд. Создай для меня вирус. Возьми эту адамантиевую пулю, если думаешь, что она сработает. Убей меня, если сможешь. Я благословлю твою руку.

Змиенко смотрел в пустые, выжженные глаза существа напротив. Хирург не произнес ни слова. Он просто поднес бокал к губам, сделал глоток бурбона и отвернулся к окну, за которым сиял иллюзорными огнями выстроенный для него рай. Никаких обещаний. Никаких угроз. Только холодное, молчаливое принятие заказа на самое важное убийство в истории человечества.

Когда за Альфонсо бесшумно закрылась массивная дверь кабинета, Крид остался один.

Тишина обрушилась на него тяжелым свинцовым куполом. Виктор подошел к окну, заложив руки за спину. Город спал, убаюканный той абсолютной безопасностью, которую бессмертный обеспечил ему ради одного-единственного врача.

Крид прикрыл глаза. В памяти, не знающей милосердия забвения, вспыхивали и гасли мириады картин. Он заговорил. Голос звучал низко, бархатисто, рождая в воздухе рубленые, тяжеловесные фразы на идеальной, мертвой, высокой латыни.

— Soles occidere et redire possunt: nobis cum semel occidit brevis lux, nox est perpetua una dormienda… — прошептал он строки Катулла. — Солнца могут заходить и возвращаться; для нас же, когда однажды заходит краткий свет, наступает одна вечная ночь, в которой мы должны спать.

«Но только не для меня», — с горечью подумал Крид.

На губах бессмертного внезапно появился отчетливый, едкий привкус пепла и жженой глины. Это воспоминание всегда приходило вместе с латынью. Рим. Не тот мраморный, имперский Рим, воспетый в учебниках истории, сгоревший при Нероне.

Крид помнил другой огонь. Огонь, который он сам, своими руками, принес на холмы Палатина еще задолго до того, как мир услышал имя Христа. Он помнил, как уничтожал этот город подчистую, вырезая легионы и сжигая сенат, надеясь, что в этом колоссальном, первобытном пожаре сгорит и он сам. Он помнил, как стоял в эпицентре ревущего пламени, как плавилась бронза его доспехов, как сгорала кожа до самых костей, принося запредельную, сводящую с ума боль.

Но пламя угасло, оставив лишь пепел и дымящиеся руины великого города. А Крид остался. Обугленные кости с хрустом покрылись новыми мышцами, выросла новая, чистая кожа, и он снова открыл глаза под равнодушным, серым небом, проклиная Одина и свое идеальное, неубиваемое тело.

Он разрушал царства, бросался на копья спартанцев, пил цикуту с философами и глотал иприт в окопах Первой мировой. И всегда, неизменно, возвращался. Бессмертие было не даром, оно было абсолютной, глухой камерой-одиночкой, в которой время превратилось в бесконечную пытку.

Оторвавшись от воспоминаний, Крид подошел к тяжелому дубовому книжному шкафу у левой стены. Он коснулся скрытого сенсора за корешком одного из томов. Массивный стеллаж бесшумно, на скрытой гидравлике, отъехал в сторону, обнажив матовую сталь лифтовой кабины. Этого лифта не было ни на одних чертежах «Сектора-П».

Виктор шагнул внутрь. Кабина пошла вниз, опустившись ровно на один изолированный уровень, расположенный между кабинетом и основным бункером.

Двери разъехались, впуская Крида в царство абсолютного, режущего холода. Помещение было небольшим, освещенным тусклым, синеватым светом дежурных ламп. В центре, окруженная толстыми шлангами циркуляции жидкого азота, стояла единственная криогенная капсула из сверхпрочного стекла и авиационного титана.

Бессмертный подошел вплотную к стеклу, смахнув тыльной стороной ладони тонкую корку изморози.

Внутри, погруженный в густой, прозрачный раствор перфторуглерода, замер человек. Это был не мутант и не результат генетических экспериментов. Это был старик с благородными, резкими чертами лица, глубокими морщинами на лбу и седыми, зачесанными назад волосами. На нем всё еще был надет строгий дипломатический костюм по моде шестидесятых годов.

Исай Змиенко.

Тот самый непреклонный советский дипломат, блестящий аналитик и отец Альфонсо, которого Система, казалось бы, безжалостно стерла в лагерную пыль много лет назад.

Крид смотрел на умиротворенное, замороженное лицо старика. Куратор никогда не уничтожал ценные ресурсы без необходимости. Смерть Исая была блестящей иллюзией, разыгранной как по нотам, чтобы вылепить из его сына того самого гениального, полного ярости монстра со скальпелем, который сейчас резал плоть на минус шестом ярусе.

— Твой мальчик вырос, Исай, — тихо, обращаясь к мертвому, замерзшему стеклу, произнес Виктор. Дыхание бессмертного оседало на капсуле белым паром. — Он стал именно тем, кем я хотел его видеть. Идеальным инструментом. Он ненавидит меня достаточно сильно, чтобы не дрогнуть, и он достаточно гениален, чтобы создать то, что не смогла сделать природа.

Крид положил бледную ладонь на ледяной титан капсулы.

— Я держу тебя здесь не из сентиментальности. Ты — мой страховочный трос. Если Альфонсо когда-нибудь решит, что смерть его библиотекарши предпочтительнее работы на меня, я разбужу тебя. И он снова наденет ошейник, чтобы защитить своего отца. Но пока… спи. Твоя жертва скоро принесет плоды. Он почти готов меня убить. Я чувствую это.

Бессмертный отвернулся от капсулы, оставляя замороженного дипломата дожидаться своего часа в синеватом полумраке абсолютного холода, и шагнул обратно в лифт.

Когда Крид вернулся в кабинет, за панорамным окном уже начинал брезжить бледный, серый рассвет. Небо над Псковом наливалось свинцом, предвещая скорый снегопад.

Виктор подошел к столу. Бутылка бурбона была отставлена в сторону. На зеленом сукне, там, где ее оставил куратор, лежала адамантиевая пуля. Темный, сверхплотный кусок уральского чуда, призванный разрушать клеточную регенерацию.

Бессмертный взял пулю. Повертел ее в пальцах, ощущая неестественную тяжесть. Затем он поднял «Кольт Миротворец». Дверца барабана сухо щелкнула. Адамантий скользнул в камору. Щелчок. Барабан зафиксирован. Взведен тяжелый, хищный курок.

Виктор Крид подошел к окну, глядя на просыпающийся город. Лицо его было абсолютно спокойным, лишенным страха или сомнений. Только бесконечная, грызущая тоска человека, который опоздал на свой поезд на несколько тысячелетий.

Он медленно поднял руку с револьвером и приставил холодный, пахнущий оружейной смазкой ствол точно к правому виску.

— Valete, morituri, — негромко прошептал он в пустоту. Прощайте, обреченные на смерть.

Крид плавно, без рывка нажал на спуск.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кабинета с идеальной звукоизоляцией прозвучал как удар артиллерийского орудия.

Адамантиевая пуля, разогнанная пороховыми газами, проломила височную кость, прошила мозг насквозь, сминая нейронные связи в кровавую кашу, и застряла в противоположной стенке черепа, остановленная сверхпрочной костной тканью, плотность которой давно превышала человеческую. От гидродинамического удара левая часть лица куратора взорвалась фонтаном багровой крови, костных осколков и серого вещества, щедро оросив идеальное стекло окна.

Тело Виктора отбросило назад. Он рухнул на дубовый паркет, выронив дымящийся револьвер. Конечности забились в жутких, конвульсивных спазмах, выбивая каблуками дробь по дереву.

Секунда. Две. Три.

И затем проклятие Одина вступило в свои права.

Смерть, которая должна была стать абсолютной, захлебнулась в чудовищном биологическом ответе. Паркет вокруг головы Крида задымился от невыносимого жара, исходящего от регенерирующей плоти. Кровь, размазанная по стеклу, начала стремительно темнеть и сворачиваться.

Разорванное полушарие мозга кипело, выстраивая новые нейроны с пугающей, тошнотворной скоростью. Кости черепа с влажным хрустом сходились обратно, срастаясь в монолитный купол. Адамантиевая пуля, призванная остановить этот процесс, оказалась бессильна перед древней магией. Биомасса просто обволокла ее, изолировала в капсулу из сверхплотной ткани и с омерзительным, чавкающим звуком выдавила обратно через пулевой канал. Тяжелый кусок металла со звоном упал на паркет, покрытый густой сукровицей.

Спустя сорок две секунды судороги прекратились.

Виктор Крид со стоном открыл глаза. Левый зрачок, только что сформированный заново из месива клеток, еще секунду мутно плавал, фокусируясь на лепнине потолка, а затем стал кристально ясным.

Бессмертный медленно сел, стирая рукавом белоснежной, но теперь насквозь пропитанной кровью собачки розовую пену с губ. Он посмотрел на дымящуюся в луже крови адамантиевую пулю.

— С каждым разом засыпать всё сложнее, — с тихой, бесконечной досадой констатировал Крид, поднимаясь на ноги.

Тело ныло от фантомной боли, но было абсолютно целым. Ни шрама. Ни единого следа. Проклятие Одина не просто работало — оно крепло, адаптируясь к новым видам урона. Чудовищная регенерация перемалывала советскую металлургию так же легко, как тысячелетия назад перемалывала римские гладиусы.

Куратор подошел к окну и прижался лбом к холодному, испачканному его собственной кровью стеклу. Внизу, в утренней серости, суетились люди, не подозревая, что правитель этого города только что снова проиграл схватку за собственную смерть.

Вся надежда оставалась только на скальпель Альфонсо Змиенко. И Крид был готов подождать еще немного. Для вечности пара лет — это лишь краткий миг.