Змий из 70 III

Глава 13

Августовский зной плавил асфальт больничного двора, когда привычную, размеренную жизнь Псковской областной клиники разорвал истошный, вибрирующий вой сирен. Он надвигался со стороны вокзала — не одиночный сигнал скорой помощи, а плотный, многоголосый хор механического отчаяния, к которому примешивался тяжелый, низкий рев армейских грузовиков.

Альфонсо только успел стянуть окровавленные перчатки после плановой резекции желудка, когда двери ординаторской с грохотом распахнулись. На пороге стоял бледный, тяжело дышащий главврач.

— Альфонсо Исаевич, — голос главврача сорвался на сиплый фальцет. — Поднимайте всю хирургическую бригаду. Освобождайте реанимацию, коридоры, всё. Подрыв скорого поезда «Ленинград — Рига» на перегоне перед городом. Теракт. Семь вагонов ушли под откос. К нам везут первую партию. Там… там мясорубка.

Змиенко не задавал лишних вопросов. Лицо хирурга мгновенно превратилось в непроницаемую, высеченную из гранита маску. Долгие месяцы в подземельях «Сектора-П» выжгли в нем способность к панике, оставив лишь холодный, математический алгоритм действий в условиях тотальной катастрофы.

— Нина Васильевна! — рявкнул Ал, вылетая в коридор. Его бархатный баритон лязгнул сталью, перекрывая нарастающий шум. — Разворачиваем сортировочную площадку прямо в приемном покое. Все столы, все каталки — вниз. Бинты, жгуты, коргликон, плазму — тащите всё, что есть в резерве! Игорь Олегович!

Кац уже бежал навстречу, на ходу застегивая халат. Лицо анестезиолога потеряло привычную одесскую ироничность, превратившись в сосредоточенную маску профессионала.

— Наркозные аппараты переведены на полную мощность, Ал. Запас фторотана и кислорода максимальный.

— Готовьтесь к массовой кровопотере и баротравмам, — бросил на ходу хирург, устремляясь к лестнице. — Там была взрывная волна в замкнутом пространстве.

Когда Змиенко выбежал на широкое гранитное крыльцо приемного покоя, во двор с визгом тормозов влетела первая колонна УАЗов-«буханок», вперемешку с тентованными армейскими грузовиками.

Воздух мгновенно пропитался запахами, которые Альфонсо слишком хорошо знал по лабораториям Двадцать восьмого отдела: едким смрадом сгоревшего тротила, машинного масла, раскаленного железа и сладковатым, тошнотворным духом разорванной человеческой плоти. Идеальный, вылизанный до блеска мир Виктора Крида дал колоссальную, кровавую трещину. В этот стерильный рай ворвался первобытный хаос.

Задние борта грузовиков откинулись.

— Сортировка по Пирогову! — голос Ала хлестнул над двором, подчиняя себе этот хаос. Он шагнул прямо в кровавое месиво, на ходу натягивая свежие перчатки. — Легких — в правое крыло, к терапевтам, пусть мотают бинты. Агонирующих и несовместимых с жизнью — за ширму, колоть морфин и не тратить время. На столы только тех, кого можно вытащить!

Санитары вынесли на носилках первую жертву. Женщина лет тридцати. Ее летнее ситцевое платье превратилось в пропитанные кровью лохмотья. Взрывная волна прошила вагон насквозь, превратив оконные стекла, обшивку и железнодорожный балласт в смертоносную шрапнель.

Алфоно склонился над носилками. Его длинные пальцы безошибочно, за доли секунды, просканировали тело. Открытый пневмоторакс. Грудная клетка справа представляла собой кровавое месиво, в котором пузырилась розовая пена при каждом судорожном, сипящем вдохе. Осколок покореженного металла перебил бедренную артерию — санитар пытался удержать фонтанирующую алую кровь, навалившись всем весом на пах пострадавшей.

— Жгут на бедро, высоко! Дави сильнее, черт возьми! — рявкнул хирург. Он выхватил из кармана халата упаковку стерильного вазелина и плотный кусок клеенки, мгновенно наложив окклюзионную повязку на пробитую грудь, перекрывая доступ воздуху в плевральную полость. — В первую операционную! Кац, она ваша, восполняйте объем, я буду через три минуты!

Следующий. Мужчина с оторванной по локоть рукой и контузией.

Следующий. Девочка-подросток с тяжелейшей черепно-мозговой травмой и вытекшим глазом.

Змиенко работал как заведенная, безупречная машина. Сортировка пепла. Он принимал решения о жизни и смерти за доли секунды, отсекая эмоции хирургическим путем. В этом кровавом конвейере не было места сочувствию — только физиология, гемодинамика и оценка шансов на выживание. Его мозг, привыкший собирать по кускам неумирающих химер в подземельях, теперь применял этот чудовищный опыт для спасения хрупких, обыкновенных людей.

Спустя десять минут Альфонсо уже стоял у операционного стола, омыв руки дезраствором.

На столе лежала та самая женщина с перебитой артерией. Давление катастрофически падало. Кац, покрывшись испариной, вливал в ее вены уже третий пакет плазмы, параллельно вентилируя легкие.

— Скальпель. Расширитель. Широкий крючок, — команды падали в напряженную тишину операционной, как куски льда.

Нина Васильевна работала на пределе человеческих возможностей, подавая инструменты с пулеметной скоростью.

Хирург сделал длинный, продольный разрез на бедре, обнажая пульсирующее, залитое кровью мышечное ложе. Рана была глубокой, рваной, заполненной угольной пылью и мелкой стеклянной крошкой.

— Отсос на максимум! Ничего не вижу, — Ал погрузил пальцы прямо в горячую, липкую лужу, наощупь отыскивая поврежденный сосуд в слепом кровавом месиве. Чувствительность его пальцев, способных различить толщину нервного волокна, спасла ситуацию. Он нащупал скользкий, разорванный край бедренной артерии.

— Зажим сосудистый! Быстро!

Металл лязгнул, перекрывая магистральный кровоток. Фонтан крови иссяк.

— Давление стабилизируется, Ал! — выдохнул Игорь Олегович, не отрывая взгляда от мониторов. — Семьдесят на сорок. Держимся.

— Дайте синтетическую нить. И промойте рану фурацилином, нужно вымыть эту стеклянную пыль, иначе начнется сепсис, — Альфонсо приступил к ювелирному сшиванию разорванных краев сосуда. Стежок за стежком, формируя идеальную, герметичную геометрию шва.

Пока руки хирурга спасали разорванную плоть, его мозг работал в совершенно ином, холодном и параноидальном режиме.

Взрыв поезда. Направленный теракт. В Советском Союзе образца семьдесят третьего года, в регионе, который курирует Двадцать восьмой отдел КГБ, такие случайности исключены физически. Периметр Пскова был закрыт плотнее, чем бункер Сталина. Система безопасности Виктора Крида выжигала любой криминал или диссидентское подполье еще на стадии замысла.

«Значит, это не случайность», — мысленно констатировал Змиенко, завязывая хирургический узел и требуя дренажную трубку для пневмоторакса. — «Либо кто-то нашел слепую зону в идеальной паутине куратора… либо Комитет сам пустил этот состав под откос. Отвлекающий маневр? Проверка лояльности местных служб? Или способ незаметно ликвидировать одного-единственного пассажира в этом поезде, списав всё на массовую катастрофу?»

Альфонсо выпрямился. Бедренная артерия пульсировала ровно, шов держал давление. Дренаж Бюлау в грудной клетке исправно отводил скопившийся воздух.

— Эта стабильна. Ушивайте апоневроз и кожу, Нина Васильевна, — глухо приказал врач, сбрасывая окровавленные перчатки и требуя новую пару. — Кац, переводите ее в реанимацию. Что там у нас следующее?

— Мужчина, множественные проникающие осколочные брюшной полости. Разрыв печени, — доложила вбежавшая медсестра.

— На стол его. Живо.

Мясорубка продолжалась. Змиенко переходил от одного стола к другому, вскрывая животы, ампутируя раздробленные конечности, вытаскивая куски искореженного металла из человеческого мяса. Больница превратилась во фронтовой госпиталь.

И среди этого кровавого ада, под крики раненых и лязг хирургической стали, Альфонсо чувствовал пугающую, абсолютную правоту своего решения. Хрупкость человеческого тела была абсолютной. Один заряд тротила мог превратить десятки жизней в кровавую кашу. И бог, который допускает это — или, что еще страшнее, организует это ради своих многоходовок, — должен быть уничтожен. Вольфрамовый стилет, ожидающий своего часа, был не просто орудием мести. Он был инструментом высшей справедливости.

Четырнадцать часов непрерывного, изматывающего кровавого конвейера перемололи время в густую, липкую субстанцию. Операционные залы Псковской областной больницы напоминали декорации к фильму о фронтовом госпитале: кафельные полы были щедро залиты бурой, сворачивающейся кровью, металлические тазы доверху переполнены пропитанными насквозь марлевыми тампонами, осколками покореженного вагонного железа и иссеченной мертвой плотью.

Стерильность давно капитулировала перед первобытным хаосом массовой травмы. Воздух стал тяжелым, спертым, пропитанным едким запахом пота, страха, камфоры и хлорамина.

Альфонсо стоял у глубокой фаянсовой раковины в предоперационной. Хирург тяжело, опираясь сведенными судорогой руками о холодный край раковины, смотрел, как тугая струя воды смывает с его предплечий розовую мыльную пену. Вода, уходящая в слив, всё еще сохраняла ржавый, железистый оттенок. Спина горела так, словно под лопатки вбили раскаленные гвозди, а в висках монотонно, глухо стучал пульс.

На кушетке в углу, уронив голову на грудь и тихо, со свистом посапывая, провалился в тяжелое забытье Игорь Олегович Кац. Анестезиолог просто отключился от физического истощения, не успев даже стянуть перепачканную кровью зеленую робу. Нина Васильевна, бледная как мел, с трясущимися руками, механически, словно заведенная кукла, пересчитывала затупившиеся скальпели и зажимы, готовя их к автоклавированию.

Врач закрыл кран локтем и прижался горячим лбом к прохладному кафелю стены. Он вытащил с того света девятнадцать человек. Ампутировал, сшивал, дренировал, вырезал. Его гений работал на пределе биологических возможностей человеческого организма.

Внезапно глухую, вымотанную тишину этажа разорвал резкий, чеканящий звук множества шагов по коридорному линолеуму. Это была не суетливая беготня санитаров. Так ходили люди, привыкшие носить тяжелую обувь и не привыкшие спрашивать разрешения.

Дверь в предоперационную распахнулась.

Альфонсо медленно, свинцово-тяжело повернул голову. Сонный Кац дернулся на кушетке, инстинктивно вскакивая на ноги.

В проеме стояли трое. Одинаковые серые костюмы безупречного кроя, серые плащи, несмотря на августовскую духоту, и абсолютно непроницаемые, стертые лица, лишенные малейших признаков эмоций. «Топтуны». Внутренняя безопасность Двадцать восьмого отдела. Инфернальная стража Виктора Крида поднялась на поверхность.

Один из них, мужчина с холодными, водянистыми глазами и тонким шрамом, пересекающим левую бровь, шагнул вперед. Он не стал утруждать себя предъявлением удостоверения. В перестроенном Пскове эти люди были законом, судом и палачами в одном лице.

— Альфонсо Исаевич, — голос человека в сером прозвучал сухо, без малейших интонаций, словно зачитывал протокол. — Отделение переходит под контроль государственной безопасности. Больница блокирована. Никто из персонала не покидает периметр без особого распоряжения.

Ал медленно выпрямился, вытирая мокрые руки вафельным полотенцем. Взгляд фиалковых глаз хирурга, секунду назад мутный от нечеловеческой усталости, мгновенно сфокусировался, обретая бритвенную остроту.

— Моя реанимация забита тяжелыми пациентами, — бархатный баритон хирурга лязгнул холодным металлом. — У меня люди на ИВЛ. Мне плевать на ваше оцепление, если мне не подвезут донорскую кровь из центра крови через час.

— Кровь уже разгружают на заднем дворе, — бесстрастно отрезал чекист. — Меня интересует другое. Списки поступивших. И в первую очередь — пассажиры четвертого купейного вагона. Все выжившие и все неопознанные фрагменты тел. Мы забираем их.

Внутри Альфонсо что-то с глухим, страшным щелчком встало на свои места. Шестеренки чудовищной логики сошлись.

Четвертый купейный вагон. Точка эпицентра.

— Вы забираете пациентов раннего послеоперационного периода? — с расстановкой, искусственно понижая голос, чтобы скрыть закипающую ярость, произнес хирург. — Транспортировка убьет их с вероятностью в девяносто процентов. У них нестабильная гемодинамика.

— Это не медицинский вопрос, доктор, — офицер госбезопасности сделал неуловимое, жесткое движение подбородком, и двое его подчиненных молча двинулись по коридору в сторону реанимационных палат. — Это вопрос государственной важности. Пассажиры четвертого вагона подлежат немедленной изоляции на закрытом объекте. Нам нужны истории болезней и доступ к секционным столам морга.

Кац, побледневший еще сильнее, открыл было рот, чтобы возмутиться, но Ал резко, не глядя на анестезиолога, выбросил руку в сторону, приказывая ему молчать. Спорить с этой машиной сейчас было равносильно самоубийству.

Алфонсо смотрел в пустые глаза офицера и видел за ними холодную, абсолютную математику Виктора Крида.

Теракт не был случайностью. И он не был акцией устрашения от мифического подполья.

Комитету нужен был один человек. Один-единственный пассажир, ехавший в четвертом вагоне скорого поезда «Ленинград — Рига». Кто это был? Сбежавший ученый-перебежчик? Иностранный резидент, перевозящий чертежи? Курьер с образцами вирусов? Это не имело значения.

Значение имел метод. Чтобы ликвидировать или гарантированно перехватить одну цель, не привлекая внимания к узконаправленной операции, бессмертный демиург бункера просто пустил под откос весь состав. Триста случайных, ни в чем не повинных людей. Женщины, разорванные в клочья шрапнелью. Дети с выбитыми глазами. Мужчины, истекающие кровью на хирургических столах.

Крид взорвал поезд, перегрузил городскую больницу, заставил гениального хирурга четырнадцать часов купаться в крови, и всё это ради того, чтобы в суматохе массовой катастрофы тихо и бесследно изъять нужные тела под предлогом «государственной безопасности».

Это была эстетика абсолютного, циничного зла. Бог «Сектора-П» не считался с человеческим ресурсом. Для него эти люди были просто белым шумом, статистической погрешностью в грандиозных расчетах.

— Нина Васильевна, — голос Ала прозвучал неестественно ровно, словно он говорил из-под толщи льда. — Проводите товарищей. Выдайте им карты выживших из четвертого вагона. Игорь Олегович, обеспечьте им доступ в реанимацию. Не препятствуйте транспортировке.

Кац с ужасом посмотрел на своего руководителя, но, встретив ледяной, не терпящий возражений взгляд фиалковых глаз, покорно кивнул и, ссутулившись, побрел вслед за людьми в серых плащах.

Оставшись один в предоперационной, Альфонсо повернулся обратно к раковине. Мужчина оперся обеими руками о фаянсовый край и низко опустил голову, тяжело, прерывисто дыша.

Ярость, чистая, концентрированная, обжигающая ярость пульсировала в его венах, смешиваясь с остатками адреналина. Иллюзия мирного, защищенного Пскова, в которую он так отчаянно пытался поверить еще вчера утром, рухнула окончательно, погребенная под искореженным металлом железнодорожных вагонов.

Невозможно выстроить рай на фундаменте из взрывчатки и крови. Невозможно договориться с существом, для которого триста жизней стоят дешевле, чем одна пешка на шахматной доске.

Рука хирурга, всё еще дрожащая от мышечного перенапряжения, машинально потянулась к груди, туда, где под слоями пропотевшей зеленой ткани хирургического костюма билось его собственное, пока еще живое сердце. В шкафчике ординаторской, в кармане пиджака, лежал пневматический стилет с некрозом.

Адамантий против вируса.

Алфонсо поднял голову и посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. Лицо было серым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, но взгляд горел ровным, безжалостным огнем палача.

Время ожидания вышло. Математика катастрофы требовала симметричного ответа. Природа жаждала восстановить энтропию. Виктор Крид должен умереть. Не через год. Не через месяц. А при первой же, математически идеальной возможности. Змий спустится в ад, и на этот раз он не вернется на поверхность до тех пор, пока бог этого ада не превратится в лужу черной, дымящейся слизи.

Возвращение в квартиру на четвертом этаже прошло как в глухом, вязком тумане. Рассвет еще только тронул серым пеплом крыши Пскова, когда ключ со скрипом провернулся в замке.

Альфонсо переступил порог. В прихожей пахло ластикой, старым паркетом и едва уловимым ароматом жасмина. Запах нормальной, безмятежной жизни ударил по обонятельным рецепторам хирурга с силой физического удара, контрастируя с въевшимся в поры кожи смрадом свернувшейся крови, горелого тротила и хлорамина.

Врач не стал зажигать свет. Двигаясь с бесшумной грацией измотанного, но предельно сконцентрированного хищника, он прошел в ванную комнату. Открыл кран на полную мощность. Ледяная вода ударила по фаянсу. Ал опустил руки под тугую струю, долго, с остервенением растирая кожу жестким куском хозяйственного мыла, словно пытаясь смыть не только больничную грязь, но и саму память о прошедших сутках.

Он плеснул ледяной водой в лицо. Капли скатились по запавшим щекам, остужая пульсирующий жар в висках. Из зеркала на него смотрел чужой человек. Лицо заострилось, скулы обтянуло пергаментной бледностью, а фиалковые глаза потемнели до цвета грозового неба. В них не осталось ни капли той утренней, залитой солнцем нежности. Там стыла абсолютная, математически выверенная готовность к убийству.

Вытерев лицо жестким махровым полотенцем, хирург прошел в спальню.

София спала. Девушка свернулась под легким одеялом, подложив ладонь под щеку. Ее дыхание было глубоким и ровным, грудная клетка ритмично, спокойно вздымалась. Она не знала о разорванных в клочья вагонах на окраине города. Не знала о людях в серых плащах, забирающих куски мяса из реанимации. Ее мир, защищенный невидимым куполом Двадцать восьмого отдела, оставался нетронутым.

Альфонсо замер у изножья кровати.

Мужчина смотрел на хрупкую, пульсирующую линию ее сонной артерии под тонкой кожей. Ради того, чтобы эта кровь продолжала бежать по венам, он когда-то добровольно надел ошейник. Но вчерашняя математика катастрофы доказала: ошейник не защищает от хозяина, которому внезапно потребовалась массовая жертва.

Пальцы хирурга медленно, почти невесомо коснулись разметавшихся по подушке темных волос. Одно мимолетное, призрачное прикосновение. Он не стал ее будить. Слова сейчас были бессмысленны и опасны. Любое прощание несет в себе яд сомнения, а гениальному палачу сомнения противопоказаны.

Змиенко бесшумно отступил в прихожую.

На спинке стула висел вычищенный, отутюженный черный костюм — униформа для спусков в ад. Врач снял с вешалки вчерашний пиджак. Его руки безошибочно нащупали скрытый во внутренней подкладке прорезиненный чехол.

Холодный, матовый карбид вольфрама лег в ладонь. Альфонсо извлек кинетический стилет на тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь окно. Длина — пятнадцать сантиметров. Идеальный баланс. Рифленая рукоять привычно легла в хват. Большой палец мягко, проверяя ход, лег на гашетку пневматического поршня.

Внутри рукояти, в герметичной ампуле, ждал своего часа «Некроз». Черная, пожирающая саму концепцию регенерации жидкость. Алфонсо знал каждый ингредиент этого яда, каждый скрученный в спираль белок инвертированного ретровируса. Это было совершенное оружие судного дня, созданное хирургом для бога, который разучился умирать.

Врач убрал стилет в потайной карман черного бункерного пиджака. Оружие скользнуло к самому сердцу, слившись с телом в единый биомеханический механизм.

Спустя час глухой, лишенный опознавательных знаков УАЗ уже вез его по пустынному, предрассветному шоссе в сторону лесного массива.

Спуск на минус первый ярус «Сектора-П» сопровождался привычной, тяжелой физиологией. Кабина промышленного лифта с гулом рухнула в бетонную шахту. Перепад давления болезненно ударил по барабанным перепонкам, заставив рефлекторно сглотнуть. В нос ударил спертый, перегнанный через промышленные фильтры воздух, пахнущий озоном, оружейной смазкой и застарелым электричеством.

Двери разъехались.

Алфонсо шагнул в ярко освещенный коридор. Лицо хирурга окончательно окаменело, превратившись в безупречную маску покорного, незаменимого академика. Ни один мускул не выдавал тяжести вольфрама под левым лацканом.

Навстречу ему, чеканя шаг по металлическому настилу, уже двигался дежурный офицер в глухой черной форме.

— Альфонсо Исаевич. Куратор ожидает вас в своем кабинете. Немедленно.

Змий коротко кивнул. Внутри него не дрогнула ни одна струна. Всё шло именно так, как должно было идти. Виктор Крид, насладившись кровавой жатвой на железнодорожных путях и получив свои заветные объекты из четвертого вагона, жаждал увидеть главного механика, чтобы раздать новые, чудовищные вводные.

Путь до массивных дубовых дверей кабинета занял ровно сорок секунд. Сорок секунд, в течение которых хирург прокручивал в голове анатомию шеи бессмертного. Яремная вена. Сонная артерия. Угол удара — снизу вверх, обходя ключицу. Глубина проникновения лезвия — четыре сантиметра, чтобы гарантированно вскрыть сосуд перед впрыском яда.

Двери бесшумно поддались.

Кабинет встретил Змиенко привычным контрастом роскоши и подземелья. В воздухе висел сладковатый аромат дорогого американского бурбона и табака.

Виктор Крид стоял спиной ко входу, у огромного панорамного окна, которое транслировало не настоящий Псков, а искусно смоделированную, успокаивающую иллюзию соснового леса. На бессмертном была белоснежная, безупречно выглаженная сорочка. Руки заложены за спину.

— Ты выглядишь уставшим, Ал, — голос куратора прозвучал ровно, с той легкой, снисходительной ноткой, с которой хозяин обращается к хорошо поработавшему псу. Крид не обернулся. — Говорят, вчера в областной больнице был тяжелый день. Много… непредвиденного хирургического брака.

Альфонсо остановился в трех шагах от спины демиурга. Дистанция атаки.

Врач медленно, совершенно беззвучно опустил правую руку. Пальцы скользнули под борт пиджака, ложась на холодную, рифленую рукоять вольфрамового стилета. Пульс хирурга замедлился, став тяжелым и гулким, как удары кузнечного молота.

— Вы прекрасно знаете, что это был не брак, Виктор, — бархатный баритон Ала прозвучал смертельно спокойно, словно констатируя факт на медицинской конференции. — Это была бойня. Триста человек. Ради чего? Ради нескольких кусков мяса из четвертого вагона?

Крид тихо, сухо рассмеялся. Бессмертный медленно начал поворачиваться к своему хирургу, всё еще держа руки за спиной.

Пальцы Ала сжались на рукояти. Большой палец лег на гашетку. Мускулы ног напряглись, превращаясь в сжатую стальную пружину.

Идеальный момент настал.

Виктор Крид поворачивался медленно, с вальяжной грацией абсолютного хозяина положения. На губах бессмертного играла снисходительная полуулыбка, а блекло-голубые глаза уже готовы были вонзиться в лицо хирурга очередным приказом.

Он не успел.

Движение Альфонсо было лишено человеческой инерции. Это был бросок кобры, выверенный тысячами часов работы над анатомическими атласами и отточенный яростью. Никакого замаха. Никакой театральности. Черный рукав пиджака скользнул в воздухе смазанной тенью.

Холодный, матовый стилет из карбида вольфрама вошел в шею куратора с пугающей, почти маслянистой легкостью. Лезвие скользнуло точно над ключицей, филигранно минуя хрящевые кольца трахеи, и безошибочно вскрыло магистральный узел: сонную артерию и яремную вену одновременно.

В ту же долю секунды большой палец хирурга с хрустом вдавил рифленую гашетку.

Пневматический поршень, скрытый в рукояти, издал короткий, сухой щелчок. Восемь кубиков концентрированного, абсолютного «Некроза» — инвертированного вируса, помноженного на мощнейший антикоагулянт, — под колоссальным давлением ударили прямо в кровеносную систему Крида. Заряд ушел прямо к сердцу, чтобы оттуда с первым же систолическим выбросом разлететься по всему бессмертному организму.

Алфонсо рванул стилет на себя и отскочил на шаг назад, разрывая дистанцию. С острия сорвалась единственная, густая капля крови.

Виктор Крид замер. Улыбка на его лице застыла, превратившись в гротескную, гипсовую маску. Он не попытался схватиться за пробитое горло, не попытался выхватить оружие. Его водянистые глаза расширились, но в них плескался не страх. В них читалось колоссальное, почти детское изумление и… надежда.

Древний организм, привыкший за секунды заращивать пулевые ранения и регенерировать оторванные конечности, столкнулся с врагом, которого невозможно было вытолкнуть из мышечной ткани.

Чернота началась от раны на шее. Густая, пульсирующая паутина омертвения с пугающей скоростью метнулась вверх, по щеке, к виску, и вниз, под воротник белоснежной сорочки. Клеточные мембраны лопались, запуская цепную реакцию мгновенного, жидкого гниения.

Крид издал булькающий, влажный хрип. Его ноги подкосились. Демиург Двадцать восьмого отдела рухнул на колени прямо на дорогой дубовый паркет.

Ал стоял неподвижно, сжимая в руке окровавленный стилет, и смотрел на то, как энтропия берет реванш за тысячелетия обмана.

Процесс был хтоническим, чудовищным в своей стремительности. Кожа на лице куратора посерела, затем почернела и начала сползать влажными, дымящимися лоскутами, обнажая растворяющиеся лицевые кости. Глазные яблоки лопнули, вытекая из глазниц черным дегтем. Тело Крида билось в жесточайших конвульсиях, пока вирус пожирал нервные узлы. Дорогая импортная ткань костюма мгновенно пропиталась едкой, пузырящейся органической слизью.

Спустя пятнадцать секунд всё было кончено.

На месте, где только что стоял бессмертный бог «Сектора-П», осталась лишь бесформенная, дымящаяся лужа черной, едкой субстанции, в которой плавали обрывки проеденной кислотой ткани. Едкий, удушливый запах растворенной плоти заполнил кабинет, перебивая аромат дорогого табака и бурбона.

В идеальной, звукоизолированной тишине кабинета было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание хирурга.

Альфонсо медленно опустил руку со стилетом. Внутри него, подобно натянутой струне, которая наконец-то лопнула, разливалось колоссальное, опустошающее облегчение. Узел был разрублен. Ошейник сорван. София, дядя Яша, замороженный в капсуле отец — все они были свободны. Яд сработал. Математика биохимии оказалась сильнее древней магии.

Хирург сделал глубокий вдох, готовясь развернуться и выйти из кабинета, чтобы навсегда покинуть этот бункер.

Но тишину разорвал звук.

Мягкий, влажный, ритмичный хлопок.

Тук-тук. Змиенко замер, словно пораженный молнией. Фиалковые глаза с ужасом сфокусировались на центре дымящейся черной лужи.

Слизь зашевелилась. Она не впитывалась в паркет и не испарялась. Она начала стягиваться к центру, нарушая все известные законы физики, словно ртуть, собирающаяся в единую каплю.

В самом эпицентре этого смоляного месива вспыхнул алый, пульсирующий комок.

Тук-тук. Это было сердце. Выстроенное заново, извлеченное из генетической памяти самой материи, оно билось прямо на полу, гоняя пока еще несуществующую кровь.

Ал сделал шаг назад, чувствуя, как по венам растекается ледяной, парализующий ужас. Его гениальный яд разрушил клетки, но проклятие Одина было записано не в ДНК. Оно было вшито в саму ткань мироздания, к которой был привязан этот человек. Природа потерпела сокрушительное поражение.

Прямо на глазах оцепеневшего хирурга из пульсирующего сердца начали выстреливать тонкие, фрактальные нити артерий и вен. Они сплетались в причудливую красную паутину. Следом, с влажным, хрустящим звуком, из черной слизи начали кристаллизоваться кости. Сначала позвоночный столб, вырастающий сегмент за сегментом, затем ребра, смыкающиеся вокруг беззащитного сердца прочной грудной клеткой.

Это было пугающе, тошнотворно и одновременно божественно красиво.

Мышечные волокна нарастали на костяк плотными, влажными пластами, сплетаясь в идеальную, анатомически безупречную мускулатуру. Черная слизь впитывалась обратно в это строящееся тело, служа строительным материалом. Последней сомкнулась кожа — бледная, чистая, лишенная малейших изъянов и шрамов.

Спустя минуту на паркете, среди остатков растворенной одежды, на коленях стоял абсолютно нагой, возрожденный Виктор Крид.

Бессмертный глубоко, с хрипом втянул воздух новыми легкими. Его грудная клетка расширилась. Он медленно открыл глаза. Блекло-голубая радужка была кристально чистой.

Альфонсо не мог пошевелиться. Стилет выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по дереву. Хирург смотрел на бога, который доказал свое право на этот титул. Иллюзия свободы, длившаяся всего минуту, обернулась самым страшным, абсолютным рабством. Его нечем было убить.

Крид не стал бросаться на своего убийцу. Он не закричал, не вызвал охрану.

Куратор медленно, плавно поднялся на ноги. Он стер с лица тонкую пленку околоплодной слизи, оставшуюся после регенерации. Взгляд бессмертного, обращенный на окаменевшего хирурга, был лишен гнева или торжества. В нем плескалась лишь бесконечная, сокрушительная, тысячелетняя тоска.

Виктор подошел к столу, налил себе бурбон в чистый бокал и сделал большой глоток, не обращая внимания на свою наготу.

— Опять не вышло, — голос Крида прозвучал глухо, надтреснуто, эхом отразившись от стен кабинета. Он тяжело, обреченно вздохнул, глядя на янтарную жидкость на дне хрустального рокса. — Какая досада, Ал. А ведь твой яд был поистине великолепен. Я даже успел почувствовать вкус небытия… буквально на секунду.

Крид повернулся к окну, за которым сияла фальшивая иллюзия соснового леса, и приложился лбом к холодному стеклу.

— «Время — это река, стремительный поток событий», — тихо произнес бессмертный, декламируя слова древнего императора так, словно слышал их из первоисточника. — «Лишь только нечто появилось, как оно уже проносится мимо, и на его место приносят другое, чтобы тотчас же унести и его».

Куратор усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить целое море.

— Марк Аврелий был оптимистом, Ал. Он верил, что эта река способна унести всё. Очистить русло. Но он ошибся. Река времени только омывает меня, не в силах сдвинуть этот проклятый камень с места.

Крид медленно повернул голову и посмотрел на уничтоженного, сломленного окончательно Змиенко.

— Подними свой скальпель, мой гениальный друг. Эксперимент не удался. Завтра вернемся к работе. У нас еще много дел на минус шестом ярусе.

План Альфонсо рухнул перед лицом истинного бессмертия, окончательно замкнув круг его рабства.