Змий из 70 III

Глава 5

Тишина во дворе стала плотной, почти осязаемой. Оперативник в сером плаще ждал паники, торга или вспышки слепой ярости. Именно так реагируют люди, когда им приставляют нож к самому больному месту.

Но Альфонсо не пошевелился. Мышцы под шерстяным пальто превратились в монолитный, спрессованный камень. Дыхание, на секунду сбившееся от вида смеющихся коньячных глаз Софии на глянцевой бумаге, выровнялось, став пугающе медленным и глубоким.

Ал поднял взгляд. В фиалковой радужке больше не было ни тепла, ни человеческого страха. Только абсолютный, мертвый холод бездны, в которую Комитет так долго учил его смотреть. Курьер, привыкший ломать людей одним брошенным словом, невольно сглотнул, почувствуя, как по спине пополз ледяной сквозняк. Перед ним стоял не запуганный провинциальный врач, а идеальная машина для ликвидации, снятая с предохранителя.

Хирург плавно, без единого резкого движения опустил руку в карман. Человек в сером инстинктивно подобрался, сканируя пространство на предмет угрозы, но Змий извлек лишь тяжелую, гладкую металлическую зажигалку.

Резкий щелчок кремня прозвучал в утренней сырости как ружейный боек.

Альфонсо поднес подрагивающий желтый язычок пламени к самому краю фотографии, лежащей на колоде. Глянцевая бумага мгновенно почернела, скручиваясь и покрываясь пузырями в температурной агонии. В нос ударил едкий, химический запах паленой эмульсии, смешанный с ароматом жженого картона и бензина. Врач не отрывал тяжелого, немигающего взгляда от водянистых глаз посланника, пока огонь прожорливо съедал снимок, подбираясь вплотную к коже.

Когда от угрозы остался лишь обугленный, тлеющий красным контур, Ал накрыл его широкой ладонью. Хирург безжалостно, с силой растер горячий пепел по влажному срезу соснового полена, вмазывая черную сажу прямо в древесные волокна. На коже остался грязный ожог, но лицо мужчины напоминало посмертную маску — ни единой дрогнувшей мышцы.

— Передайте Виктору Криду, — голос Змиенко прозвучал низко, ровно и сухо, как треск ломающегося под ногами льда. В нем не было ни капли театральности, только железобетонная констатация факта. — Его лучший инструмент больше не сдается в аренду. И в Москву не вернется.

Воцарилась пауза, тяжелая, как чугунный купол.

— Вы совершаете роковую ошибку, Змиенко. Вы подписываете смертный приговор не только себе, — процедил оперативник. В его тоне всё еще звучала угроза, но былая вальяжная самоуверенность дала ощутимую трещину.

— Если хоть одна тень из вашего отдела появится ближе, чем на пушечный выстрел к этому двору или к библиотеке, — Ал сделал медленный, текучий полушаг вперед, вторгаясь в личное пространство курьера и подавляя его своей физикой, — я вспомню всё, чему меня учили. Вы не успеете даже достать оружие. А теперь убирайтесь с моей территории.

Топтун побледнел. В его невыразительных глазах мелькнуло четкое, первобытное понимание: объект окончательно вышел из-под контроля. Человек в плаще коротко, нервно дернул кадыком, резко развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Ржавые петли калитки скрипнули, отсекая чужака от внутреннего двора.

Альфонсо остался один. Весенний туман окончательно рассеялся, обнажая суровую, умытую ледяной росой реальность. Война была объявлена. Змий тяжело оперся ладонями о колоду, вдыхая горький запах горелой бумаги и сырой земли. Внутри не было страха. Только звенящая, холодная ярость волкодава, готового рвать глотки за свою стаю.

Весеннее солнце над Псковским Кромом било по глазам ослепительной, почти хирургической белизной. Древние известняковые стены Троицкого собора отражали свет так ярко, что приходилось невольно щуриться. Воздух здесь, на возвышенности, был густым, напоенным запахом нагретого исторического камня, прелой прошлогодней листвы и влажного, колючего ветра, поднимающегося от слияния рек Великой и Псковы.

Альфонсо шел рядом с Софией, внешне сохраняя безупречную, расслабленную грацию отдыхающего интеллигента. На его губах играла легкая полуулыбка, он внимательно слушал ее рассказ о вечевых колоколах, изредка кивая.

Но внутри него бесперебойно, сжигая глюкозу и адреналин, работал аналитический вычислитель Двадцать восьмого отдела. Змий находился в состоянии тотального гиперконтроля. Его зрение расфокусировалось, захватывая периферию, слух вычленял из гомона толпы малейшие диссонансы.

Экскурсионная группа школьников у Приказных палат — безопасны. Трое студентов с этюдниками на парапете — чисты. Мужчина в надвинутой на брови кепке, слишком долго стоящий в тени Довмонтова города, руки глубоко в карманах тяжелого плаща… Ал машинально, ни на секунду не прерывая разговора, сместил вектор движения. Он плавно, словно в естественном танце, задвинул Софию за свое правое плечо, перекрывая собственным телом директорию возможного выстрела.

Мужчина у стены достал папиросу и отвернулся от ветра, чиркая спичкой. Ложная тревога.

Внезапно над их головами тяжело, раскатисто ухнул главный колокол собора. Низкий, медный, вибрирующий звук ударил прямо в грудную клетку, многократно резонируя с бешено колотящимся сердцем хирурга. Звук был таким плотным, что казался осязаемым.

София остановилась. Ветер яростно трепал ее темные волосы, бросая пряди на лицо. Она не смотрела на сверкающие купола. Ее глубокие коньячные глаза были прикованы к Алу.

Девушка обладала пугающе острой, почти животной эмпатией — она физически, кожей ощущала ту натянутую, звенящую струну, которая сейчас заменяла Змиенко позвоночник. Она видела, как каменеет его челюсть при каждом резком звуке, как сканирует пространство его потемневший фиалковый взгляд, как он неосознанно закрывает ее собой от открытых пространств.

Она не стала задавать вопросов. Никаких мещанских расспросов, никаких «что случилось?» или «кого ты высматриваешь?».

Соня просто сделала шаг навстречу. Девушка стянула тонкую перчатку и мягко, но поразительно крепко переплела свои пальцы с его напряженной, готовой к смертельному удару ладонью. Ее кожа была горячей, пульсирующей жизнью. Это прикосновение стало якорем, брошенным в бушующий океан его паранойи.

— Псков — город-воин, Ал, — тихо, но твердо произнесла она сквозь затухающий медный гул колоколов. В ее голосе не было страха, только абсолютное доверие. — Эти белые стены выдержали десятки осад. Они видели тевтонцев, поляков, шведов. И они всегда защищали тех, кто пришел в них с миром.

Она чуть сжала его кисть.

— Выдыхайте. Мы дома.

Это простое прикосновение и пара слов сработали лучше любого внутривенного транквилизатора. Спазм, стягивающий грудную клетку Альфонсо, медленно, с неохотой, но отступил. Ледяной ком в желудке растаял. Врач судорожно втянул носом речной воздух и крепче стиснул ее руку, словно черпая в ней силы.

Древний город вокруг них действительно казался сейчас монолитной, неприступной крепостью. И глядя на женщину рядом с собой, Змий четко осознал: он готов пропитать этот белый известняк кровью любого курьера, оперативника или самого куратора, если они посмеют переступить границы его территории.

Густой, специфический дух щелочной оружейной смазки и сгоревшего пороха висел на кухне плотным слоистым облаком, напрочь перебивая привычные запахи печеной картошки и старого дерева.

Яков Сергеевич сидел за грубо сколоченным столом, разложив на промасленной ветоши разобранную курковую тульскую двустволку. Латунный шомпол с тихим, шуршащим звуком ходил внутри темных стволов, счищая невидимый нагар. В зубах старика дымилась неизменная папироса, роняя сизый пепел прямо на край фаянсового блюдца. У его ног, свернувшись тугим, теплым клубком на брошенном ватнике, мирно посапывал подрастающий Бранко Бровкович, лишь изредка забавно подергивая во сне мохнатым ухом.

Альфонсо переступил порог и тяжело опустился на табурет напротив. Старое дерево жалобно скрипнуло. Змий молча смотрел на точные, выверенные десятилетиями движения таежника. В этой пропахшей железом и табаком тишине не было места для витиеватых вступлений.

— За мной пришли, дядь Яш, — голос хирурга прозвучал ровно и глухо, сливаясь с металлическим шорохом ершика. — Люди из моего прошлого. Плохие люди. И теперь они знают, где я живу.

Старик не вздрогнул. Его обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо осталось абсолютно спокойным, словно племянник сообщил ему о надвигающемся дожде или заморозках. Яков Сергеевич извлек шомпол, поднял стволы к свету тусклой желтой лампы, проверяя чистоту металла, и удовлетворенно крякнул.

— Я так и понял, когда ты утром калитку задвигал, словно мы в круговой осаде, да на каждый шорох за окном хищно оборачивался, — неспешно ответил таежник, берясь за пузырек с темным маслом. Он отложил ветошь и посмотрел на Ала из-под кустистых бровей. Взгляд старика был тяжелым и ясным. — Знаешь, Ал… В тайге ведь как устроено. Если матерый волк чует, что к его логову чужаки подошли, он с места не снимается. Бежать — значит показать спину и потерять всё. А в спину бьют без промаха.

Яков Сергеевич уверенно, одним слитным, привычным движением соединил стволы с колодкой. Раздался сухой, лязгающий металлический щелчок, прозвучавший в тишине кухни как удар судейского молотка, выносящего окончательный приговор.

— Волк ложится у норы и рвет глотки каждому, кто сунется на его землю, — старик положил собранное, тускло поблескивающее вороненой сталью ружье на край стола и придавил окурок в пепельнице. — Мы не побежим, племяш. Псков — город крепкий, каменный. И двор у нас надежный. Пусть только сунутся.

Змиенко посмотрел на холодное оружие, а затем опустил взгляд на мирно спящего щенка, чьи бока мерно вздымались в такт дыханию. Тяжелая, удушающая бетонная плита одиночества, которая пыталась раздавить его с самого утра, исчезла, рассыпавшись в пыль. Комитет привык ломать одиночек, лишенных корней. Но Альфонсо больше не был один. У него была стая, и эта стая готовилась к бою.

Врач коротко, благодарно кивнул, чувствуя, как внутри разливается холодная и смертоносная уверенность.

Бестеневые лампы гудели ровно и монотонно, заливая кафельную операционную слепящим, неживым светом. Воздух здесь всегда казался тяжелым, пропитанным едким запахом йодоформа, мыльной пены и сладковатым, дурманящим ароматом эфира. Но сегодня в этом замкнутом стерильном пространстве явственно ощущалось нечто иное — плотное, почти электрическое напряжение, от которого волоски на руках вставали дыбом.

На столе лежал пожилой мастер с местного завода радиодеталей. Прободная язва желудка, осложненная перитонитом. Случай тяжелый, запущенный, требующий не просто мастерства, а интуиции и запредельной скорости.

Альфонсо оперировал.

Его руки, облаченные в тонкую желтоватую резину перчаток, мелькали над кровоточащей раной с пугающей, нечеловеческой быстротой. Накопившийся за последние сутки адреналин, ядовитая тревога ожидаемой осады и темная, глухая ярость на вмешательство Комитета — всё это Змиенко пустил в топку. Он переплавил свой страх за близких в чистую кинетическую энергию спасения.

— Отсос. Зажим Микулича. Лигатуру, — короткие, хлесткие команды падали в звенящую тишину, словно удары стального клинка о наковальню.

Нина Васильевна, опытнейшая старшая сестра, едва поспевала за его ритмом. Она привыкла к гениальности Ала, к его холодной, машинной точности. Но сегодня перед ней стоял совершенно другой человек. Машина исчезла.

Женщина физически, сквозь плотный хлопок халата, чувствовала исходящую от хирурга звериную, клокочущую энергетику. Змий больше не был отстраненным божеством, бесстрастно чинящим сломанный биологический механизм. В каждом его выверенном, жестком движении читалась яростная, отчаянная защита. Он словно выстроил вокруг пациента невидимый бастион и теперь рубил насмерть любую угрозу, пытающуюся прорваться к угасающей жизни. Это был его город. Его пациент. И он не собирался отдавать смерти ни пяди своей территории.

— Давление стабильное, пульс выравнивается, — глухо доложил из-за наркозной ширмы Кац.

Анестезиолог даже не пытался шутить. Игорь Олегович не отрывал настороженного, завороженного взгляда от глаз хирурга, видневшихся поверх влажной марлевой маски. Обычно фиалковая радужка Ала во время сложных резекций напоминала мутное, равнодушное стекло. Сейчас же в них полыхал темный, свирепый огонь волкодава, загнавшего добычу в угол.

— Санация полости. Быстро, — голос Альфонсо вибрировал от сдерживаемой мощи.

Он жестко, но безупречно бережно очистил воспаленные ткани. Кровотечение было остановлено полностью, перфорация надежно укрыта двойным рядом геометрически идеальных швов. Угроза миновала. Змиенко вытащил человека с того света не холодным расчетом, а грубой, волевой хваткой.

— Шьем апоневроз, — Ал наконец позволил себе шумно, тяжело выдохнуть. Напряжение в его широких плечах чуть спало.

Врач отступил от стола на полшага, позволяя ассистентам завершить работу. Он стянул испачканные перчатки, и в этот момент бригада словно очнулась от глубокого гипноза. Нина Васильевна перевела дух, вытирая блестящий от пота лоб тыльной стороной запястья.

— Это было… невероятно, Альфонсо Исаевич, — почти шепотом призналась суровая медсестра. В ее голосе звучало абсолютное, непререкаемое благоговение.

Ал ничего не ответил. Он лишь устало, но глубоко удовлетворенно кивнул, глядя на ровно вздымающуюся грудь спасенного мастера. Внутри хирурга крепла гранитная уверенность: пока его руки способны так держать скальпель, никто не посмеет диктовать ему условия.

Квартира Софии на четвертом этаже типовой хрущевки была крошечным, но удивительно плотным, концентрированным миром, сотканным из тишины, запаха старой бумаги, сушеной мяты и едва уловимого, уютного аромата ванильного печенья. Здесь время текло по иным, не подвластным Комитету законам, замедляясь и вязко застывая в янтарных каплях абажура.

Альфонсо сидел в глубоком, видавшем виды кресле-качалке, обитом потертым плюшем цвета морской волны. На нем был простой, мягкий шерстяной свитер грубой вязки, одолженный у дяди Яши — халат и скальпель остались за порогом, в том, другом, стерильном и опасном мире. Хирург вытянул длинные, гудящие от усталости ноги и прикрыл глаза, впитывая обволакивающее тепло комнаты.

София суетилась у небольшого столика, накрытого вязаной кружевной салфеткой. Ее движения были плавными, домашними, лишенными той настороженной резкости, которую Ал замечал у нее в библиотеке. Девушка заваривала чай. Раздался тихий, уютный всплеск кипятка, ударившего о дно фарфорового заварника, и в воздух мгновенно взвился густой, пряный пар, напоенный ароматом мелиссы, зверобоя и душистого индийского чая «со слоном». Этот запах проникал под кожу, расслабляя сжатые в вечном напряжении мышцы Змия лучше любого релаксанта.

В углу, на старой этажерке, тихо и скрипуче играла радиола. Негромкий, бархатистый голос Марка Бернеса пел о журавлях, добавляя вечеру щемящей, но светлой грусти.

— Вам с сахаром или с вареньем, Ал? — Соня повернулась к нему, держа в руках две пузатые чашки с тонким золотым ободком. В коньячных глазах девушки, подсвеченных теплым светом торшера, плясали ласковые, домашние искорки.

— С вареньем, Софья. С вашим фирменным, вишневым, — бархатисто, с глубокой, искренней нежностью отозвался хирург.

Он принял чашку. Пальцы доктора, привыкшие к холодной стали инструментов и чужой плоти, с наслаждением обхватили горячий фарфор, впитывая живое тепло. Альфонсо сделал большой глоток терпкого, обжигающего напитка. Глюкоза и травы мгновенно ударили по синапсам, притупляя фоновую паранойю.

Соня опустилась на невысокий пуфик у его ног, уютно пристроив голову на его колене. Ал осторожно, бережно, словно хрустальную вазу, погладил ее темные, пахнущие жасмином и библиотечной пылью волосы.

В этот момент, глядя на ее спокойный профиль, на мерный свет абажура, на корешки книг на полках, Змиенко с кристальной, ужасающей ясностью осознал: этот хрупкий, заваренный в мяте уют — самое ценное, что у него когда-либо было. Это была его точка опоры. Его истинный дом. Комитет мог забрать у него жизнь, карьеру, имя, но Крид не имел права прикасаться к этому миру.

Осознание не принесло страха. Напротив, оно выжгло внутри Ала последние остатки сомнений, превратив его волю в монолитный, бронированный кусок стали. За этот запах мяты, за этот тихий голос Бернеса, за эту голову на его коленях он завтра выйдет на пустой перрон и примет бой. И если потребуется — он убьет любого, кто посмеет переступить этот порог с ордером или пистолетом в кармане серого плаща. Уют квартиры Софии стал его цитаделью, которую он собирался защищать до последнего патрона и последнего вдоха.

Ветер над рекой Великой яростно срывал пенные гребни с тяжелых, свинцовых волн. Кованое чугунное ограждение моста обжигало ладони ледяным, шероховатым холодом, но Альфонсо не убирал рук без перчаток. Он стоял неподвижно, словно каменное изваяние, вглядываясь в сгущающиеся над древним городом густые, фиолетовые сумерки. Воздух был перенасыщен влагой и пропитан запахом сырой тины, талого снега и ржавого металла — терпкий, первобытный коктейль настоящей весны.

Стрелки на циферблате часов, плотно обхватывающих левое запястье, неумолимо сомкнулись на цифре восемь. Двадцать ноль-ноль. Пятница.

Где-то там, за лабиринтом мокрых шиферных крыш и фабричных труб, на перроне железнодорожного вокзала дежурный поднял сигнальный флажок.

Тишину разорвал густой, утробный гудок тяжелого тепловоза. Он прокатился над Псковом низко и неотвратимо, заставив чугунные пролеты моста едва заметно завибрировать. Состав «Псков-Москва» дернулся, протяжно лязгнув стальными автосцепками, и начал медленно, с нарастающим ритмичным перестуком колес набирать ход. Поезд уходил на восток, увозя в столицу оплаченную бронь в купе СВ, застеленную нетронутым хрустящим казенным бельем.

Полы тяжелого драпового пальто хирурга с силой захлопали на ветру, но Ал даже не пошевелился. Он закрыл глаза, вслушиваясь в затихающий вдали тяжелый ритм вагонов. С каждым ударом кованых колес о стыки рельсов невидимая, но прочная стальная цепь, десятилетиями связывавшая его с Комитетом, натягивалась всё сильнее.

А затем с оглушительным, беззвучным треском лопнула.

Змиенко шумно, до спазма в легких втянул ледяной речной воздух. Рубикон был пройден. Иллюзия покорности растаяла, как утренний туман. В этот самый момент, стоя на продуваемом всеми ветрами мосту, он официально бросил вызов системе, которая его породила. Он бросил перчатку лично Виктору Криду.

Хирург разжал побелевшие от напряжения пальцы, отпуская ледяные перила, и поднял воротник пальто. Лицо его оставалось высеченным из мрамора, непроницаемым, но в глубине фиалковых глаз полыхало спокойное, ровное пламя хищника, выбравшего свободу. Ал развернулся и чеканящим, размеренным шагом направился обратно в город, каждую улицу которого он теперь поклялся защищать до последней капли крови.

Вы абсолютно правы. Снимаем весь этот картонный пафос, убираем «арктические льды» и театральные позы. Если мы пишем о живом человеке, которому есть что терять, то его реакция на появление Крида — это не красивый гнев супергероя, а первобытный, физиологический ужас, холодный пот и адреналиновая тошнота. А Крид страшен не зловещими речами, а своей обыденной, чиновничьей неотвратимостью.

Давайте перепишем эту сцену, опираясь на жесткую физиологию, запахи и настоящие человеческие реакции.

Утро понедельника навалилось на больницу тяжелой, скрипучей рутиной. В коридоре пахло перекисью, влажной половой мастикой и подгоревшей пшенной кашей из буфета. Змиенко шел к кабинету главврача с пухлой стопкой историй болезни под мышкой. Обычный обход, обычные бумаги. Только мышцы спины после бессонных, параноидальных выходных ныли, стянутые тугим, саднящим узлом напряжения.

Ал взялся за потертую медную ручку, навалился плечом на тяжелую, обитую дерматином дверь.

Первым ударил запах. В тесном кабинете Николая Ивановича, насквозь пропитанном кислым духом застарелого табака, дешевого растворимого кофе и сердечных капель, вдруг резко, чужеродно запахло дорогим парфюмом. Сандал и бергамот. Резкий, чистый аромат, от которого у Альфонсо мгновенно, до спазма свело желудок.

За столом сидел не главврач.

Виктор Крид с раздражающим скрипом отодвинул верхний ящик стола, брезгливо перебирая какие-то бланки. На нем был безупречный, мышиного цвета костюм-тройка и белоснежная рубашка. В тусклом свете казенной лампы он казался человеком с другой планеты, случайно оказавшимся в провинциальной подсобке.

— Удивительный бардак, — не поднимая головы, произнес Крид. Голос у него был обычный — чуть глуховатый, сухой голос начальника, крайне недовольного командировкой. — Как вы вообще здесь работаете? Ни картотеки нормальной, ни сейфа. Пещерный век.

Ал остановился. Дверь за его спиной тяжело, с глухим стуком захлопнулась. Дыхание перехватило, словно под дых ударили пудовой гирей. Вся выстроенная за эти дни броня из ярости и решимости дала трещину перед простой, осязаемой реальностью: вот он, сидит за столом. Живой, буднично перебирающий бумажки и абсолютно уверенный в себе.

— Где Николай Иванович? — Змиенко услышал свой голос словно со стороны. Он прозвучал хрипло, надтреснуто. Никакого красивого металла — только пересохшая глотка и бешено колотящееся о ребра сердце.

Крид наконец поднял глаза. Обычные, блекло-голубые глаза уставшего немолодого мужчины.

— Гуляет в сквере. Я попросил его освободить кабинет на полчаса. Сказал, что из министерства с внеплановой проверкой, — Виктор откинулся на спинку расшатанного стула, сложив руки на животе. — Ты скверно выглядишь, Ал. Круги под глазами, халат мятый. Местная диета явно не идет тебе на пользу.

Хирург сглотнул вязкую слюну. Пальцы до боли сжали картонные папки историй болезни, сминая края. Он знал: одно неверное движение, один срыв — и Крид просто отдаст приказ тем людям, которые сейчас наверняка курят у черного входа в больницу или дежурят у подъезда Софии.

— Я всё передал через твоего курьера, Виктор, — Ал заставил себя сделать шаг вперед, к столу. Ноги казались ватными. — Я не вернусь.

Крид тихо, коротко рассмеялся. Это не был смех опереточного злодея. Это был смех утомленного руководителя, слушающего нелепые оправдания нерадивого подчиненного.

— Ал, ну что за юношеский максимализм, — куратор помассировал переносицу. — Ты не учетчица в сельпо, чтобы просто бросить заявление на стол и уехать к маме в деревню. Ты стоишь государству огромных денег. Твоя подготовка, твои навыки… А ты играешь тут в земского доктора. Ковыряешься в гнойных аппендицитах.

Виктор подался вперед, опершись локтями о зеленое сукно стола. Взгляд его вдруг потяжелел, стал цепким и абсолютно безжалостным.

— Ты не сел в поезд. Из-за твоих капризов мне пришлось отменить важное совещание и трястись в спецвагоне в эту архитектурную ошибку, а не город.

— Уезжай, — Змиенко положил папки на край стола. Он заставил себя смотреть прямо в глаза Криду. Внутри всё дрожало от липкого, животного страха за своих близких, но Ал мертвой хваткой уцепился за этот страх, трансформируя его в отчаянную, глухую злость. — Оставь меня здесь. Я никому не сдам алгоритмы отдела. Вычеркни меня из списков. Но если ты попробуешь надавить… если тронешь кого-то здесь… я знаю, как работают ваши протоколы. Я знаю ваши слабые места.

— И что ты сделаешь? — спокойно, с искренним исследовательским любопытством перебил Крид. — Зарежешь меня скальпелем? Устроишь поножовщину в коридоре хирургии? Ал, ты врач, а не уличный бандит. Ты стал мягким. У тебя появилась собака, женщина. Дядя-пенсионер. Ты оброс живым мясом, за которое теперь очень удобно дергать.

Виктор плавно, не суетясь, поднялся. Он был чуть ниже Альфонсо, но в тесном кабинете казалось, что он высасывает весь кислород.

— Собирай вещи. Никакой крови, никаких дешевых драм с заложниками. Ты сегодня же скажешь своей библиотекарше, что тебя экстренно перевели в столичный НИИ. И мы тихо, без скандалов уедем. Машина ждет у черного хода. Даю тебе два часа на передачу смены.

Крид одернул полы пиджака, обошел стол и направился к двери. Поравнявшись с замершим хирургом, он на секунду остановился. Запах сандала ударил в нос с тошнотворной силой.

— Не заставляй меня применять крайние меры, Ал. Ты же сам видел, как грязно работают наши ребята из группы зачистки, когда нужно имитировать несчастный случай на производстве, — негромко, буднично произнес куратор и вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Змиенко остался стоять посреди кабинета. Воздух вокруг превратился в густой, липкий клей. Руки, способные ювелирно сшивать микроскопические сосуды, сейчас крупно, постыдно дрожали, и он ничего не мог с этим сделать. В реальной жизни система не вступает в красивые дуэли. Она просто приходит, садится за твой стол и методично ломает тебе хребет.