Змий из 70 III

Глава 20

Черная, покрытая плотным слоем въедливой латеритной пыли «Барракуда» упрямо прогрызала себе путь сквозь экваториальную саванну. За пулестойким сапфировым триплексом раскинулась территория, на которой заканчивались не только асфальтированные дороги, но и последние остатки геополитического здравого смысла.

Воздух снаружи плавился, искажая очертания редких, узловатых баобабов. Термометры фиксировали критические плюс сорок пять в тени.

Внутри бронированного советского Левиафана царила выверенная, искусственная зима. Мощный компрессор кондиционера гнал по салону ледяной воздух. Альфонсо Змиенко сидел на пассажирском кресле, лениво потягивая прохладную минеральную воду из запотевшей стеклянной бутылки. Его тяжелый итальянский пиджак покоился на заднем сиденье, уступив место безупречно выглаженной песочной рубашке-сафари из тончайшего хлопка.

Фиалковые глаза хирурга с насмешливым, абсолютно ледяным интересом изучали аборигенов, провожающих их кортеж тяжелыми, плотоядными взглядами с обочин.

Местная биология была великолепна в своей пугающей, первобытной эффективности. Литые, блестящие от обильного пота мышцы с минимальным процентом подкожного жира. Сложная геометрия ритуальных шрамов на груди и лицах. Зубы, педантично спиленные в форме острых равнобедренных треугольников — идеальный инструмент для разрыва мышечных волокон.

Но самым сюрреалистичным элементом этого пейзажа, ломающим любую логику, был их арсенал. На худых, жилистых плечах каннибалов небрежно висели новенькие, щедро смазанные густым слоем космолина автоматы Калашникова. На шеях некоторых племенных вождей вместо традиционных ожерелий из леопардовых клыков сверкали тяжелые латунные ленты с патронами калибра 7.62.

— Знаете, Виктор, я всегда искренне восхищался аналитическим аппаратом нашего родного московского Политбюро, — бархатный, глубокий баритон Ала разорвал гудение кондиционера. Врач тихо, сочно рассмеялся, откидываясь на подголовник. — Это же нужно обладать поистине феноменальной альтернативной одаренностью, чтобы снабдить новейшим стрелковым оружием племя абсолютных, беспримесных людоедов.

Крид, чьи руки в тонких кожаных перчатках уверенно сжимали руль, даже не повернул головы. Его профиль оставался непроницаемым.

— Москва классифицирует их как ценных союзников в регионе, доктор. Национально-освободительное движение, яростно борющееся с империалистическим наследием. Резидентура докладывала, что они регулярно зачитывают цитаты Ленина по своему единственному, украденному у миссионеров радиоприемнику.

— О да! Их приверженность идеям Карла Маркса просто поражает воображение! — Змиенко не смог сдержать широкой, дьявольской улыбки трикстера. — Они восприняли концепцию «уничтожения классового врага» с пугающей, безупречной физиологической буквальностью. Зачем тратить время на политическое перевоспитание буржуазии, Виктор, если ее можно просто запечь в банановых листьях с добавлением кокосового молока?

Хирург указал длинным, прохладным пальцем на молодого воина, целящегося в их бронированный автомобиль из АКМ. От аборигена, даже сквозь угольные фильтры машины, едва уловимо тянуло специфическим коктейлем запахов: тяжелыми углеводородами оружейной смазки и сладковатым ароматом термически обработанных человеческих белков.

— Наши теоретики решили, что раз эти прекрасные люди с таким отменным аппетитом жрут бывших французских колонизаторов, значит, они — ярые, идейные коммунисты, — продолжил Альфонсо, наслаждаясь звучанием собственного сарказма. — Чистейший кулинарный марксизм. Посмотрите на этого борца с капиталом у обочины. Его нейронные связи понятия не имеют, как работает газоотводная трубка автомата, зато его пищеварительный тракт прекрасно знает, какая часть человеческого бедра усваивается быстрее всего. Дайте им еще пару цинков с патронами, и они сожрут соседнюю республику исключительно из чувства глубокой пролетарской солидарности.

— Идеология — это всего лишь смазка для механизмов логистики, Альфонсо Исаевич, — холодно и веско отозвался бессмертный бог подземелий, плавно объезжая глубокую выбоину в красной земле. — Нам, и Комитету в частности, абсолютно плевать, какие именно аминокислоты они расщепляют на ужин. До тех пор, пока они создают здесь буферную зону первобытного хаоса, через которую физически не способны пройти западные спецслужбы, их желудочный сок работает на наши геополитические интересы.

— Вы прагматик до мозга костей, куратор. Скучно, но эффективно. Однако эстетика этого экваториального абсурда всё равно восхитительна.

Змиенко сделал еще один глоток ледяной воды. Мир за окном окончательно сошел с ума, превратившись в кровавый, сюрреалистичный театр, где смешались передовая баллистика и желудочные ферменты. И трикстер наслаждался каждым актом этой пьесы, понимая, что в этой пищевой цепи их черный бронированный Левиафан находится на самой недосягаемой вершине.

Спустя три сотни километров удушливой красной пыли саванна сменилась редким кустарником, а невидимая граница возвестила о въезде на территорию бывшей французской колонии. Деколонизация, которую так восторженно воспевали в европейских газетах, здесь обернулась скоростной, некротической ампутацией государственности. Как только белые офицеры покинули свои виллы с бассейнами, территория мгновенно и кроваво раскололась на пять враждующих племен. Власть в этой зоне тотальной социальной энтропии измерялась исключительно калибром стволов и количеством отсеченных голов конкурентов.

Кортеж Двадцать восьмого отдела медленно въехал на центральную площадь полуразрушенного городка, превращенную победившей фракцией в стихийный невольничий рынок. Пленников из проигравших племен сгоняли в деревянные загоны, обменивая человеческую плоть на патроны, бензин и продовольствие.

Виктор Крид остановил «Барракуду», позволив бледным големам из грузовиков расчистить путь сквозь кричащую, вооруженную мачете и автоматами толпу.

Альфонсо Змиенко, которому наскучила ледяная стерильность салона, решил размять затекшие мышцы. Выйдя из кондиционированного рая в обжигающее пекло, он неспешно направился к ближайшей клети, брезгливо обходя лужи быстро сворачивающейся на жаре крови. Его острый, тренированный взгляд диагноста мгновенно вычленил из безликой биомассы рабов одну аномалию.

Это был высокий, неестественно худой мавр с разбитыми в кровь губами. В отличие от остальных пленников, чья центральная нервная система уже сдалась, погрузив их в тупую, скотскую покорность, в глазах этого человека метался яростный, бессильный интеллект.

— Pardonnez-moi, monsieur(Простите, мсье), — хрипло, пересохшим горлом, но на безупречном парижском диалекте произнес раб, бросившись к прутьям клетки. — Вы европеец. Вы не похожи на этих местных мясников. Умоляю, свяжитесь с посольством…

Темные брови хирурга удивленно и изящно поползли вверх.

— Какой восхитительный фонетический парадокс, — Змиенко присел на корточки, разглядывая пленника своими проницательными фиалковыми глазами. — В вашей физиологии нет ни капли европейской ДНК, но ваша артикуляция выдает как минимум пять лет жизни на левом берегу Сены.

— Сорбонна. Факультет политических наук и международного права, — раб гордо вскинул подбородок, несмотря на грубые веревки, стягивающие запястья. — Мое имя Жан Поль Нгуду Тамси. Мой отец был вождем южной провинции. Я вернулся, чтобы помочь своему народу построить демократическое общество, но эти животные вероломно напали ночью…

Альфонсо искренне, раскатисто расхохотался. Звук его смеха был настолько плотным и властным, что местные головорезы опасливо обернулись, покрепче перехватив свое оружие.

— Демократическое общество! О, святая наивность парижских кофеен! Вы приехали лечить терминальную стадию рака печени аспирином и цитатами Вольтера, — баритон хирурга источал чистейший, концентрированный сарказм. — Как физиолог, я вынужден констатировать: ваша нейронная сеть совершенно не адаптирована к местному климату, Жан Поль. Эволюция не прощает такого вопиющего идеализма.

Хирург выпрямился, отряхнув невидимую пылинку с песочной рубашки, и властным жестом подозвал жирного работорговца, на шее которого болтался изношенный пистолет-пулемет.

— Сколько хочешь за этого философа?

Местный смерил взглядом безупречно чистого Альфонсо, покосился на матового черного Левиафана за его спиной и жадно, по-звериному облизнулся.

— Пятьдесят патронов, белый. Или три канистры хорошего дизеля.

Змиенко презрительно скривил тонкие губы.

— У него ярко выраженный мышечный катаболизм, истощенное гликогеновое депо и начинающаяся цинга, — клиническим, сухим тоном отрезал врач. — За эту груду костей нельзя дать даже бракованную обойму. Я даю ящик советской сгущенки. Концентрированная углеводная бомба. Сладкое молоко. Твои женщины будут визжать от восторга.

Сделка была заключена за две минуты. Работорговец, пуская слюни на синие жестяные банки, которые големы бесшумно выгрузили из кузова, поспешно перерезал веревки на руках мавра своим охотничьим ножом.

— Вы спасли мне жизнь, мсье! — Жан Поль выпал из клетки, едва не плача от благодарности, и попытался схватить хирурга за руку. — Мой народ никогда не забудет…

— Остыньте, студент, — Альфонсо брезгливо отступил на шаг, выставив вперед ладонь. — Я не Красный Крест и не гуманитарная миссия. Я купил ваш организм исключительно потому, что мне стало невыносимо скучно в дороге, а ваша оторванная от реальности психология представляет забавный контраст с окружающей средой. С этого момента забудьте про Сорбонну. Вас зовут Пятница. Полезете в кузов к охране, будете переводить нам местный диалект и чистить мою обувь до блеска.

Мавр застыл. На его изможденном лице отразилось глубочайшее оскорбление.

— Пятница⁈ Je m’appelle Jean Paul!(Меня зовут Жан Поль!) Я дипломированный юрист, я свободный человек, и я не потерплю такого унизительного…

Трикстер сделал один неуловимо быстрый, хищный бросок вперед. Его длинные, прохладные пальцы стальной, математически выверенной хваткой сомкнулись на горле дипломированного юриста, точно сдавив каротидный синус. Приток кислорода к мозгу мавра мгновенно сократился. Жан Поль захрипел, широко распахнув глаза, в которых отразился первобытный ужас перед этими безжалостными, дьявольскими фиалковыми радужками.

— Послушай меня внимательно, кусок наивного политологического мяса, — бархатно, почти ласково прошептал Альфонсо прямо в лицо задыхающемуся мавру. — Женевская конвенция и права человека остались где-то на Елисейских полях. Здесь работают только законы термодинамики и пищевой цепи. Ты либо мой Пятница, который едет с нами, дышит и регулярно получает сухпаек, либо я прямо сейчас отпускаю пальцы и оставляю тебя на этом раскаленном песке, где из твоих интеллектуальных костей местная демократия сварит отличный, наваристый бульон. Кивни, если твоя парижская кора головного мозга усвоила эту простую физиологическую истину.

Жан Поль отчаянно, судорожно закивал, чувствуя, как сознание начинает меркнуть от гипоксии.

Змиенко плавно разжал пальцы и брезгливо вытер их белоснежным носовым платком.

— Отличный мальчик. Метаболизм восстанавливается, инстинкт самосохранения функционирует нормально, — трикстер ослепительно улыбнулся. — А теперь марш в кузов. И чтобы я больше не слышал ни единого слова о Руссо или Вольтере.

Альфонсо повернулся и пружинистым шагом направился обратно в прохладное чрево «Барракуды», безмерно довольный своей маленькой, издевательской инвестицией в дорожные развлечения. Партия в этом экваториальном аду становилась всё интереснее.

Выжженная безжалостным ультрафиолетом саванна капитулировала внезапно. Едва кортеж Двадцать восьмого отдела пересек невидимую изотерму, как мир вокруг стремительно сомкнулся, превратившись в сплошную, удушающую зеленую стену. Экваториальный лес поглотил их, отрезав прямые солнечные лучи и погрузив пространство во влажный, гнилостный полумрак.

Воздух здесь перестал быть газом. Он превратился в плотный, тяжелый бульон, состоящий из испарений, аммиака, ароматов разлагающейся органики и цветущих орхидей. Стопроцентная влажность парализовала испарение пота, безжалостно ломая базовые механизмы человеческой терморегуляции.

Внутри матово-черной «Барракуды» климат-контроль работал на пределе инженерных возможностей, отвоевывая у джунглей кубические метры спасительного холода. Альфонсо Змиенко небрежно расстегнул еще две пуговицы своей песочной рубашки-сафари. Его фиалковые глаза с нарастающим брезгливым интересом сканировали это буйство флоры.

— Какая омерзительная, бесконтрольная клеточная пролиферация, — процедил хирург, наблюдая сквозь сапфировый триплекс, как гигантская влажная лиана с чавканьем соскальзывает с бронированного капота. — Эта экосистема — настоящая раковая опухоль планеты. Клетки делятся без малейшей остановки, пожирая друг друга, чтобы тут же сгнить и стать удобрением для новых мутаций. Идеальный, гигантский биореактор, переваривающий сам себя.

Внезапно тяжелая машина резко клюнула носом, и тормозные колодки издали глухой скрип. Кортеж встал. Дорогу — вернее, узкую просеку, пробитую в зеленом монолите стадами лесных слонов — наглухо перекрыл колоссальный ствол поваленного махагони. Древесина была такой толщины, что даже композитная броня советского Левиафана не справилась бы с таранным ударом.

Змиенко с тихим вздохом опустил боковое стекло на пару дюймов. В салон мгновенно ворвался тяжелый запах влажной гнили.

— Пятница! — бархатный, издевательский голос врача полетел к кузову следовавшего за ними грузовика. — Вылезай, дитя просвещения! Бери мачете. Пришло время отрабатывать свои углеводы и советскую сгущенку. Покажи нам триумф интеллекта над грубой материей.

Исхудавший, дрожащий мавр, чья парижская спесь растворилась в желудочном соке местной фауны, неуклюже спрыгнул в чавкающую грязь. Жан Поль судорожно сжимал в руках тяжелое лезвие, с ужасом озираясь по сторонам.

Но не успел он сделать и шага к поваленному дереву, как зеленая стена ожила.

Из плотных зарослей папоротника, абсолютно бесшумно, не потревожив ни единого сухого листа, выскользнули десятки крошечных фигур. Их кожа имела цвет влажной, глинистой земли, а плоские, лишенные мимики лица напоминали древние маски. Ростом они едва доставали Альфонсо до груди, но их физиология представляла собой идеальный, выверенный тысячелетиями концентрат выживания в условиях зеленого ада. В руках аборигены сжимали длинные бамбуковые духовые трубки.

Пигмеи. Истинные, невидимые хозяева этого биореактора.

— Мсье Змиенко! — истерично взвизгнул Пятница, пятясь к броневику и роняя мачете в грязь. — Это племена бака! Их дротики пропитаны смертельной дозой алкалоидов из коры строфанта! Это чистый кардиотоксин, он вызывает мгновенную фибрилляцию желудочков и остановку сердца!

— Блестящие познания в токсикологии и фармакокинетике, Жан Поль. Моя вера в Сорбонну слегка окрепла, — Змиенко даже не шелохнулся в своем кресле, с ленивой грацией доставая серебряный портсигар. — А теперь, господин дипломат, иди и объясни им на чистом французском, что мы несем им светлые идеи демократии и требуем убрать это бревно.

Но пигмеи даже не смотрели ни на трясущегося мавра, ни на черную машину. Их первобытные, черные глаза были прикованы к тентованным кузовам военных грузовиков.

Повинуясь безмолвному радиосигналу командирских часов Виктора Крида, брезентовые полы откинулись. Из мрака в зеленое марево джунглей абсолютно синхронно, с пугающей механической грацией выпрыгнули големы Двадцать восьмого отдела. Огромные, неестественно бледные, лишенные даже намека на мимическую активность создания, сжимающие в руках матовые «Валкирии».

То, что произошло в следующую секунду, заставило циничного хирурга удивленно приподнять идеальную бровь.

Смертоносные лесные охотники, способные бесшумно уложить леопарда одной отравленной колючкой, внезапно побросали свои духовые трубки прямо в гнилостную жижу. Маленькие дикари рухнули на колени, вжимаясь лицами во влажную землю перед бледными клонами куратора. Они начали ритмично раскачиваться из стороны в сторону, напевая странную, монотонную гортанную мантру, в которой слышался абсолютный, хтонический ужас.

— Занимательная нейрофизиология первобытной религии, — промурлыкал Альфонсо, изящно щелкнув зажигалкой и выпуская струю сизого дыма. — Они приняли ваших выращенных в пробирке монстров за лесных божеств, Виктор. Депигментированный эпидермис и полное отсутствие активности в лобных долях мозга идеально совпали с их древними архетипами духов смерти. Мы наблюдаем рождение культа в реальном времени.

Пятница, осознав, что немедленной остановки сердца не предвидится, попытался восстановить свое пошатнувшееся реноме. Он сделал робкий шаг вперед и заговорил с коленопреклоненными пигмеями на ломаном лингала, отчаянно жестикулируя и указывая на ствол махагони.

В ответ старый, покрытый шрамами охотник медленно поднял голову. В его глазах сверкнула такая первобытная, дикая ненависть, что дипломированный юрист поперхнулся словами. Пигмей глухо, по-змеиному зашипел, угрожающе потянувшись к лежащей в грязи трубке с кардиотоксином. Интеллектуальный багаж европейского университета рассыпался в прах перед химией яда.

Ситуация стремительно заходила в тупик, грозя вылиться в бессмысленный расход боеприпасов и времени. Но в этот момент тяжелая, бронированная дверь с водительской стороны «Барракуды» плавно открылась.

Виктор Крид покинул кондиционированный рай броневика, бесстрастно шагнув в экваториальную преисподнюю.

На нем по-прежнему было застегнутое на все пуговицы тяжелое драповое пальто. Стопроцентная влажность и удушающая жара, казалось, вообще не регистрировались его древним гипоталамусом. Бессмертный бог подземелий двигался с пугающей, экономичной грацией существа, чей метаболизм тысячелетия назад вышел за рамки человеческих физиологических ограничений.

Альфонсо Змиенко с ленивым, академическим интересом диагноста прислонился к раскаленному матовому крылу «Барракуды». Врач уже просчитал баллистическую траекторию: големам Двадцать восьмого отдела понадобилось бы ровно двенадцать секунд, чтобы превратить это племя в органическое удобрение для орхидей. Но хирург ждал. Ему было любопытно посмотреть, какой инструмент выберет его бессмертный спутник.

Крид неспешно подошел к коленопреклоненным дикарям. Он брезгливо, даже не взглянув, отстранил с дороги трясущегося Пятницу, чей диплом факультета политологии сейчас стоил меньше, чем гнилая листва под тяжелыми сапогами куратора.

Бессмертный остановился перед старым, покрытым ритуальными шрамами вождем пигмеев.

Тонкие, бескровные губы Крида разомкнулись, и из его горла вырвалась фонетическая конструкция, от которой у циничного хирурга по спине скользнул неприятный, ледяной спазм. Это абсолютно не было похоже на человеческую артикуляцию. Звуки рождались где-то в самой глубине гортани: сложная, пугающая смесь резких щелкающих согласных, утробных, булькающих хрипов и длинных свистящих гласных.

Лингвистический реликт. Язык, безупречно имитирующий хруст ломающихся костей, крики ночных хищников и шелест ядовитых змей в сухой траве. Пращур всех африканских диалектов, мертвый еще до того, как в долине Нила рабы заложили первый известняковый блок в основание пирамид.

Вождь пигмеев резко вскинул голову. В его черных глазах, секунду назад излучавших агрессию и готовность убивать, отразился мистический, парализующий ужас. Базальные ганглии дикаря безошибочно распознали в этом звуке голос первобытного, хтонического божества. Вождь ответил Криду такой же короткой серией гортанных щелчков, кланяясь так низко, что касался лбом грязных сапог куратора.

Диалог продлился не более сорока секунд.

Затем вождь издал пронзительный, вибрирующий визг. Весь отряд крошечных охотников мгновенно вскочил на ноги. Начисто забыв про свои духовые трубки с кардиотоксином, они бросились к поваленному дереву махагони. Словно колония муравьев, объединенная единым, непререкаемым химическим сигналом, пигмеи невероятным, синхронным мышечным усилием сдвинули многотонный ствол на самый край просеки, освобождая путь советскому Левиафану.

Крид молча развернулся и направился обратно к машине. Пятница, стоящий по колено в грязи, смотрел на него широко распахнутыми глазами, как на ожившего дьявола, окончательно прощаясь с остатками своего европейского атеизма.

— Вы полны сюрпризов, Виктор, — бархатно, но уже без прежней легкой насмешки произнес Змиенко, когда куратор сел за руль и захлопнул тяжелую бронированную дверь. Трикстер смотрел на бессмертного с новой, более глубокой и холодной аналитикой. — Я полагал, вы просто виртуозно скрестили собственную ДНК и радиочастоты. Но сейчас вы наглядно напомнили мне, с кем именно я имею честь делить этот роскошный салон. Что вы им сказали?

— Я проинформировал их, что духи леса проголодались и настоятельно требуют уступить дорогу, — равнодушно, словно речь шла о прогнозе погоды, отозвался Крид, поворачивая ключ зажигания. Мотор глухо зарычал. — В противном случае духи заберут их детей в царство вечного льда. Лингвистика, Альфонсо Исаевич, — это такой же прикладной инструмент выживания, как и ваш скальпель. Просто мой словарный запас формировался на пару тысячелетий дольше вашего.

Врач промолчал, задумчиво прикрыв фиалковые глаза. В этой гниющей, зеленой преисподней, где любой интеллект немедленно пасовал перед инстинктами и ядами, древность его куратора проявилась во всей своей абсолютной, подавляющей мощи.

Титановый пенал с формулой абсолютного нуля, спрятанный в медицинском саквояже хирурга, внезапно показался Альфонсо очень тяжелым. Трикстер отчетливо осознал: убить это существо будет гораздо сложнее, чем просто перерезать сонную артерию или остановить миокард. Это требовало гениальности, граничащей с безумием. И Алфонсо был готов предоставить миру и то, и другое.

Спустя несколько недель изматывающего стресса зеленый ад наконец расступился, выплюнув изрядно исцарапанную, но структурно целостную «Барракуду» к побережью Гвинейского залива. Берег Слоновой Кости, а точнее, портовый Абиджан, встретил экипаж Двадцать восьмого отдела тяжелым, липким коктейлем из испарений хлорида натрия, разлагающейся океанической органики и тяжелых фракций дизельного топлива.

Здесь кортеж пополнил запасы горючего и химических реагентов. Пятница, чья парижская спесь окончательно растворилась в едком желудочном соке африканских реалий, обрел спасительную физиологическую покорность. Исхудавший мавр молча таскал тяжелые канистры, вздрагивая от каждого холодного взгляда хирурга, словно от удара электрическим током.

Но главным испытанием для центральной нервной системы Альфонсо стала дальнейшая транспортная архитектура.

Когда матового Левиафана и криогенные саркофаги с големами начали загонять по скрипящей аппарели в необъятное, изъеденное коррозией чрево трансокеанского парома, Змиенко разложил на горячем капоте свежую навигационную карту. Его длинный, чувствительный палец проследил напечатанный маршрут: от Абиджана строго на юг, огибая весь Африканский континент через мыс Доброй Надежды, чтобы вырваться в Индийский океан.

Хирург медленно поднял взгляд на Виктора. Идеальный, математически выверенный баланс нейромедиаторов трикстера рухнул. Надпочечники мгновенно выбросили в кровь лошадиную дозу катехоламинов, спровоцировав острую тахикардию и спазм периферических сосудов. Точеное лицо Альфонсо, обычно излучающее лишь холодную, эстетическую насмешку, исказила гримаса абсолютного, неконтролируемого бешенства.

— Виктор, скажите мне, что у меня острая мозговая инфекция или галлюцинации от передозировки хинина, — баритон Ала задрожал от сдерживаемого давления в яремной вене. Он с силой ткнул пальцем в бумагу. — Мы проехали через ареал обитания каннибалов. Мы купили выпускника Сорбонны за банку углеводов. Мы месили гнилостную биомассу в джунглях. А теперь мы садимся на это ржавое корыто, которое будет идти до Мадагаскара вокруг всего проклятого континента еще три долбаных недели!

Крид стоял у покрытых оксидом железа перил парома, глядя на маслянистую воду залива. Лицо бессмертного куратора оставалось спокойным, как посмертная гипсовая маска. Ни малейшего кортизолового отклика.

— Ваш диагноз ошибочен, Альфонсо Исаевич. Вы абсолютно здоровы, а навигационный маршрут выстроен безукоризненно.

— Putain de merde! Bordel de dieu!(Твою мать! Проклятье!) — хирург взорвался, перейдя на яростный, отборный французский мат. Он сорвал с себя шелковый галстук, словно тот физически перекрывал ему доступ кислорода к легким. — Какого дьявола, куратор⁈ Почему мы сразу не полетели в Антананариву прямым военным бортом⁈ Зачем был нужен весь этот сюрреалистичный цирк с засадами, тепловыми ударами и поклоняющимися пробиркам пигмеями? Вы тащили мою анатомию через половину Африки, когда мы могли оказаться на операционном столе за десять часов!

Бессмертный бог медленно повернулся к бушующему врачу. В его выцветших, тысячелетних глазах блеснула пугающая, ледяная усмешка существа, давно вышедшего за рамки стандартного углеродного цикла.

— Вы мыслите категориями смертного белка, доктор, — голос Крида прозвучал тихо, но в нем была такая свинцовая плотность, что крики портовых чаек словно стерлись из аудиоспектра. — Вы отчаянно спешите. Вы боитесь не успеть, потому что ваша биологическая батарейка имеет критически ограниченный ресурс. Ваши теломеры укорачиваются с каждым делением клетки.

Крид сделал плавный шаг к хирургу, вторгаясь в его личное пространство.

— А для моей физиологии время не имеет химического веса. Век или минута — это лишь механическая смена цифр на циферблате. Знаете, что является моим истинным, самым страшным патогеном, Альфонсо? Не пули западных агентов. Не вирусы. Мой враг — это абсолютная, разъедающая нейроны тотальная скука. Прямой рейс — это стерильно и невыносимо скучно. Быстрая логистика убивает ощущение пространства. А здесь… — бессмертный широким жестом обвел грязный порт и пульсирующий континент за ним. — Здесь мы играем с ингредиентами. Мы смотрим, как денатурируют чужие принципы под палящим солнцем. Мы тестируем предел текучести нашей композитной брони. Вы применяете свои феноменальные эндокринные таланты на королевах пустыни. Мы живем, доктор.

Крид сделал крошечную паузу, его взгляд пронзил Змиенко насквозь.

— Если бы мы полетели прямым рейсом в герметичной капсуле самолета, вы бы так и остались хандрящим, сломанным вдовцом, глушащим этанол в моем подземном кабинете. А сейчас передо мной стоит взбешенный, кровожадный и абсолютно жизнеспособный хищник с идеальным гормональным фоном. Я протащил вас через этот экваториальный ад исключительно в терапевтических целях.

Змиенко замер. Гнев, раскаленной плазмой бурлящий в его артериях, внезапно разбился об эту монолитную, извращенную логику демиурга. Трикстер с кристальной, пугающей ясностью осознал, что его центральную нервную систему просто использовали как сложный полигон для развлечения скучающего бога. И самое парадоксальное — радикальная терапия сработала безупречно.

Еще около минуты Альфонсо сквозь сжатые челюсти сыпал многоэтажными лингвистическими конструкциями, изящно и физиологически точно описывая генеалогическое древо куратора вплоть до времен позднего палеолита. Но затем его гениальный, аналитический ум взял полный контроль над выбросом адреналина. Пульс медленно выровнялся. Вазоспазм отступил, возвращая тканям нормальный кровоток.

Хирург глубоко вдохнул насыщенный солью океанский воздух, педантично поправил манжеты рубашки и ослепительно, по-дьявольски улыбнулся своему персональному психиатру.

— Ваша клиническая терапия обходится Комитету слишком дорого в плане расхода логистических ингредиентов, куратор. Но я как диагност вынужден признать: пациент полностью восстановился, ткани регенерировали. Поплыли на ваш Красный остров. И я искренне надеюсь, что в баре этой ржавой посудины найдется правильный химический реагент в виде очень хорошего коньяка, чтобы хоть как-то скрасить вашу невыносимо долгую вечность.

Три недели монотонной качки, океанских штормов и удушающей корабельной рутины остались позади. Трансокеанский паром, этот гигантский плавучий инкубатор из окислившегося железа, с тяжелым, скрежещущим стоном пришвартовался в порту Туамасины.

Мадагаскар — Великий Красный Остров, колоссальный осколок континентальной плиты, миллионы лет назад изолировавший свою уникальную биологию от остального мира, — встретил экипаж Двадцать восьмого отдела плотным климатическим ударом. Воздух здесь представлял собой густую, насыщенную водяными парами взвесь, в которой агрессивно доминировали летучие эфирные соединения гвоздики, иланг-иланга, бурбонской ванили и резкого натрий-хлорного дыхания Индийского океана.

Матово-черная «Барракуда», сбросив с себя фиксирующие цепи в душном трюме, плавно выкатилась на раскаленный бетон пирса. Советский Левиафан был готов к финальному броску. Пятница, чья мышечная масса за время плавания сократилась до критического минимума, но чья центральная нервная система обрела спасительную, абсолютную покорность, безмолвно сидел в кузове грузовика. L’ancien étudiant(л’ансьен этюдьян — бывший студент) жался в угол, стараясь физически слиться с бледными, неподвижными големами, и не смел даже поднять глаза на своего безжалостного хозяина. Интеллектуальный ингредиент был полностью ферментирован первобытным страхом.

Альфонсо Змиенко стоял у бронированного крыла машины, полной грудью вдыхая этот пряный, насыщенный алкалоидами кислород. Его базальный метаболизм работал с пугающей, эталонной точностью. Врач неспешно, с холодным эстетическим наслаждением поправил идеально завязанный узел свежего шелкового галстука. Путешествие длиной в месяц, эта жестокая полевая терапия куратора, хирургически отсекло всё лишнее, выжгло кортизоловые остатки скорби и безупречно стабилизировало дофаминовые рецепторы.

В его тяжелом, экранированном свинцом кофре ритмично и неотвратимо распадались изотопы плутониевого сердца — идеального механического протеза для экваториального диктатора. А во внутреннем кармане безупречно скроенного пиджака, нагреваясь от тепла человеческого тела, ждала своего часа крошечная стеклянная ампула. Формула абсолютного нуля. Синтезированный биохимический ингибитор, призванный разорвать ковалентные связи и остановить регенерацию бессмертной плоти. Два ингредиента, способные переписать фундаментальные законы клеточного деления и распада.

Виктор Крид вышел на пирс. Бессмертный бог небрежно накинул на широкие плечи свое тяжелое пальто, скрыв глаза за стеклами темных очков. Его взгляд был устремлен за горизонт, туда, где в дрожащем мареве возвышались скалистые хребты.

— Столица, Антананариву, располагается в самом геологическом центре этой изолированной экосистемы, Альфонсо Исаевич. На высоте более тысячи метров над уровнем моря, — произнес Крид, и его голос прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. — Наш мятежный полковник Мбаса обустроил свой параноидальный бетонный инкубатор именно там, спасаясь от жары, инфекций и наемных убийц. Его изношенный миокард считает каждый удар. Подготовительная логистика завершена. Охота переходит в финальную фазу.

Змиенко изящно усмехнулся, плавно опускаясь в прохладный, кондиционированный салон матового монстра. Дьявольская, предвкушающая улыбка тронула его губы. Трикстер с кристальной ясностью осознавал, что трансконтинентальный забег был лишь грубой температурной прелюдией. Настоящая, ювелирная игра с живой тканью еще даже не начиналась.

Впереди их ждала не просто сложнейшая хирургическая интеграция ядерного реактора в живую грудную клетку. Впереди блестящего хирурга ждала его собственная, глубоко законспирированная партия против тысячелетнего демиурга. И этот экзотический Красный Остров станет идеальной чашкой Петри для их грандиозного, смертоносного эксперимента.

Кортеж Двадцать восьмого отдела взревел форсированными двигателями внутреннего сгорания и покинул порт, стремительно растворяясь в густых, влажных тропиках. Все необходимые ингредиенты были доставлены на кухню дьявола.

КОНЕЦ 3 ТОМА