Врач из будущего. Мир

Глава 31 Тихая победа

Июнь в Куйбышеве был не жарким, а тёплым и ясным, будто сама погода старалась соответствовать новым, точным и комфортным стандартам «Здравницы». В одном из её новейших корпусов — Реабилитационном центре для ветеранов локальных конфликтов и ликвидаторов техногенных аварий — царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными шагами по мягкому линолеуму и негромкой, умиротворяющей музыкой, льющейся из динамиков.

Алексей Васильевич Морозов шёл по светлому коридору в сопровождении Анны. На нём был не генеральский китель, а тёмно-синий полувоенный костюм, на лацкане — лишь маленький золотой значок «Заслуженный врач СССР». Анна, по-деловому собранная, держала в руках не iPad, а плоский советский «электронный планшет „Аналитик-3“» — матово-серую пластину с сенсорным экраном, на котором она пальцем вводила данные.

Они заглянули в мастерскую арт-терапии, где двое мужчин с отсутствующими руками, закреплёнными в биомеханических манипуляторах, кропотливо выводили на холсте что-то, отдалённо напоминающее яблоневый сад. Леша кивнул инструктору, не вмешиваясь. В спортзале с тренажёрами биологической обратной связи он на минуту задержался у ветерана, который, стиснув зубы, пытался синхронизировать ход «беговой дорожки» с ритмом на электроэнцефалографе.

— Не гони коней, лейтенант, — тихо сказал Леша, положив руку ему на плечо. — Здесь не полоса препятствий. Здесь нужно договариваться с собственным телом. Медленнее. Осознаннее.

Тот выдохнул, кивнул, и напряжение в его скулах чуть спало. Анна отметила что-то на планшете.

— Прогресс есть, — так же тихо сказала она, когда они вышли. — Уровень фоновой тревожности в этой группе за месяц снизился на восемнадцать процентов. Эффективность сна выросла.

— Спасибо тебе, — ответил Леша, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усталость, смешанная с удовлетворением. Он на секунду остановился, поправил прядь седеющих волос, выбившуюся из безупречной причёски Анны. Она не отстранилась, лишь уголки её губ дрогнули в почти улыбке. В памяти Леши всплыл не окоп, не ледяная стынь, а совсем другой кадр: их двойняшки, Мир и Иван, уже почти взрослые, пытаются научить отца, генерал-лейтенанта в отставке, кататься на новых «гиророликах» у дома. Он падал, они смеялись, а он, отряхиваясь, ловил этот смех — чистый, безоружный, незнакомый его собственной молодости.

— Двадцать лет назад, — сказала Анна, глядя в экран, — я по регламенту должна была готовить по тебе еженедельный доклад для комитета госбезопасности. Сейчас я докладываю тебе об эффективности групповой терапии. Как-то даже скучновато.

— Прогресс, — парировал Леша, и в его глазах мелькнула искорка. — Хотя твой первый доклад, помнится, был куда литературнее и драматичнее. «Объект проявляет повышенный интерес к западным медицинским журналам»…

— «…и высказывает скептические суждения о некоторых методах народной медицины», — закончила она фразу, и на этот раз улыбнулась по-настоящему. Это был их старый, семейный, совершенно несекретный анекдот.

Их обход прервал тихий, но настойчивый звук встроенного в стену переговорного устройства. Голос дежурной медсестры был почтительным, но с лёгким недоумением:

— Алексей Васильевич, к вам на входе генерал Громов, Иван Петрович.

Леша и Анна переглянулись. В глазах Анны промелькнул тот самый, давно забытый аналитический блеск — мгновенная оценка угрозы. Леша лишь поднял бровь.

— Просите в мой кабинет, — ответил он в устройство. — И чай, пожалуйста. Покрепче.

Кабинет Леши был таким же, как и он сам: функциональным, строгим, но с несколькими островками жизни. На столе — фотография двойняшек-студентов, на полке — деревянная модель первого аппарата внешней фиксации, подарок Льва на сорокалетие. Громов, войдя, окинул комнату одним быстрым, всё ещё цепким взглядом, прежде чем пожать протянутую руку.

Время превратило майора, а затем генерала Громова в седого, чуть сгорбленного старика с тростью. Но глаза, маленькие, голубые и острые, как шило, не изменились. Они по-прежнему видели всё: и дорогой импортный ковёр, и простую советскую ручку на столе, и лёгкую настороженность в позе Анны.

— Неплохой апгрейд, Алексей Васильевич, — сипловатым голосом произнёс Громов, опускаясь в кресло. — Из «шарашки» для надзирателей в санаторий для героев. Прямо эволюция в действии.

— Выпьете чаю, Иван Петрович? — предложил Леша, разливая по фарфоровым чашкам густую, тёмную заварку. — Вас ветром занесло в наши края? На Волге рыбу ловить?

— Соскучился по старым лицам, — отмахнулся Громов, с благодарностью принимая чашку. — На пенсии, в подмосковной даче, только телевизор да внуки. А тут вспомнил, как мы с вами когда-то… да много всего было. Помните «дело врача Борисова»? Маркова и Соколова, этих идиотов?

— Помню, — кивнул Леша. — Хороший был спектакль. С хорошим концом.

— Спектакль, — хмыкнул Громов. — А ведь тогда, у меня самого в голове вертелось: а с чего бы это молодой ещё врач так уверенно лез вперёд? Пенициллин, атомный проект, томографы… Слишком уж точно бил. Не изобретал — будто вспоминал. Как будто учебник из будущего принёс. Вы никогда об этом не думали?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неожиданный. Анна замерла. Леша отставил свою чашку, посмотрел в окно, на сверкающие стёкла «Здравницы».

— Думал, — сказал он наконец, медленно и чётко. — Много думал. Но есть вещи, Иван Петрович, которые в итоге оказываются важнее происхождения. Результат. Люди, которые живы потому, что мы успели. Страна, которая стоит потому, что мы укрепили. Если у Льва Борисовича и была какая-то… своя тайна, свой источник — то он того стоил. Он заплатил за него сполна. Мы все платили.

Громов долго смотрел на него, потом медленно кивнул, и в его взгляде исчезла последняя тень былого следователя.

— Мудро, — проскрипел он. — На покое я и сам к похожему пришёл. Главное — чтобы дом стоял. Крепкий, тёплый, светлый. А кто его архитектор, кто чертёж из будущего принёс — вопрос, знаете ли, второй. И даже не самый интересный.

Леша почувствовал, как невидимая струна напряжения внутри него ослабла. Он улыбнулся.

— Может, съездим в главный корпус? Лев Борисович, наверное, у Андрея. Посмотрите, как новое поколение рулит этим домом.

— А что, Андрей уже директорствует? — оживился Громов, с трудом поднимаясь. — Ну, надо посмотреть, надо. Интересно, в кого он пошёл — в отца-стратега или в деда-чекиста?

Кабинет директора Всесоюзного научно-клинического центра «Здравница» располагался на шестнадцатом этаже главного корпуса, и из его панорамных окон открывался вид, больше похожий на кадр из футуристического кино. Прямо внизу раскинулся зелёный ковёр парка, дальше — серебристая лента взлётной полосы куйбышевского аэропорта, где, едва слышно шипя, приземлялся стремительный, похожий на стрекозу гиперзвуковой лайнер «Стрела-3». Но Андрей Львович Борисов в этот момент не смотрел в окно. Он смотрел на два документа на столе, как шахматист на проигранную партию.

Один — заявка от Отдела перспективных исследований. Яркая, пафосная, пестреющая терминами «генная терапия», «редактирование генома», «таргетная доставка». Они требовали финансирования и площадок для работ, которые, возможно, дадут результат через двадцать лет. Рядом лежал рапорт от заведующего старым терапевтическим корпусом — сухой, с цифрами: протекающая коммуникация, изношенная вентиляция, риск для двухсот пациентов и персонала. Нужны деньги на ремонт. Сейчас.

Андрей провёл рукой по лицу. Ему было тридцать восемь, и груз ответственности за этот гигантский, живой, вечно жужжащий организм иногда давил так, что не хватало воздуха. Он взял трубку сенсорного телефона, набрал знакомый номер.

Экран замигал, и через секунду на нём возникло лицо отца. Лев Борисов сидел в кресле своего домашнего кабинета, в мягком свитере, на фоне книжных полок. Он выглядел спокойным, даже отрешённым.

— Отец, прости за беспокойство, — начал Андрей. — Проблема выбора.

Он кратко изложил суть. Лев слушал, не перебивая, глядя куда-то мимо камеры.

— Ты решаешь не проблему ресурсов, сын, — сказал он наконец, и его голос, немного глуховатый от возраста, звучал удивительно ясно. — Ты решаешь проблему приоритетов. Что важнее прямо сейчас: мечта на двадцать лет вперёд или благополучие, безопасность и доверие двухсот человек сегодня?

— Но отец, генная терапия — это будущее! Настоящее будущее! — в голосе Андрея прозвучала юношеская горячность. — Мы можем обессмертить своё имя!

— Будущее, Андрей, строится на уверенности в сегодняшнем дне, — невозмутимо парировал Лев. — Если сегодня в палате течёт крыша, а больные боятся простудиться, никакое светлое завтра не наступит. Оно будет построено на песке обиды и недоверия. Дай клиницистам их ремонт. А тем, гениям из будущего, дай чёткую задачу: к моменту окончания этого ремонта подготовить для тебя не мечты, а чёрно-белый, железобетонный план на ближайшие три года. С пошаговым бюджетом, конкретными, проверяемыми целями и списком ответственных. Пусть научатся облекать звёздные прогнозы в цифры и сроки. Как мы когда-то учились.

В кабинете воцарилась тишина. Андрей смотрел на экран, и постепенно комок неопределённости в его груди начал рассасываться, уступая место ясности. Чёткому, почти физическому пониманию правильного пути.

— Понял, — выдохнул он с облегчением. — Спасибо, отец.

— И ещё, — добавил Лев, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин. — Иногда полезно выйти из этого своего командного пункта. Просто пройтись по коридорам. Заглянуть в палату, поговорить с пациентом. Увидеть, для кого ты всё это крутишь и вертишь. Иначе очень быстро превратишься не в стратега, а в бухгалтера, который считает чужие жизни строчками в отчёте.

Связь прервалась. Андрей откинулся в кресле, его взгляд упал на лежащий на столе последний номер журнала «Nature» — там была статья его же сотрудников о успешном редактировании гена у мышей. Рядом на экране компьютера мигала сводка: пятьдесят студентов-целевиков из Индии, Бразилии и Социалистической Республики Вьетнам успешно зачислены на первый курс. Мир учился здесь. Он взял карандаш, чтобы сделать пометку на рапорте терапевтов, когда дверь открылась.

— Прерву? — на пороге стояли Леша и опирающийся на трость Громов.

Андрей, улыбнувшись, встал навстречу.

— Да вы как раз вовремя, — сказал он. — Отец только что консилиум на расстоянии провёл. И знаете, Иван Петрович, он, кажется, в сто раз мудрее любого из нас. Давайте соберёмся все вечером у него на даче. Он, кажется, что-то хотел показать.

Дача Льва Борисова на волжском берегу не была ни роскошной, ни помпезной. Просторный деревянный дом, большая терраса, берег, поросший соснами. Сюда не долетал шум «Здравницы», только плеск воды и шелест ветра. Вечер собрал вокруг большого стола всё ядро «Ковчега» в его новом, расширенном составе: Лев и Катя, Андрей с Наташей и их маленькой дочкой, Соня, Леша с Аней, Мишка с Дашей, Громов. Сашка с супругой Варей и своим уже взрослым сыном Алёшей прислали телеграмму — не смогли вырваться из командировки в Новосибирске, где запускали новый фармацевтический комплекс.

Атмосфера была тёплой, неформальной. Разговоры за ужином текли легко, и через них, как узор сквозь ткань, проступало лицо нового мира — того мира, который они построили.

— Представляете, — смеялась Наташа, укачивая на руках засыпающую дочь, — ко мне в лабораторию приехал стажёр из Калифорнийской Социалистической Республики. Так он на первом же собрании встал и заявил, что выиграл грин-карту СССР и теперь будет здесь жить и работать всегда! Говорит, у них там хоть и налаживается, но «дух созидания», как у нас, придётся растить ещё лет двадцать.

— Дух, не дух, — ворчал Громов, накладывая себе ещё немного жареной рыбы. — А по телевизору одно просвещение. То про строительство больниц в Объединённой Африке, то про помощь Кубе после урагана. Сериалов хороших, про разведчиков, уже не сыщешь.

— Зато эффективно, — вставил Андрей. — Китай, между прочим, полностью завершил свою национальную программу «Здравниц». По нашим лекалам, но со своими особенностями. Договор о взаимном обмене специалистами подписали на тридцать лет вперёд.

— И правильно, — отозвался Леша. — Лучше, когда друзья сильные и здоровые, чем слабые и больные.

Они говорили о мире, где Лига Наций со штаб-квартирой в Москве уже два десятилетия гасила конфликты по всему миру, а понятие «холодная война» изучали в университетах как исторический курьёз. О том, что гражданство СССР было самым престижным в мире, а уровень жизни обычного инженера или врача из Куйбышева давно и всерьёз превосходил тот, что когда-то снился Ивану Горькову в его 2018 году. Это был не пафос, это была простая, почти бытовая констатация фактов их реальности.

Когда ужин закончился и маленькую внучку Льва унесли спать, все переместились в гостиную с большим камином, в котором, несмотря на лето, тлели поленья — для атмосферы. Леша поднял тост.

— Я хочу сказать просто. За тишину. За то, что наши дети и внуки не знают воя сирен и грохота канонады. И за то, что мы эту тишину… не получили в подарок. Мы её заслужили. Выстрадали. Построили.

Все выпили. И в этой паузе, наполненной только треском огня, Лев негромко сказал:

— Раз уж собрались все, кто помнит начало… я хочу кое-что показать.

Он встал, немного скованно размял спину, и подошёл к камину. Его пальцы нащупали на каменной кладке почти невидимую глазу неровность, надавили. С лёгким щелчком выдвинулся небольшой потайной ящичек. Лев вынул из него предмет, завернутый в замшевую ткань, и положил на низкий стол перед диваном. Развернул.

На тёмной ткани лежал золотой слиток. Большой, на 12.5 килограммов. Тусклый, неотполированный, на его поверхности виднелись мелкие царапины и крошечное клеймо — орёл со свастикой.

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Все смотрели на золото. Это был тот самый слиток, привезённый Артемьевым почти четверть века назад. Все знали историю: Лев вложил эти средства в лабораторию полимеров, из которой выросли и искусственные сосуды, и новые импланты. Но никто, кроме Кати, не видел воочию припасенный слиток.

— Громов сегодня спрашивал Лешу, — тихо начал Лев, не глядя ни на кого, уставившись на тусклый блеск. — Откуда? Откуда у меня эта уверенность? Эти знания? Я не гений. Не провидец. И уж точно не ангел, спустившийся с чертежами. Я… человек, который очень боялся.

Он поднял глаза, и в них светилось что-то давно забытое, глубоко запрятанное — первобытный, чистейший ужас.

— Я боялся повторения кошмара. Боялся войны, которая сметает цивилизацию. Боялся эпидемий, от которых нет спасения. Боялся глупости, короткого зрения, жадности, которые губят великие страны изнутри. И этот страх… он был не абстрактным. Он был ярким. Детальным. Тактильным. Как будто я уже прожил другую жизнь. В другом мире. Видел его во сне. Мир, где мы проиграли. Где медицина была слабой, где страна наша развалилась, где люди разучились созидать и только потребляли, пока не потребовали последнее друг у друга. Этот страх и был моим «знанием». Я не помнил всех формул. Я помнил направление. Помнил тупики, в которые нельзя заходить. Помнил пропасти, в которые нельзя падать. И я шёл наощупь, лбом пробивая стену реальности, чтобы только не воплотить тот сон в явь.

Он коснулся пальцем холодного металла.

— Это золото… оно из того, старого, мёртвого, проигравшего мира. Трофей. Символ смерти и наживы. Я попытался превратить его в символ жизни. Но источник всего, что я делал — это не гениальность. Это панический, животный, всепоглощающий страх перед тем будущим. И… решимость. Решимость любой ценой построить будущее иное. У меня даже теория своя была. Что иногда… память о будущем, о том, чего нельзя допустить, может стать самым сильным оружием в настоящем. Самой мощной мотивацией. Вот и вся моя тайна. Не очень романтичная, да?

Он замолчал. Молчание длилось долго. Катя первой протянула руку и накрыла его ладонь своей. Потом медленно кивнул Леша, и в его взгляде не было разочарования, было лишь окончательное, глубинное понимание. Громов хмыкнул, нарушая напряжённость.

— Теория как теория, Лев Борисович. Ничуть не безумнее нашей с вами прежней жизни. Главный критерий — сработало. Дом стоит.

Лев вздохнул, и с этим вздохом из него, казалось, вышло последнее напряжение. Он улыбнулся, уже обычной, немного усталой улыбкой.

— Ну и хорошо, — сказал он и стал заворачивать слиток обратно в ткань. — Пусть тут и лежит. Напоминание. Чтобы не расслаблялись. — Он спрятал слиток в тайник и задвинул его. Но когда выпрямился, рука его на мгновение непроизвольно прижалась к правому подреберью.

— Лев? — мгновенно среагировала Катя.

— Ничего, — отмахнулся он. — Жирного, наверное, переел. Или возраст. Давайте-ка лучше чаю допьём.

Но Катя уже не отводила от него пристального, изучающего взгляда. Взгляда врача.

Прошла неделя. Лев Борисов шёл по стерильному, прохладному коридору Отдела лучевой диагностики. Он шёл сюда не как главный конструктор и почётный директор, а как пациент. По настоянию Кати и после собственных, становившихся всё более явными, тупых болей в правом боку.

Аппарат МРТ, перед которым он остановился, назывался «Ураган-1Т». Цифра означала напряжённость магнитного поля в 1 Тесла — для середины 70-х это была вершина технологической мысли, достигнутая, в том числе, благодаря ранним работам советских физиков. Он был тише и быстрее своих предшественников. Лев, переодевшись в одноразовый хлопковый халат, лёг на платформу и надел специальные наушники. Молодой рентгенолог, нервничающий от присутствия живого мифа, закреплял катушки.

— Не волнуйтесь, доктор, — сухо сказал Лев, закрывая глаза. — Для аппарата мы все просто набор протонов и спинов. Запускайте.

Гул, щелчки, постукивания. Лев лежал неподвижно, вслушиваясь в знакомые звуки. Его мозг, отрешённый от тела, автоматически анализировал их: сейчас идёт Т1-взвешенная последовательность, сейчас — Т2. Он мысленно представлял себе слои своей печени, срез за срезом. Потом, на удивление Льва, зашла медсестра и ввела контрастный препарат в вену через специальный аппарат-инжектор. Значит что-то нашли…

Через сорок минут он сидел в кабинете врача, напротив большого светового экрана. На экране висели его снимки. Рядом стояли Василий Васильевич Крамер и, неожиданно, Александр Николаевич Бакулев. Молодой рентгенолог робко жался в сторонке.

— Коллеги, — тихо сказал Лев. — Я всё понимаю. Давайте без церемоний. Что видите?

— Лев Борисович, вы взгляните сами… — пробормотал молодой врач.

Лев приблизился к монитору и увидел здоровую, зернистую ткань… и там, у самых ворот печени, в области, критически важной для кровоснабжения, — смутную тень. Нечёткую. Гипоинтенсивную на Т1, гиперинтенсивную на Т2. Образование. С нечёткими, инфильтрирующими краями.

«Солнышко», — пронеслось в голове циничное, профессиональное определение. Очень плохое «солнышко».

Крамер, нейрохирург, но с опытом диагноста, ткнул указкой в центральную, самую страшную часть изображения.

— Гепатоцеллюлярная карцинома. Центральная локализация. Размер около пяти сантиметров. Видишь инфильтрацию? — он провёл линию по светящемуся, неровному тяжу, уходящему от основного узла. — Это воротная вена. Опухоль уже вросла в стенку. Это меняет всё.

— Для меня, как для хирурга, — мрачно, без обиняков, сказал Бакулев, — это означает неоперабельно. Даже если бы я взялся, что безумие, резекция воротной вены на таком уровне… Это смерть на столе. Можно попробовать паллиативную химию, но с твоими сосудами, Лев… Ты сам прекрасно знаешь анатомию.

— Есть экспериментальные наработки, таргетная терапия… — начал было рентгенолог.

— На стадии мышей, — резко, почти грубо, перебил его Крамер. — У нас нет времени выращивать мышей. Нужно говорить с пациентом. О сроках. Лев, при такой агрессивности и локализации… Год. Может, чуть больше, если организм выдержит паллиатив и не даст отдалённых метастазов. Но качество жизни… — он развёл руками.

В кабинете повисла гробовая тишина. Все смотрели на Льва. Он сидел, уставившись на своё «солнышко» на экране. На своё отражение смерти. Внутри не было ни паники, ни отчаяния. Был холодный, ясный, почти математический анализ. Он видел те же самые данные, что и они. Он прикидывал те же самые вероятности.

— Значит, год-полтора, — спокойно, ровным голосом произнёс он. — Метастазов пока нет?

— Нет, — отчеканил Крамер.

— Спасибо, что не тянете и не кормите иллюзиями, — Лев поднялся. Лицо его было бледным, но абсолютно контролируемым. — Я сам бы на вашем месте сказал то же самое. Протокол исследования и снимки, пожалуйста, на мой носитель. И… пока никому. Я сам скажу Кате.

Они стояли на большом балконе своей дачи, спиной к тёплому, освещённому окнами дому. Перед ними была Волга — широкая, тёмная, вечная в своём неторопливом течении. Где-то там, на том берегу, как россыпь драгоценных камней, горели огни «Здравницы». Лев сказал Кате всё. Без прикрас, на своём сухом, медицинском языке. Она не плакала. Она слушала, вцепившись пальцами в перила, пока костяшки не побелели.

Когда он закончил, долго молчала. Потом спросила одним выдохом:

— Что будем делать?

Лев обнял её за плечи, притянул к себе. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит — мелкой, почти невидимой дрожью.

— Будем жить, Катя. То, что осталось. Без паники. Без суеты. Я продиктую Андрею все мысли, все планы по развитию «Ковчега» на ближайшие пять лет. Уложу их в стопочку. Потом мы съездим с тобой в Крым. Туда, где ты когда-то загорала со студенческой бригадой. Посмотрим, как наша Соня растёт. Посмотрим мир — мы же его, кажется, немного изменили, надо посмотреть, что получилось. А потом… просто будем. Каждый день. Я буду с тобой. До последнего.

— Страшно? — прошептала она в его грудь.

Он задумался, глядя на далёкие огни. И понял, что нет. Не было того леденящего ужаса, который преследовал Ивана Горькова. Была глубокая, почти физическая усталость. И странное, пронзительное спокойствие.

— Нет, — тихо ответил он. — Не страшно. Странно. Я столько лет воевал со смертью. Вырывал у неё пациентов, целые города, будущее целой страны. Теперь пришла моя очередь. И знаешь… я к ней готов. Потому что оставил после себя не пустоту. Не чёрную дыру страха и сожалений.

Он поднял руку и показал на россыпь огней на том берегу.

— Оставил это. Этот свет в окнах. Этот тихий гул жизни, который не смолкает ни днём, ни ночью. Оставил Андрея, Наташу, Соню. Оставил Лешу, который нашёл свой покой. Оставил Сашку, который строит заводы. Оставил тебя. Это и есть победа, Катя. Не громкая. Не с парадом. А тихая, настоящая. Та, ради которой и стоит жить.

Она не ответила. Просто крепче сжала его руку. Они стояли так, молча, смотря на реку и на огни своего детища. Где-то там, в тех светящихся корпусах, бился «Пульс» телемедицинской сети, тихо гудел «Ураган-1Т», студенты из далёких стран листали учебники, а молодые врачи спасали жизни, даже не задумываясь, на каком фундаменте стоит их уверенность.

Закат давно угас, окрасив воду в цвет тёмного свинца. Наступала ночь. Но Лев Борисов смотрел в неё не с отчаянием, а с огромным, бездонным, усталым миром. Он выиграл свою войну. Самую главную. И теперь мог, наконец, позволить себе отдохнуть, держа за руку ту, с кем прошёл весь путь.