Врач из будущего. Мир

Глава 21 Плоды и тени ч. 2

Кабинет Льва на шестнадцатом этаже был залит июньским солнцем. На столе, поверх карт «Здравницы» и графиков по «Программе СОСУД», лежал толстый, ещё пахнущий типографской краской том: «Временные методические указания Минздрава СССР по фторированию питьевой воды в целях профилактики кариеса». На титульном листе стояло: «Разработчик — ВНКЦ „Ковчег“. Главный исполнитель — профессор А. А. Летавет».

В кабинете было душно, несмотря на открытые окна. Помимо Льва, Кати и самого Августа Андреевича Летавета — сухонького, подвижного гигиениста с острым, как у птицы, профилем — за столом сидели трое недовольных людей. Двое — эпидемиологи из областного СЭС, третий, самый краснолицый — начальник управления «Горводоканал» инженер Прохоров.

— Я, конечно, уважаю науку, — говорил Прохоров, постукивая толстым пальцем по методичке. — Но позвольте, товарищи. Химикаты в воду? В питьевую воду, которую народ пьёт, на которой суп варят, детей купают? Да вы с ума сошли! У меня женщины с детьми к зданию управления придут и вилы в руках будут держать, когда узнают! Это ж не хлор для обеззараживания — это фтор! У всех на слуху: фтор — яд! На заводах по производству алюминия рабочие с фтористым отравлением на больничные уходят!

Летавет, не меняя выражения лица, открыл папку с графиками.

— Инженер Прохоров, давайте разберёмся с дозировками. Рекомендуемая концентрация фторида в воде — 0,8–1,2 миллиграмма на литр. Для сравнения: в чашке чая, заваренного из обычного чернолистового, фтора содержится от 0,5 до 1 мг. В морской рыбе — до 10 мг на килограмм. Мы не предлагаем травить население. Мы предлагаем довести содержание дефицитного микроэлемента до физиологической нормы.

— Нормы, говорите… — один из эпидемиологов, молодой ещё человек с прыщавым лбом, неуверенно вмешался. — А кто эту норму установил? Американцы? У них, я слышал, в некоторых штатах уже фторируют.

— Норму установила природа, — спокойно сказал Лев. Он отодвинул от себя график и посмотрел на собравшихся. — Там, где в природной воде содержание фтора близко к оптимальному — в некоторых скважинах Подмосковья, например, — заболеваемость кариесом у детей ниже в три-четыре раза. Мы не изобретаем велосипед. Мы просто хотим, чтобы вода из крана в каждом доме Куйбышева была такой же, как лучшая природная. Чтобы у каждого ребёнка, независимо от того, родился он в профессорской семье или в рабочей семье с окраины, были крепкие зубы.

Прохоров фыркнул:

— Красиво говорите, Лев Борисович. Но народ не поймёт. Ему объясни, что фтор — это хорошо. Он слово «химия» услышит — и всё. Паника начнётся. Газеты подхватят: «Врачи травят народ». Вы-то в своей «Здравнице» за высокими заборами, а мне с людьми разговаривать.

Катя, до этого молча слушавшая, положила перед собой блокнот с расчётами.

— Инженер Прохоров, а вы знаете, сколько стоит лечение кариеса одного ребёнка? — спросила она ровным, деловым тоном. — Средняя стоимость пломбирования одного зуба в поликлинике — 15 рублей с учётом материалов и работы врача. Ребёнок к десяти годам, в среднем, имеет три поражённых кариесом зуба. Умножаем на количество детей в городе. Теперь прибавьте стоимость удалений, протезирования, время, потраченное родителями на походы к стоматологу, снижение успеваемости из-за зубной боли. — Она перевернула страницу. — А теперь стоимость фторирования кубометра воды. Инертный фторид натрия, простейшая система дозирования на базе существующих хлораторных установок. Разница в стоимости — на два порядка. Мы десятилетиями лечим последствия. Вырываем зубы, пломбируем, протезируем. А причина — в недостатке элемента № 9 в эмали в момент её формирования. Кариес, товарищи, — это не просто дырка в зубе. Это социальная болезнь. Болезнь бедности и невежества. Фтор в воде — это прививка. Бесплатная, для всех, от мала до велика. Как прививка. Тоже сначала боялись, а теперь очередь стоит.

В кабинете повисло молчание. Прохоров потирал лоб, изучая цифры в блокноте Кати. Молодой эпидемиолог что-то быстро записывал в свою тетрадь.

— А если передозировка? — спросил второй эпидемиолог, пожилой, с умными усталыми глазами. — Техника есть техника. Может сломаться, может сбой дать.

— Для этого и существуют системы дублирования и ежедневного лабораторного контроля, — ответил Летавет. — И концентрация будет на нижней границе нормы — 0,8 мг/л. Даже если случится сбой и доза удвоится — это будет 1,6 мг/л. Порог острой токсичности для человека — десятки миллиграммов на килограмм веса. Чтобы получить хоть какие-то симптомы, взрослому мужчине нужно будет выпить за раз двадцать вёдер такой воды. Он скорее от воды лопнет, чем от фтора.

Лев наблюдал, как аргументы, как шестерёнки, начинают поворачивать сознание присутствующих. Он понимал, что сопротивление Прохорова — не тупое упрямство. Это был страх перед новой ответственностью, перед возможным скандалом. И этот страх нужно было не сломить, а обойти, взяв часть ответственности на себя.

— Инженер Прохоров, — сказал он, меняя тон с научного на административный. — Я предлагаю компромисс. «Ковчег» берёт на себя всю научно-методическую часть: подготовку персонала, разработку инструкций, ежедневный контроль проб воды в нашей лаборатории. Ваше управление обеспечивает техническую часть: монтаж оборудования, его эксплуатацию. И мы начинаем не со всего города, а с одного района. Пилотный проект. Год работы. Через год посмотрим на статистику стоматологической заболеваемости у детей в этом районе. Если снижение будет значимым — расширяемся на весь город. Если нет — закрываем проект, и я лично поеду в Москву отчитываться о неудаче.

Прохоров задумался. Риск теперь делился пополам. И пилотный проект — это не всеобщая революция, а осторожный эксперимент.

— А населению как объяснять будем? — спросил он уже без прежней агрессии.

— Объяснять правду, — сказала Катя. — Через газеты, через лекции в поликлиниках, через плакаты в школах. Что это профилактика кариеса. Что это безопасно. Что это бесплатно. Люди не дураки. Если им спокойно и честно объяснить — поймут.

— Ладно, — тяжело вздохнул Прохоров. — Берём Львовский район. Но! Контроль проб — ежедневный, в двух независимых лабораториях: вашей и нашей санлаборатории. И при первом же сбое, при первом же превышении — немедленное отключение.

— Договорились, — кивнул Лев.

После того как все ушли, Летавет остался, чтобы обсудить детали.

— Интересный психологический момент, — сказал он, закуривая папиросу. — Люди боятся не столько фтора, сколько самой идеи, что за их здоровье кто-то системно, централизованно заботится. Привыкли, что медицина — это когда уже заболел. А тут — профилактика. Невидимая, ежедневная. Это ломает стереотип.

— Это и есть системная медицина, Август Андреевич, — сказал Лев, подходя к окну. Внизу раскинулась «Здравница» — уже не стройплощадка, а сложившийся организм. — Не яркий подвиг хирурга, вынимающего пулю. А невидимая, рутинная работа, которая сделает следующее поколение здоровее. Скучно. Негероично. Зато эффективно.

Через месяц, в жаркий июльский день, Лев и Катя стояли на территории модернизированной водозаборной станции. Рядом, на руках у няни, вертела головой семимесячная София — их дочь, родившаяся в феврале, уже после смерти Марьи Петровны. Девочка была тихим, светловолосым созданием с огромными серыми глазами, в которых, как казалось Льву, была какая-то странная, недетская глубина.

Были торжественные речи, красная ленточка, аплодисменты. Прохоров, уже заметно успокоившийся, рассказывал журналистам о «передовых технологиях советской гигиены». Лев почти не слушал. Он смотрел на огромные бетонные баки, куда по тонким трубкам дозированно подавался раствор фторида натрия. Простые механические дозаторы, сконструированные в цехе Крутова — надёжные, как молоток.

«Вот она, системная медицина, — думал он. — Не спасение одного умирающего на столе, а тихая, ежедневная добавка в водопровод, которая за двадцать лет сэкономит миллионы часов зубной боли, тысячи тонн пломбировочных материалов, нервы родителей и деньги государства. Ничего героического. Просто инженерия. Биологическая инженерия человеческой популяции».

София потянула к нему ручки, и он взял её на руки. Девочка ухватилась пальчиками за его китель, что-то лопоча на своём языке.

— Она будет расти с фторированной водой, — тихо сказала Катя, стоя рядом. — У неё, возможно, никогда не будет кариеса. И Андрей — он уже почти взрослый, но ещё часть жизни проживёт с этой водой. Их поколение… оно будет другим. Здоровее в мелочах.

— В мелочах и складывается здоровье, — ответил Лев, глядя на дочь. — Не в громких прорывах, а в этих тихих, скучных улучшениях. Фтор в воде. Аспирин для профилактики. Снижение соли в колбасе. Это и есть прогресс — когда он становится невидимкой, вплетается в повседневность.

Он поймал на себе взгляд Кати. В её глазах, ещё хранивших тень недавнего горя, была твёрдая уверенность. Они оба понимали: смерть Марьи Петровны стала для них не только потерей, но и жестоким напоминанием. Напоминанием о том, что все их глобальные системы бесполезны, если человек не готов принять помощь. И потому теперь они будут строить не только системы лечения, но и систему доверия. Чтобы люди не боялись говорить о своей боли. Чтобы профилактика стала не подозрительной «химией», а нормой жизни. Это была война на другом фронте — фронте сознания. И она только начиналась.

Квартира Борисовых вечером пахла молоком, детским мылом и чем-то новым, едва уловимым. На кухне, на отдельном столике, стояла белая эмалированная коробка размером с небольшой чемодан, с решётчатой дверцей и двумя ручками-регуляторами на передней панели. На боковой стенке аккуратной краской было выведено: «Волна-1. Опытный образец № 3. Цех № 2, 'Старый завод».

Андрей, уже почти пятнадцатилетний, высокий, угловатый, с начинающимся пушком над губой, смотрел на коробку с благоговейным любопытством.

— Пап, а правда, что это ты придумал? — спросил он, не отрывая глаз от прибора.

Лев, разогревавший в «Волне-1» молоко для Софии, усмехнулся.

— Нет, сынок. Я… подсмотрел в одной умной книге. А сделали ребята на «Старом заводе». Крутов, Баженов, их команда.

— «Старый завод» — это который в бывших ремонтных мастерских, за третьим корпусом?

— Тот самый. Место, где работают те, кто любит возиться с железками, а не отчитываться. Кто хочет — пусть улучшает. Патентов нет. Всё — на благо страны.

Раздался мягкий звонок таймера. Лев открыл дверцу — изнутри пахнуло тёплым молоком. Он достал бутылочку, проверил температуру каплей на запястье — идеально. Никаких водяных бань, никаких вечных споров с Катей о том, не перегрел ли.

— И это… микроволны? — Андрей покрутил регулятор. — Как они работают?

— Примерно как солнце греет землю, только очень быстро, — объяснил Лев, наливая молоко в чашку. — Электромагнитные волны определённой частоты заставляют молекулы воды в продукте колебаться. Колебания — это и есть тепло. Греется не посуда, а сам продукт изнутри. Эффективнее почти в десять раз, чем плита.

— А это безопасно? Волны эти?

— Совершенно. Частота неионизирующая. Это как свет или радиоволна. Дверца с защитной сеткой — волны наружу не выходят. — Лев передал чашку Кате, которая кормила Софию. — В больнице уже тестируем для быстрого разогрева питательных смесей в ОРИТ. И для стерилизации некоторых инструментов. Но главное — быт. Экономия времени, энергии. В будущем, может, в каждой квартире будет.

Андрей кивнул, его ум, всегда тянувшийся к технике, уже строил какие-то свои планы. Рядом с «Волной-1» стоял тостер — простой, стальной, с таймером. И странного вида кофеварка с стеклянным баллоном и спиртовкой внизу — прототип будущей «гезиры».

Квартира постепенно обрастала этими странными артефактами «будущего в прошлом». Не серийными, а кустарными, собранными в нескольких экземплярах. Электрическая зубная щётка с вибрирующей головкой. Магнитофон на бобинах для записи лекций. Даже прообраз стиральной машины-полуавтомата стоял в ванной — громоздкий, но уже избавлявший Катю от часов ручной стирки пелёнок.

Это была «лабораторная утечка» — технологии, рождённые для медицины, находили бытовое применение. И Лев не препятствовал этому. Наоборот, поощрял. Пусть «Старый завод» становится кузницей не только медицинских, но и бытовых инноваций. Это тоже была профилактика — профилактика бытового убожества, которое выматывало силы, крало время, унижало достоинство.

Вечером того же дня они были у Сашки и Вари. В их новой, просторной квартире в одном из только что сданных домов «Здравницы» пахло пирогами и детским кремом. На столе, среди тарелок с закусками, стоял ручной миксер — ещё один продукт «Старого завода», с двумя венчиками и регулируемой скоростью.

Сашка, с гордостью демонстрируя агрегат, взбивал им сметану для торта.

— Смотри, Лёва, — говорил он, перекрикивая гул мотора. — Раньше Варя на взбивание для безе час тратила, а теперь — пять минут! Прогресс, блин! Руки не отваливаются!

Варя, укачивая на руках крошечного Алёшу — их сына, родившегося прошлой осенью, братика для пятнадцатилетней Наташи, — улыбалась:

— Да уж, теперь хоть гостей принимать не стыдно. Всё быстро, красиво. Только этот миксер жужжит, как танк.

— Это ничего, — отмахнулся Сашка, выключив прибор. — Следующую модель тише сделаем. С регулятором плавным. Крутов уже чертежи рисует.

Лев наблюдал за этой сценой, чувствуя странное, двойственное чувство. С одной стороны — тепло, уют, нормальная человеческая жизнь, которую они, наконец, заслужили. С другой — лёгкое головокружение от осознания того, как далеко они ушли. Они сидели в комфортабельной квартире, с центральным отоплением, горячей водой, электричеством, с приборами, которых не было даже в самых богатых домах Европы 1952 года. И всё это — не благодаря какой-то фантастической удаче, а благодаря их собственным руками созданной системе. «Ковчег» порождал вокруг себя новую среду обитания.

После ужина Сашка, уже заметно охмелевший, повёл Льва в свой кабинет — небольшую комнату, заваленную чертежами, моделями и деталями.

— Смотри, — он развернул на столе большой лист ватмана. — «Гроза». Новая модификация. Наши автостроители на заводе имени Молотова немцев обскакали! Автоматическая коробка передач, сервоприводы руля и тормозов, независимая подвеска… Двигатель — восьмицилиндровый, алюминиевый блок, 150 лошадиных сил. — Он похлопал по чертежу ладонью. — На испытаниях вождь сам прокатился, говорят, остался доволен. Сказал: «Теперь и у нас есть своя роскошь. Не для буржуев, а для советского человека». Страна-то, Лёва, отстроилась. Не узнать.

Лев изучал чертёж. Линии были красивыми, стремительными. Машина напоминала что-то среднее между «ЗИС-110» и американскими «кадиллаками» конца 40-х, но с более чистыми, функциональными формами.

— А ресурсы? Алюминий, сервоприводы… — осторожно спросил он.

— Ресурсы есть, — Сашка понизил голос. — С газом помог — тот самый, саратовский. С ним и энергетика поднялась, и металлургия. И твоё «стороннее предприятие» работает — идеи утекают в промышленность, инженеры обучаются. Страна богатеет, Лёва. Не на пушках, а на технологиях. Холодная война, а она у нас теперь больше экономическая. Кто больше потребителю даст, тот и победил.

Лев кивнул. Он видел это и по другим признакам. В магазинах «Здравницы» уже появлялись не только базовые продукты, но и какие-то излишества — консервированные ананасы, кофе в зёрнах, шоколадные конфеты в коробках. Одежда становилась разнообразнее, ткани — тоньше. Это не был роскошный расцвет, но это было устойчивое, поступательное движение вперёд. Мир, который он знал из учебников истории, уходил куда-то в сторону, уступая место чему-то новому, непредсказуемому.

Когда они вернулись в гостиную, Варя уложила Алёшу спать, а Наташа, уже почти невеста — высокая, стройная, с мамиными глазами и папиной уверенностью в себе, — показывала Кате своё новое платье, сшитое для выпускного вечера.

— Смотри, тётя Катя, фасон новый, «юбка-солнце». Мама выписала журнал из Москвы, там такие уже носят.

Катя, державшая на коленях засыпающую Софию, улыбалась:

— Красиво, Наташ. Ты в нём будешь самой заметной.

Лев смотрел на эту сцену: женщины, обсуждающие платья, мужчины, говорившие о машинах, дети, спящие в чистых постелях. Бытовой, мирный, почти мещанский идеал. И всё это — на фоне гигантского научного комплекса за окном, под неусыпным оком спецслужб, в стране, где ещё живы были лагеря и страхи. Странный, причудливый симбиоз.

Поздно вечером, возвращаясь домой через тихие, освещённые фонарями улицы «Здравницы», Лев думал о параллельных мирах. Где-то в подвальной лаборатории Миша Баженов, наверное, ещё работал, рассматривая под микроскопом структуру нового полимера для искусственного хрусталика. Где-то Даша, его жена, качала в колыбели их новорождённую дочь — маленькую Катю, названную в честь Кати Борисовой. Их сын Матвей, уже двенадцатилетний, наверное, делал уроки или читал книгу по химии, которую отец дал ему «на опережение».

Тихий гул прогресса, вплетённый в тишину детских комнат. Урожай. Они сеяли когда-то зёрна — пенициллин, шприцы, идеи профилактики. И теперь пожинали не только спасённые жизни, но и этот странный, уютный, технологичный быт. Мир, который становился домом. И в этом была главная, неожиданная победа: они не просто выжили и чего-то добились. Они создали среду, в которой хотелось жить. Даже им, вечным скептикам и трудоголикам.

Дома Андрей уже спал. Софию Катя уложила в кроватку. Лев подошёл к окну, смотрел на огни «Здравницы». Они горели ровно, уверенно. Как огни города, который больше не был осаждённой крепостью, а стал просто домом. Сложным, противоречивым, но домом.

Катя подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к спине.

— Устал? — спросила она тихо.

— Нет. Просто… думаю. Мы построили много. А что дальше?

— Дальше — жить, — просто сказала она. — И растить детей. И следить, чтобы то, что построили, не развалилось. Это, наверное, самая сложная часть — не строить, а поддерживать.

Он повернулся, обнял её. Они стояли так, двое уставших, немолодых уже людей, глядя на огни своего детища. И Лев вдруг с абсолютной ясностью понял: миссия «спасти и изменить» завершена. Начиналась новая миссия — «сохранить и передать». И она, возможно, была страшнее первой. Потому что врагом теперь была не война и не дефицит, а рутина, застой, бюрократическое окостенение. И они должны были бороться с этим, не растеряв дух того маленького, дерзкого «Ковчега», каким он был в начале. Это был новый вызов. И они его примут. Потому что иного выбора у них не было — они были архитекторами этого мира. И теперь должны были стать его хранителями.