Врач из будущего. Мир

Глава 25 Уют

В темноте купе его собственное отражение в стекле казалось чужим. Усталое лицо мужчины, с глубокими складками у рта и твёрдым взглядом. Генерал-лейтенанта. Директора. Архитектора. Льва Борисовича Борисова. Иногда, в такие тихие мгновения, ему казалось, что он видит призрак — тонкие, размытые черты молодого, испуганного и циничного Ивана Горькова, застывшие где-то там, за поверхностью, в 2018 году, которого больше не было. Того человека окончательно убила не смерть, а жизнь. Эта жизнь. С её борьбой, болью, триумфами и этой давящей, свинцовой тяжестью ответственности.

Возвращение в «Ковчег» было будничным. Никаких торжественных встреч. Только Мария Семёновна, доложившая о кипе накопившихся бумаг, и Сашка, ворвавшийся в кабинет с криком: «Ну что, разнесли там этого говоруна? Я всегда знал, что Жданов и Мясников — это два наших тарана, а ты — наводчик!». Была обычная работа: подпись документов, планерка, обход отделений. Но в воздухе витало что-то новое. Взгляды сотрудников, даже самых молодых, стали другими — не просто уважительными, а осмысляющими. Они слышали (или читали) о съезде. Они понимали, что стоят не просто в передовом НИИ, а в эпицентре новой медицинской идеологии. Это льстило и пугало одновременно.

Прошла неделя. Наступила суббота, ясная и прохладная, с запахом прелых листьев и первой ледяной колючестью в воздухе. И тут, словно сама жизнь, уставшая от высоких материй, потребовала своё — простое, глупое, человеческое.

Хаос, смех и доброе, привычное раздражение царили у подъезда дома, где жили Баженовы. Собирались на пикник. В заволжские луга, на последнюю в этом году вылазку перед снегом.

Сашка, как главный по логистике, суетился вокруг новенького, блестящего зелёной эмалью микроавтобуса «Кубанец» — продукта «Старого завода», опытной партии, которую он «выбил» для нужд «Ковчега».

— Не гони волну, всё поместим! — орал он на Варю, которая пыталась втиснуть в уже забитый салон ещё одну корзину с едой. — Это же не «Победа», здесь места — хоть отбавляй! Главное, чтоб Миша со своими реактивами не вздумал чего прихватить!

— Я прихвачу только тебя, если будешь громыхать моим термосом! — парировал Миша, аккуратно ставя на землю походный набор: складной столик, скамейку и загадочный ящик, из которого позвякивали стеклянные бутылки.

Лев и Катя подъехали на своей «Грозе». Из машины выскочила София, их шестилетняя дочь, и помчалась к подружке Кате Баженовой — обе, схватившись за руки, завизжали от предвкушения. Андрей помогал Наташе нести тяжёлый плед и гитару в чехле. Они почти не разговаривали, но их движения были синхронными, а когда их пальцы случайно касались, оба делали вид, что ничего не заметили.

Катя и Варя, две хозяйственные вселенские силы, сверились по спискам.

— Салат в банке, хлеб, соль, сало для жарки, овощи… Чайник, угли… — перечисляла Катя.

— Спички, нож, аптечка, — кивала Варя. — И водка. Мало ли. Для дезинфекции, если что.

Лев, наблюдая за этой суетой, чувствовал, как тяжёлый камень на душе понемногу сдвигается. Это был не груз ответственности. Это была просто жизнь. Шумная, не всегда удобная, пахнущая пирогами и бензином.

Возникла небольшая заминка. Сашка, пытавшийся «подрегулировать» непослушную дверцу «Кубанца» собственным методом — энергичным ударом ладони по корпусу, вызвал бурную реакцию Миши.

— Сашка! Да ты с ума сошёл! — химик бросился к микроавтобусу, как к раненому ребёнку. — Это же литой алюминиевый сплав! Ты его не «подрегулируешь», ты в нём остаточное напряжение создашь, и потом он треснет по шву при первой же вибрации! Отойди от машины! Дай ключ на 10!

— Да ладно тебе, «остаточное напряжение»… — заворчал Сашка, но отдал ключ. — Ну и неженка же твой этот прогресс…

Леша и Аня подошли последними. Они не суетились. Просто стояли рядом, и этого было достаточно. Леша нёс корзину, Аня — пакет с фруктами. Их молчание было не неловким, а глубоким, наполненным. Они уже прошли этап бурных выяснений и теперь пребывали в той тихой, прочной фазе, где многое понимается без слов. Они видели суету Сашки и Миши, переглянулись — и на их губах дрогнула одна и та же, чуть усталая, но тёплая улыбка. Они узнавали в этой ссоре отголоски своих былых бурь и были благодарны, что остались позади.

Наконец, всё и все были погружены. «Кубанец», пыхтя, тронулся с места. Сашка за рулём, рядом с ним — спорщик Миша в роли штурмана. В салоне — смех, разговоры, предвкушение. Лев, глядя в окно на уходящие назад улицы «Здравницы», на последние жёлтые листья в сквере, думал о странности этого момента. Ещё вчера он решал судьбы медицинской науки страны. А сегодня его главной задачей было не забыть, где в этой машине лежат спички, чтобы разжечь костёр. И в этой простоте была какая-то особая, выстраданная правда.

Полянка на высоком берегу Волги была идеальной. Позади — стеной золотой и багряный лес, впереди — бескрайняя, свинцовая от осенней хмури вода. Воздух был чист, холоден и звонок.

Костер, над которым колдовал Сашка (под пристальным, ворчливым надзором Миши, следившего, чтобы не перекалили шампуры), разгорался, выбрасывая в небо пряные струйки дыма. Разложили пледы. Дети — София, Алёша Сашки и Матвей Миши — уже исследовали окрестности, их звонкие крики носились над рекой. Взрослые расселись вокруг огня, кто на складных стульчиках, кто на пледах. Наступила та блаженная, немного усталая тишина, которая бывает только на природе после городской суеты.

Сашка, удовлетворившись видом тлеющих углей, вытащил из чехла гитару. Старую, потёртую, с потертым грифом.

— Ну-ка, — хрипловато сказал он и брякнул несколько аккордов. Играл он, честно говоря, посредственно. Гитара фальшивила на басах. Но он запел. Старую, ещё довоенную, студенческую песню. Про друзей, про Москву, про то, что «нам всё равно, пусть нам немножко до фени…».

И случилось волшебное. Сначала тихо, потом громче, песню подхватили. Лев. Катя. Миша. Леша. Голоса, не идеальные, но сдружившиеся за двадцать с лишним лет. «…и мы не будем пить, и мы не будем пьяны, мы будем жить, мы будем жить, мы будем жить, как гарантирует страна!». На мгновение, всего на куплет и припев, они снова стали теми самыми — Сашкой, Лёвой, Катей, Мишкой, Лешкой… двадцатилетними студентами-медиками, которые верили, что могут изменить мир, и ещё не знали, какую цену за это придётся заплатить. Песня оборвалась. Все засмеялись — смущённо, по-доброму.

— Ох, голоса уже не те, — кряхтя, отложил гитару Сашка.

— Голоса — то, да память — то вся, — ухмыльнулся Миша. — Помнишь, Лёва, как мы эту песню орали после первого удачного синтеза хлорамина? В подвале?

— Помню, — кивнул Лев. — А потом к нам сторож пришёл, думал, пьяные дебош учиним.

Разговор потек медленно, о простом. О том, что щука в этом году какая-то тощая попалась. О том, как изменился берег — где-то песок намыло, где-то деревья повалило. О первом снеге, который, по словам Леши, пахнет по-особенному — не зимой, а тишиной. Это был разговор людей, у которых наконец-то появилась роскошь — замечать смену сезонов не по календарю, а по запахам и вкусам.

Миша, отломив кусок хлеба, вдруг сказал, глядя на бегающих детей:

— А вы думаете, они вот этот день будут помнить? Вот так же, как мы помним наш первый пикник в тридцать четвёртом? Когда Лёва только-только про планы рассказывал, а мы грелись у костра и гадали, что из этой авантюры выйдет?

Даша, его жена, мягко положила руку ему на плечо:

— Они будут помнить другое, Миш. Свой первый полёт на самолёте. Или свой первый компьютер в школе. Для них чудо — не поехать за город, а поговорить с другом за тысячу вёрст. У них другое мерило.

— И правильно, — хмуро буркнул Юдин, который, к удивлению всех, тоже согласился поехать, сидел в складном кресле, укутавшись в плед. — Если дети не удивляются тому, что для родителей было чудом, значит, родители хорошо поработали. Значит, они это чудо превратили в обыденность. В норму. В этом и есть прогресс.

Леша, сидевший чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу сосны, заговорил негромко, и все сразу притихли, потому что он редко говорил о себе.

— А мне иногда всё ещё снится, что я опять на фронте. Слышу гул моторов, крики… А потом просыпаюсь. И первое, что слышу — тишину. Не мёртвую. Живую. Смех вот этих сорванцов за стеной. Стук чайника на плите. И понимаю… это и есть та самая тишина. Та самая, за которую мы тогда, в сорок первом, в сорок третьем, готовы были зубами перегрызть глотку любому. Просто чтобы она наступила.

Аня, сидевшая рядом, не говоря ни слова, взяла его руку и крепко сжала в своих. Этого было достаточно.

Катя, помешивая чай в большом эмалированном чайнике, спросила, обращаясь ко всем, но глядя на огонь:

— А вам не страшно иногда? Что мы… стали обычными? Успешными, уважаемыми. У нас есть дома, машины, дети учатся. Мы решаем вопросы со снабжением и защищаем диссертации. Мы… обыкновенные люди. А ведь когда-то мы были… другими. Почти вне закона с нашими экспериментами. Почти святыми безумцами. Не жалко?

Ответил ей Дмитрий Аркадьевич Жданов. Он приехал позже, на своей «Победе», сославшись на дела. Сидел, курил трубку, слушал.

— Дорогая моя Екатерина Михайловна, — сказал он мягко. — «Обыкновенность» после всего, что мы с вами прошли — это и есть высшая награда, которую только можно себе представить. Героизм, постоянное напряжение всех сил, жизнь на пределе — это состояние чрезвычайное. Аномальное. А нормальная, спокойная, созидательная жизнь в мире, который ты помог отстроить, — это и есть идеал. К которому, собственно, и должно стремиться любое общество. Чтобы в нём не было места героям, потому что не будет нужды в подвиге. Мы приблизили этот идеал. Немного. Так стоит ли жалеть, что стали его частью?

Лев слушал этот разговор, и его внутренний монолог тек параллельно внешним речам.

«Вот они. Все. Люди, которые из случайных попутчиков, из сокурсников, из подчинённых стали моей семьёй. Большей семьёй, чем та, что осталась в том, другом мире. Мы строили Ковчег как убежище от враждебного, страшного мира. А построили мир, в котором смогли укрыться сами. И теперь этот мир, этот Ковчег, живёт и растёт уже почти самостоятельно. Он плодит идеи, технологии, новых людей. И наши дети — часть этого мира. Правильно ли мы их подготовили? Смогут ли они нести эту ношу — не славы и героизма, а вот этой самой, скучной, ежедневной, титанической работы по созиданию и поддержанию? Или они, выросшие в тепле и достатке, сломаются под грузом рутины, которая для нас была спасением?»

Темнело быстро. Над Волгой зажглась первая, яркая вечерняя звезда. Сашка, закончив с шашлыком, вытер руки о фартук и поднял свою стеклянную походную кружку.

— Ну что, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий, стал каким-то непривычно тихим, солидным. — Предлагаю тост. Не за победы. Не за «Ковчег». Не за науку. И даже не за будущее. Будет и будущее, и победы. Выпьем просто. За то, что мы здесь. Живые и вместе. Больше ничего не надо.

Все подняли кружки, фляги, чашки. Молча. Потому что больше и правда нечего было добавить. Этот простой, почти банальный тост вмещал в себя всё: и память о погибших, и радость выживших, и усталость, и гордость, и тихую, глубинную уверенность в том, что главное — уже состоялось. Они были вместе. И это был их главный, неоспоримый результат.

Обратно ехали в темноте. В салоне «Кубанца» было тихо. Дети, утомлённые воздухом и беготнёй, спали, устроившись кто на сиденьях, кто на коленях у взрослых. Взрослые дремали или молча смотрели в тёмные окна, уставшие, наполненные покоем и той особой мышечной усталостью, что бывает после хорошего дня на природе.

Лев сидел на переднем пассажирском сиденье. За рулём был Андрей — он отобрал ключи у Сашки, заявив, что тому после трёх кружек кваса с «добавкой» лучше отдыхать. Лев смотрел на профиль сына, освещённый тусклым светом приборной панели. Твёрдый подбородок, сосредоточенный взгляд на дороге, уверенные движения рук. Не мальчик уже. Молодой мужчина.

— Пап, — неожиданно, не отрывая глаз от дороги, спросил Андрей. — А ты никогда не жалел? Вот честно. Что посвятил всего себя… этому? — Он кивнул в сторону темноты, где где-то осталась «Здравница».

Вопрос был простым и страшным. Лев молчал, подбирая слова не для начальственного отчёта, а для сына.

— Жалел, — наконец честно сказал он. — Иногда. Чаще всего — когда не хватало времени. На тебя маленького. На маму. Когда ты болел в сорок третьем, а я был занят в операционной. Когда видел, как она одна тянет всё, а я только приезжаю, уставший и чёрствый, как сухарь. Когда усталость была такая, что хотелось всё бросить и уехать куда-нибудь… хоть на тот свет, лишь бы отдохнуть. Жалел.

Он сделал паузу, глядя на мелькающие в свете фар стволы придорожных берёз.

— Но если бы мне сейчас дали шанс всё переиграть… выбрать снова… я бы выбрал то же самое. Потому что иначе не было бы вот этого сегодняшнего дня. Не было бы этой машины. Не было бы того мира, в котором ты спокойно учишься, чтобы стать врачом. Не было бы «Здравницы». Не было бы миллионов тех, кому наш «Ковчег», прямо или косвенно, спас жизнь или вернул здоровье. Понимаешь? Это был наш долг. Долг нашего поколения. Расчистить завалы войны, нищеты, невежества. Построить хоть какой-то, но прочный фундамент. Чтобы на нём можно было строить дальше. Твой долг… долг твоего поколения — будет другим. Строить не фундамент, а само здание. Красивое, удобное, светлое здание будущего. И, я надеюсь, вы построите его лучше нас. А наша задача — просто не мешать вам и вовремя передать инструменты.

Андрей долго молчал, только пальцы его чуть сильнее сжали руль.

— Ты думаешь я справлюсь? — спросил он уже не отца-начальника, а просто отца.

— Справишься, — твёрдо сказал Лев. — Потому что ты не один. И потому что у тебя есть кому передать эстафету дальше. Цепь не должна прерываться.

Дома, в их квартире на одиннадцатом этаже, было тихо. Катя, убаюкав Софию, прикорнула сама в кресле у детской кроватки. Лев прошёл в кабинет, но не сел за стол. Он вышел на балкон.

Осенний воздух был холодным, колким, пахло дымом из котельных и далёкой рекой. Он прислонился к перилам. И тут заметил их.

Внизу, в сквере, под старым фонарём с матовым стеклом, стояли две фигуры. Андрей и Наташа. Они не обнимались, не целовались. Они просто стояли близко-близко, разговаривали о чём-то, и свет фонаря падал на их лица — молодые, озабоченные, прекрасные в своей серьёзности. Наташа что-то говорила, жестикулируя, Андрей слушал, потом засмеялся — тихим, счастливым смехом, который унёсся в ночную прохладу.

К Льву на балкон вышла Катя, накинув на плечи плед.

— Ушли? — тихо спросила она.

— Нет. Внизу разговаривают.

Катя прислонилась к нему, следуя за его взглядом. Увидела ту же картину.

— Правда, породнимся с Морозовыми? — спросила она, и в её голосе была лёгкая, счастливая грусть.

— Кажется, что да, — ответил Лев, обнимая её за плечи. — И это… правильно.

Они стояли так, молча. Холодный осенний воздух щипал щёки. Тёплое плечо жены под пледом было твёрдой опорой. Вдалеке, за тёмными силуэтами деревьев, мерцали бесчисленные огни «Здравницы» — целого города, который они построили. А внизу, под старым фонарём, горели два молодых огонька — их будущее, которое уже начиналось без них, но благодаря им.

Мысль Льва была спокойной и ясной: «Цепь не прервалась. Дело не умрёт. Оно продолжится. Может, в иных формах, с другими словами и другими машинами. Но оно продолжится. Потому что мы передали им не только технологии, но и смысл. А значит, всё было не зря. Вся борьба, вся усталость, вся боль. Значит, можно теперь и отдохнуть. Немного. Просто пожить. Пока есть время».

Он обнял Катю крепче. Она прижалась к нему.

Внизу Андрей что-то сказал, Наташа засмеялась, и они, взявшись за руки, медленно пошли по тропинке, растворяясь в тени деревьев, навстречу своему, новому дню.