Врач из будущего. Мир

Глава 23 Революции

Апрельский свет 1955 года, тусклый и пыльный, падал через высокие окна нового химико-технологического корпуса, но не справлялся с мраком, копившимся под потолками. Его побеждало собственное, ядрёное свечение цеха № 7 «Синтез и переработка полимеров медицинского назначения»: ряды люминесцентных ламп, отражённых в стальных боках экструдеров, и красные сигнальные огни на пультах. Воздух был густым, насыщенным — не грязным, а производственно-стерильным. В нём плавали запахи: острый, лекарственный — горячего поливинилхлорида, сладковатый — формалина для промывки линий, и едва уловимый запах машинного масла и человеческого пота.

На длинных, застеленных белой клеёнкой столах лежали образцы продукции, выстроенные, как солдаты на параде. Прозрачные, гибкие, похожие на кишечник, трубки для систем переливания. Десятки упаковок одноразовых шприцев: стеклянный цилиндр с чёткими делениями, внутри — поршень из молочно-белого полипропилена, рядом в отдельном стерильном конверте из крафт-бумаги — стальная игла с идеальным срезом. Белые, лёгкие ёмкости для сбора анализов с герметичными крышками.

Миша Баженов, в белом халате поверх рубашки, с расстёгнутым воротничком, стоял у пульта управления новой линией. Его лицо, обычно оживлённое ироничной мыслью, было застывшей маской концентрации. Пальцы пролетали над тумблерами и регуляторами.

— Подача плёнки… стабилизация температуры экструдера… старт розлива… — его голос, тихий и отчётливый, тонул в равномерном гуле механизмов.

Рядом, прислонившись к станине, наблюдал Крутов. Он не сводил глаз с движущихся частей, его уши, казалось, слышали не общий рокот, а каждый отдельный стук, скрип, шипение пара. Лев стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Он не вмешивался. Его роль сегодня — быть свидетелем.

Из группы приглашённых технологов с ленинградского завода «Полимер» вперёд выступил седовласый мужчина в строгом костюме — Иван Петрович. Его лицо выражало скепсис, граничащий с профессиональным оскорблением.

— Михаил Анатольевич, вы с ума сошли, позвольте вам это сказать прямо! — его голос перекрыл шум цеха. — Поливинилхлорид для инфузий? Для прямого контакта с кровью? Он же с пластификаторами! Они вымываются, токсичны! Это же не резиновая грелка, которую на живот кладут!

Миша не обернулся, продолжая следить за показаниями манометров.

— Иван Петрович, — ответил он с ледяным спокойствием. — Мы используем не технический, а медицинский ПВХ. И пластификатор у нас не диоктилфталат, от которого вы правомерно в ужасе, а цитрат. Цитрат, понимаете? Лимонная кислота, по сути. Он инертен. Абсолютно.

— Слова, слова! — махнул рукой технолог.

Только теперь Миша медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Лев помнил ещё по подпольной лаборатории в тридцатые.

— Слова? — он кивнул лаборанту. Тот принёс папку. Миша швырнул её на стол перед гостем. — Вот протоколы. Испытания на гемолитическую активность. Культуры клеток печени человека. Мы сравнивали. Наш пакет — в десять раз менее токсичен, чем ваша лучшая медицинская резина. И в сто раз безопаснее стекла, которое даёт осколки и микропузыри. Открывайте и читайте.

В цехе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только ритмичным постукиванием автомата, запаивающего пакеты. Иван Петрович, насупясь, начал листать страницы, испещрённые графиками и цифрами. Его брови поползли вверх.

Лев подошёл к конвейеру, где готовые пакеты с прозрачным физраствором, похожие на плоских, серебристых медуз, ложились в картонную тару. Он взял один. Лёгкий. Почти невесомый. Гибкий. Можно было сжать в кулаке — и он не лопнет. Не издаст зловещего звона, падая на кафельный пол операционной. В его голове, словно на киноплёнке, замелькали кадры: медсёстры, таскающие тяжёлые подносы со звонящими стеклянными баллонами; её лицо, искажённое ужасом, когда пузырёк выскальзывает из мокрых рук; кровавые бинты на полу; титанические усилия по организации централизованной стерилизации; и страшный, сухой термин «воздушная эмболия» — пузырька воздуха, попавшего в вену из старого, негерметичного шприца.

Он сжимал пакет, чувствуя, как прохладная жидкость переливается внутри. Это не просто удобство. Это — новая гигиеническая реальность. Барьер между жизнью и смертью, сделанный не из бронзы или стали, а из почти невесомого полимера. Победа над грязью, скупостью и несовершенством старого мира. Начало великой чистоты.

— Запускаем упаковку игл, — раздался голос Миши, и Лев вышел из своих мыслей. — Лев Борисович, посмотри.

К нему подошёл Крутов, вытирая руки ветошью.

— Нормально? — спросил главный инженер, и в его вопросе была не робость, а потребность в оценке равного.

— Больше чем нормально, Николай Андреевич, — тихо сказал Лев. — Это революция. Тихая. Без выстрелов. Но она спасёт больше жизней, чем иная битва.

Он положил пакет обратно на ленту и посмотрел на цех. На этих столах лежало не просто «изделие». Здесь лежал будущий стандарт. Новая норма. И ему, Льву Борисову, генерал-лейтенанту медицинской службы, бывшему Ивану Горькову, который боялся заразить пациента грязной иглой, было до странного спокойно. Они победили. Ещё одну болезнь. Болезнь под названием «нищета и отсталость».

Май ворвался в «Здравницу» запахом сирени и тёплым ветром с Волги. Но в лаборатории биомеханики и протезирования, в корпусе реабилитации, царил свой, строгий климат. Воздух пах припоем от паяльников, машинным маслом и… надеждой.

На широком столе, под яркой лампой, лежал разобранный прототип. Это был не грубый крюк, не деревянная болванка, обтянутая кожей. Это был скелет руки, лёгкий и изящный. Каркас предплечья был выточен из поликарбоната — прозрачного, как лёд, и прочного, как сталь. Шарниры пальцев — из само смазывающегося ацеталя, белого и бесшумного. На местах, где протез должен был соприкасаться с кожей культи, лежали мягкие, телесного цвета силиконовые подушки.

Борис Фёдорович Ефремов, коренастый, с умными, быстрыми руками инженера, что-то пояснял Виктору Кононову, своему коллеге. Лев и Леша стояли рядом. Леша — начальник Управления стратегической реабилитации — был сосредоточен, собран. Его взгляд, привыкший оценивать местность на предмет угроз, теперь выискивал недочёты в конструкции.

В дверях появился испытуемый. Молодой, лет двадцати пяти, с открытым, загорелым лицом шахтёра и пустым, забинтованным рукавом куртки, завязанным у самого плеча. Его звали Виктор. Он потерял руку в 1953-м, обрушившейся глыбой угля. Виктор нервно улыбался, глаза бегали по незнакомой обстановке.

— Ну что, Виктор, готовы попробовать? — спросил Ефремов, его голос был нарочито бодрым, отеческим.

— Готов, Борис Фёдорович, — ответил шахтёр, и голос его дрогнул.

Ефремов и Кононов быстро, ловко примерили каркас, закрепили ремнями на плече и груди. Подключили тонкие провода от датчиков к небольшой коробочке на поясе — усилителю и блоку управления.

— Суть, Виктор, простая, — объяснял Кононов, показывая на экран осциллографа, где прыгала зелёная кривая. — Видите эту кривую? Это ток, который генерируют твои собственные мышцы, те, что остались. Когда ты в шахте хотел взять отбойный молоток, мозг посылал сигнал: «сжать пальцы!». Мышцы сокращались и генерировали слабый электрический импульс. Сейчас твоя задача — не думать о протезе. Думай: «Я хочу взять тот стакан». Просто сожми несуществующую кисть.

Виктор зажмурился. На его лбу выступил пот. На экране кривая вздрогнула и пошла вверх. Раздалось тихое, сердитое жужжание миниатюрных моторчиков внутри протеза. И три пальца — большой, указательный и средний — плавно, без рывков, сомкнулись в щепоть.

В лаборатории замерли. Виктор открыл глаза. Увидел неестественную, блестящую кисть, сжатую в полукулак. Потом медленно, как во сне, протянул её к стоявшему на столе гранёному стакану. Пальцы обхватили его. Сжали. И подняли. Стакан не дрогнул. Вода в нём не колыхнулась.

Тишину разорвал сдавленный звук. Виктор плакал. Молча, без рыданий, по его грубоватому лицу текли слёзы.

— Я… я сам, — прошептал он, глядя на стакан, будто на чудо. — Без жены… без матери… Чай себе налью…

Леша подошёл ближе. Его лицо, обычно закрытое, смягчилось.

— Это только базовая схема, Виктор, — сказал он, и в его голосе не было начальственных нот, только твёрдая, мужская поддержка. — Хват в трёх точках. Для начала. Следующий этап — тактильная обратная связь. Чтобы ты чувствовал, не стекло ли в руке, не хлеб ли. Чтобы регулировал силу. Но для этого нужны другие материалы. Умные. Которые могут превращать давление в электрический сигнал. Мы над этим работаем.

Виктор кивнул, не в силах вымолвить слова. Он поворачивал руку, разглядывая её, сжимал и разжимал пальцы, зачарованный простым, невозможным движением.

Лев смотрел на эту сцену и чувствовал странную смесь триумфа и щемящей боли. Раньше они спасали жизни, вырывая их из лап сепсиса, перитонита, газовой гангрены. Это была героическая медицина, медицина катастроф. А теперь… теперь они возвращали не жизнь, а её качество. Достоинство. Способность быть независимым. Это была иная ответственность — менее зрелищная, но более глубокая. Полимер в руке шахтёра был не просто пластиком. Он был мостом. Посредником между волей человека, его непокорённым духом — и жестоко отнятой у него функцией. Это было не лечение. Это — восстановление человека.

— Спасибо, — выдохнул наконец Виктор, обращаясь ко всем сразу. — Спасибо…

Ефремов похлопал его по здоровому плечу.

— Всё только начинается, сынок. Ты наш первый боец. И ты справился.

Поздно вечером Лев зашёл в кабинет Леши. Тот сидел над чертежами, но взгляд его был рассеянным, устремлённым куда-то в прошлое.

— Тяжело было? — спросил Лев, садясь на стул.

Леша вздрогнул, вернулся в настоящее.

— Да нет… то есть да. Не тяжело, а… — он искал слова. — Неловко. Он плакал. А я должен был быть сухим, по делу.

Объяснять про пьезоэлектрику. А смотрю на него и вижу… всех их. Ребята, которые остались там. Которым мы не смогли даже крюк приладить вовремя. Им бы такой…

— Им бы это не вернуло ни рук, ни ног, — тихо, но твёрдо сказал Лев. — Ты вернул одному. Одному реальному человеку — часть его мира. Из этого и складывается будущее. По одной спасённой судьбе. Не мучай себя.

Леша помолчал, глядя на свои руки — целые, сильные, но знающие вес и оружия, и скальпеля.

— А он, этот протез… он же всего лишь инструмент. Как автомат. Только для мира. Странно.

— Самый лучший инструмент — тот, который даёт человеку возможность творить, а не разрушать, — сказал Лев, вставая. — Ты на правильном пути, Леш. Твой фронт теперь здесь. И он не менее важен.

Он вышел, оставив Лешу наедине с чертежами и с тишиной, которая наконец-то перестала быть для него пустотой, а стала пространством для новой работы.

Операционная № 1 травматологического отделения дышала ровным, механическим дыханием. Гул вытяжки, тихое шипение наркозного аппарата, ровные сигналы кардиомонитора. В центре, под сферой большого светильника, лежало тело мужчины лет сорока — сложный, многооскольчатый перелом бедренной кости со смещением. Рентгеновские снимки, закреплённые на экране, показывали жуткую картину: кость была раздроблена, как стекло.

У стола, вымывшись по локоть, стоял Сергей Сергеевич Юдин. Его осанка, его взгляд, быстрый и всевидящий, — всё излучало спокойную, неоспоримую власть. Рядом, в стерильном халате и маске, был Лев. Сегодня он ассистировал. А у инструментального столика, с катетером в вене пациента, стояла ещё одна фигура в халате — молодой, подтянутый, с тщательно вымытыми руками. Андрей Борисов. Его первая серьёзная практика в большой операционной. Его глаза за маской были широко раскрыты, но в них читалась не паника, а жадное, сосредоточенное внимание.

— Сестра, аппарат, — негромко сказал Юдин.

Медсестра, Мария Игнатьевна, опытная и невозмутимая, как скала, подкатила стерильный столик. На нём лежали упаковки. Юдин вскрыл одну. На синей салфетке лежали титановые спицы — тонкие, идеально отполированные, с алмазной заточкой. Лев, глядя на них, мысленно отметил про себя: биосовместимость титана. Знание из будущего, которое он вбросил в исследования металлургов как гипотезу. И они справились.

Но главное было в других упаковках. Юдин вскрыл их. Внутри лежали не стальные, громоздкие кольца и стержни старого образца, а детали из полупрозрачного, цвета слоновой кости полимера.

— Внимание, ординаторы, — голос Юдина прозвучал громче, лекционно. — Аппарат внешней фиксации Борисова-Юдина, модификация пятьдесят пятого года. Отличие — несущие элементы из полиэфирэфиркетона. Сокращённо ПЭЭК. Для вас — «кость-пластик». Свойства: легче стали в пять раз. Прозрачен для рентгена полностью, никаких артефактов. Теплопроводность низкая — нет «эффекта холодного металла», пациент не мёрзнет. И главное — модуль упругости близок к кортикальному слою кости. То есть конструкция работает с костью в унисон, а не дубасит её, как стальная дубина. Понятно?

Раздался одобрительный гул. Юдин начал работу. Его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста. Спицы, проведённые через кожу и обломки кости под контролем рентгена. Кольца, надетые на концы спиц. Стержни, соединяющие кольца в жёсткую пространственную конструкцию.

— А какой угол, Сергей Сергеевич? — неожиданно спросил один из ординаторов.

— Классический. Девяносто градусов к оси кости, но с поправкой на проекцию сосудисто-нервного пучка, — отчеканил Юдин. — Запомните: слепая проводка спицы — преступление. Всегда представляйте, что под вами: артерия, вена, нерв.

Андрей, подавая следующий стерильный пакет с деталью, тихо, но чётко добавил:

— По атласу Сапожникова, сосудистый пучок на этом уровне проходит по задне-внутренней поверхности. Отклонение кпереди на десять-пятнадцать градусов минимизирует риск.

Юдин на секунду замер, повернул голову к Андрею. Из-под густых бровей на юношу упал тяжёлый, изучающий взгляд. В операционной затаили дыхание.

— Ученик не подводит, — наконец произнёс Юдин, и в его голосе прозвучала редкая нота одобрения. — Продолжаем.

Лев почувствовал, как что-то тёплое и гордое разливается у него внутри. Он видел не просто сына. Он видел будущего врача. Человека, который мыслит не шаблонами, а анатомией и физиологией. Который не боится сказать.

Монтаж аппарата был завершён. Над сломанной ногой вырос лёгкий, ажурный каркас из пластика и стали, жёстко фиксирующий все обломки в правильном положении.

— Всё, — Юдин откинулся от стола. — Зашиваем точки ввода. Через неделю — начало нагрузки. Через пару месяцев этот товарищ, если не будет дураком, начнёт ходить с костылями. А через три — аппарат снимут, и кость будет целее, чем была. Без гипса, без мышечной атрофии, без контрактур. Это и есть чрескостный остеосинтез. Не просто срастить кость. Срастить её правильно, сохранив функцию. Запомните это.

После операции, в предоперационной, Лев и Андрей молча мыли руки. Пена с антисептиком щипала мелкие трещинки на коже.

— Ты сегодня был на высоте, — сказал Лев, не глядя на сына.

— Я… я просто прочитал, — смущённо пробормотал Андрей, но глаза его горели. — Пап, я вчера в библиотеке взял отчёт химиков. Модуль упругости этого ПЭЭКа… он почти как у кортикальной кости! Это же гениально! Когда внешняя конструкция не сопротивляется естественной микро-деформации кости при нагрузке, а работает с ней в унисон… это же принципиально новый уровень! Это не просто фиксатор, это… продолжение скелета!

Лев вытер руки и повернулся к сыну. Он смотрел на него, на это молодое, одухотворённое лицо, и в его памяти всплыл совсем другой образ: семилетний мальчик на лыжне, слушающий объяснения об ответственности. Теперь этот мальчик стоял перед ним как равный, говоря на языке биомеханики и полимеров. И это было важнее любых наград, любых триумфов.

— Ты понимаешь суть, — тихо сказал Лев. — Не просто «где резать», а «почему именно так». Значит, мы всё делали не зря. Значит, будет кому продолжить.

Андрей встретил его взгляд и вдруг, по-детски, неуверенно улыбнулся.

— Спасибо, пап. За то, что привёл меня сюда. Сегодня… сегодня был лучший день в моей жизни.