Врач из будущего. Мир

Глава 18 Новые тропы ч. 2

Апрель, 1949

Родильное отделение нового корпуса «Здравницы» ещё пахло свежей краской и стерильной свежестью. Стены были выложены светлой кафельной плиткой, полы — линолеумом, в палатах стояли функциональные кровати с регулируемыми спинками и первые в СССР аппараты для мониторинга состояния плода — ещё примитивные, на основе допплеровского эффекта, но уже работающие.

В предродовой палате № 1 царила сдержанная, деловая суета. Анна, бледная, с тёмными кругами под глазами, но совершенно спокойная, дышала, следуя указаниям акушерки. Рядом, держа её за руку, стоял Леша. Его лицо было абсолютно бесстрастным, как на самом трудном задании, но мелкая дрожь в скуле и мокрый след от пота на висках выдавали внутреннее цунами.

За стеклянной перегородкой, в небольшой наблюдательной комнате, собралось немыслимое для обычного роддома общество. Лев, Катя, Сашка с Варей, Громов, Жданов и даже профессор Виноградов, который, услышав, что роды двойни могут быть осложнёнными, пришёл «на всякий случай, как терапевт».

— Всё идёт по учебнику, — тихо сказала Катя, наблюдая за монитором, где две кривые сердечного ритма прыгали в унисон со схватками. — Оба в головном предлежании. Раскрытие полное. Сейчас начнутся потуги.

— А он-то как? — кивнул Громов на Лешу. — Видок, я вам скажу… Белее стенки. Вроде на двух войнах побывал, а тут…

— Самое страшное для военного — это когда он ничего не может контролировать, — философски заметил Сашка. — Особенно если дело касается своих.

В палате акушерка скомандовала: «Тужься!». Леша, машинально повторяя движения акушерки, начал дышать вместе с Анной, его губы беззвучно шевелились.

И вот первый крик — пронзительный, яростный, полный жизни. Через минуту — второй, ему в ответ. Два здоровых, громогласных вопля, возвестивших о новом начале.

Леша, выглядевший так, будто только что совершил десятикилометровый марш-бросок в полной выкладке, осторожно принял из рук акушерки первого, завёрнутого в стерильную пелёнку, младенца. Потом второго. Он стоял, держа по ребёнку в каждой руке, совершенно потерянный, глядя то на них, то на уставшую, но сияющую Анну.

Через пятнадцать минут, когда детей взвесили, измерили и унесли в детское отделение, а Анну перевели в палату, Леша вышел в коридор. Он прошёл мимо наблюдательного окна, не замечая собравшихся, упёрся лбом в прохладную кафельную стену и простоял так, тихо и беззвучно, целую минуту. Плечи его слегка вздрагивали.

Потом он обернулся. Его лицо было мокрым от слёз, которых он, казалось, уже и не помнил, как проливать. Но это были не слёзы боли или опустошения. Это было что-то иное — катарсис, смывающий последние, самые глубокие слои пыли с войны.

Громов первым нарушил торжественную тишину. Он подошёл, хлопнул Лешу по плечу с такой силой, что тот пошатнулся, и проревел на весь коридор:

— Ну что, Алексей Васильевич? Отец — дважды Герой Советского Союза! Теперь и дважды герой-отец! Шутка, но в каждой шутке, как говорится… — он не закончил, потому что сам расплылся в широкой, искренней улыбке.

И Леша засмеялся. Сначала тихо, с непривычки, будто пробуя давно забытый инструмент. Потом громче. Это был чистый, безоружный смех, в котором не было ни тени той старой, леденящей пустоты. Сашка присоединился, потом Варя, Катя. Даже Жданов фыркнул, пряча улыбку в усы.

— И как назовёте? — спросила Катя, подойдя и вытирая ему платком щёки.

Леша посмотрел на Анну, которую катили мимо на каталке. Она слабо улыбнулась и кивнула, доверяя.

— Старшего — Мир. Мирослав, — сказал Леша твёрдо. — А младшего… Иван.

В тишине, последовавшей за этими словами, Лев почувствовал, как что-то ёкнуло у него глубоко внутри. Иван. Имя-призрак. Имя-тень. Имя, которое он сам когда-то похоронил в глубине своей души, став Львом. И вот оно возвращалось. Не как упрёк, а как дар. Как знак полного принятия, полного доверия и… прощения. Прощения тому, кем он был, и благодарности за то, кем он стал.

— Хорошие имена, — тихо сказал Лев, и его голос был немного хрипловат. — Очень хорошие.

Осень 1948 — Лето 1949

Кабинет Льва на 16-м этаже был завален не медицинскими журналами, а чертежами, сметами и дипломатическими папками с грифом «Для служебного пользования». Сашка, разложив на огромном столе карту, утыканную разноцветными флажками, отчитывался:

— Польша — полный комплект документации на производство хлорамина-Б, пенициллина второго поколения и стрептомицина. Плюс два наших специалиста едут на полгода обучать. Взамен — договор на поставки угля и стального проката по льготным ценам. Китай — отгрузили три комплекта оборудования для полевых госпиталей, включая портативные автоклавы и аппараты ИВЛ «Волна-Э1М». Их врачи уже называют их «спаситель-дракон». Взамен — долгосрочный контракт на редкоземельные металлы. КНДР… пока только гуманитарная помощь, антибиотики и вакцины. Но их представитель намекал, что хотели бы получить технологии по гидропонике. Голод у них, Лёва, жуткий.

Лев слушал, глядя в окно на раскинувшуюся внизу, почти достроенную «Здравницу». Его лицо было недовольным.

— Это благотворительность, Саш. Не стратегия. Мы создаём зависимость. Они — наши благодарные пациенты. А нужно, чтобы они стали нашими коллегами. Нашими… союзниками в полном смысле. Иначе завтра, когда у янки появятся свои, более дешёвые антибиотики, они развернутся к ним. Нужно учить их делать это самим. Не продавать рыбу, а давать удочку.

— Удочку? — Сашка мрачно усмехнулся. — Да они саму идею удочки сожрут от голода. Или начнут делать из неё копья. Уровень — разный. В Польше ещё куда ни шло. А в Китае? Там ладно бы войны не было…

— Тем важнее, — перебил Лев. — Если не мы дадим им «удочку» — мир, здоровье, технологии выживания — им дадут другое. Идеологию непримиримой борьбы. И тогда вместо союзников мы получим ещё один фронт холодной войны. Нужен «экспортный образец» не товара, а будущего. Будущего, в котором мы — старшие братья, а не торговцы. Подготовь предложение: не продажа, а совместные предприятия. Мы — технологии, эксперты. Они — площадки, ресурсы, кадры. Прибыль делим. Но контроль над ключевыми патентами — наш.

— В Минвнешторге такое предложение разорвут и выбросят, — уверенно заявил Сашка. — Они мыслят вагонами и тоннами. Не совместными предприятиями.

— Значит, надо поговорить с теми, кто мыслят иначе, — сказал Лев, уже набирая номер на массивном аппарате ВЧ-связи.

Кабинет заместителя министра внешней торговли СССР оказался таким, каким Лев его и представлял: огромный, с высоким потолком, пахнущий дорогим табаком, начищенным паркетом и властью. За массивным письменным столом из красного дерева сидел человек лет пятидесяти, с аккуратной проседью и внимательными, холодными глазами — Пал Палыч Извольский.

— Генерал Борисов, — он не предложил сесть, лишь кивнул на стул. — Ваши инициативы… вызывают вопросы. Вы предлагаете передавать, по сути, секреты производства. Нам, между прочим, эти секреты стоили огромных средств.

— Средства были вложены не для того, чтобы они лежали мёртвым грузом, товарищ Извольский, — спокойно начал Лев, садясь. — Они были вложены для усиления страны. Сила страны — не только в тоннах произведённой стали. Она — в сфере влияния. Что сильнее привяжет к нам Польшу? То, что мы продадим им десять тонн антибиотиков, или то, что мы поможем им построить завод, который будет спасать жизни их граждан, даст работу их людям и будет зависеть от наших технологических апгрейдов? Они будут покупать у нас не просто товар. Они будут покупать будущее. И это будущее будет нашим.

— Романтика, — отрезал Извольский, постукивая карандашом по столу. — А на деле — создаём конкурентов. Зачем им тогда покупать у нас, если будут делать сами?

— Потому что мы будем на два шага впереди, — не моргнув глазом, парировал Лев. — Сегодня мы даём им технологии 1948 года. А у нас в разработке — уже 1952-го. Им захочется и их. Это — бесконечная лестница. И они будут идти по ней с нами, а не искать другого гида. Или вы хотите, — Лев слегка наклонился вперёд, и в его голосе появилась стальная нить, — чтобы это будущее, эту роль гида, им предложили американцы? Через свой «план Маршалла»? Они уже предлагают. Только вместо антибиотиков — пшеницу. А вместо здоровья — зависимость. Как вы думаете, что выберет голодный и больной человек? Хлеб или надежду? Мы можем дать и то, и другое. Но нужно действовать умно.

Извольский задумался. Его холодные глаза изучали Лява. Он знал о его статусе, о его влиянии, о том, что за этим генералом-врачом стоят не только награды, но и личное внимание самого… Он махнул рукой.

— Слишком рискованно. Бюрократический аппарат не примет.

— Тогда нужно, чтобы решение приняли над аппаратом, — тихо, но чётко сказал Лев. Он достал из портфеля не смету, а тонкую папку. — Вот краткая аналитическая записка. Экономический эффект от создания санитарного щита вокруг наших границ. Снижение эпидемиологических рисков. Рост политического влияния. Создание длинных, взаимовыгодных цепочек. Я готов доложить это лично товарищу Берии на следующем координационном совещании по «Здравнице». Уверен, он оценит стратегический потенциал.

Имя, произнесённое вслух, повисло в воздухе, как выхлоп холода. Извольский побледнел едва заметно. Он прекрасно понимал, что «Ковчег» и его директор — любимый проект Лаврентия Павловича, символ успеха советской науки под мудрым контролем органов.

— Вы… шантажируете, товарищ генерал? — спросил он беззвучно.

— Нет, — искренне удивился Лев. — Я предлагаю сотрудничество. Вы получаете возможность доложить о новом, прорывном направлении советской внешней торговли — торговле знаниями. Я получаю возможность эту торговлю наладить. Страна — получает союзников. Все в выигрыше. Кроме, разве что, наших общих врагов.

Молчание длилось минуту. Потом Извольский медленно, будто с болью, кивнул.

— Оставьте записку. Я изучу. И… подготовлю положительное заключение. Но! — он поднял палец. — Первый проект — только Польша. Как эксперимент. И контроль — жесточайший. Каждая отвёртка, каждый чертёж — на учёте.

— Естественно, — Лев встал. — Спасибо за понимание, Пал Палыч.

Выйдя из кабинета на прохладную лестницу, Лев позволил себе глубоко, с усилием выдохнуть. Торговля будущим. Самая опасная и самая важная торговля. И мы только начинаем. Но первый шаг сделан. Теперь «Ковчег» будет экспортировать не только лекарства, но и модель. Модель мира, в котором наука служит жизни. Пусть это будет лишь крошечный островок в море безумия холодной войны. Но островок, который можно расширять.

Сентябрь, 1949

День выдался на удивление ясным и тёплым, золотая осень щедро заливала светом белоснежные корпуса, зелёные газоны и асфальтированные аллеи нового комплекса. «Здравница» была не просто больницей. Это был город в городе. Целый микрокосм, выросший из идеи одного человека и воли целой страны.

Торжественное открытие было обставлено со всей подобающей помпой. На трибуне, сооружённой на центральной площади перед главным корпусом, стояло всё руководство «Ковчега», партийные и советские деятели Куйбышева и даже присланный из Москвы замминистра здравоохранения. Но глаза всех собравшихся — а собрались почти все сотрудники института, их семьи, пациенты, способные ходить, — были прикованы не к ним.

Они смотрели на здания. На их имена.

Корпус «СОСУД» имени профессора А. Л. Мясникова. Строгое, вытянутое ввысь здание с горизонтальными лентами окон и огромной мозаикой на фасаде, изображавшей стилизованное сердце и сеть артерий, переходящих в лавровую ветвь. Здесь уже работали лучшие в мире кардиологические лаборатории, где изучали холестериновый обмен и тестировали первые гипотензивные препараты.

Институт грудной хирургии имени академика А. Н. Бакулева. Здание, увенчанное стеклянным куполом операционного блока, под которым днём и ночью горел свет. На фронтоне — символ: стилизованный золотой скальпель, пересекающий лавровый венок.

Корпус «Вита» с терапевтическими отделениями под руководством В. Н. Виноградова. Более приземистый, но просторный, с зимними садами на каждом этаже для пациентов с лёгочными заболеваниями.

Корпус «Реабилитации и стратегических угроз» генерал-лейтенанта медицинской службы А. В. Морозова. Современное здание, где уже работали с первыми биоуправляемыми протезами, вели приём психиатры во главе с Г. Е. Сухаревой и планировали открыть первое в стране отделение радиационной медицины.

А ещё — Детский клинический корпус с собственным садом и школой, Институт иммунологии и трансплантологии, Офтальмологический центр имени В. П. Филатова, НИИ антибиотиков и химиотерапии, жилые кварталы для сотрудников, поликлиника, аптека, магазин, детские сады, школа, кинотеатр-лекторий, спортивный комплекс с бассейном… Всё это пронизывала единая сеть подземных коммуникаций, парового отопления и даже пневмопочты для срочных анализов.

Лев, держа за руку двенадцатилетнего Андрея, обходил территорию. Катя шла рядом, время от времени кивая знакомым, отвечая на поздравления. Андрей, широко раскрыв глаза, смотрел на это каменное чудо, выросшее на его глазах из чертежей и котлованов.

— Папа, а мы теперь все здесь будем жить? — спросил он, сжимая отцовскую ладонь.

Лев остановился. Он окинул взглядом сияющие окна, ухоженные аллеи, фонтан на площади, где уже резвились дети сотрудников. Он видел вдали Сашку с Варей и Наташей, которые что-то горячо обсуждали с архитектором Сомовым. Видел Жданова и Мясникова, споривших о чём-то, но с улыбками. Видел Лешу, который катил двойную коляску, а Анна шла рядом, что-то рассказывая, жестикулируя. Видел Громова и Артемьева, стоящих чуть в стороне, — двух генералов от разных ведомств, но сейчас выглядевших просто двумя довольными мужиками, наблюдающими за результатом своего, пусть и своеобразного, покровительства.

Иван Горьков когда-то видел такие больницы лишь в журналах будущего, в отчётах о передовых клиниках Швеции или США. Он завидовал тем врачам, которые работали в таких условиях. Лев Борисов построил их здесь и сейчас. Из крови, пота, железной воли и знаний, украденных у времени. Это не просто клиники. Это крепость. Не против врага с оружием, а против болезней, страха, беспомощности, тупой бюрократии и самой смерти. И эту крепость, выросшую из маленького, почти партизанского «Ковчега», уже не сломать. Она будет стоять. И беречь. И учить. И светить, как этот маяк на Волге, — маяк разума и милосердия в мире, который снова готовится сойти с ума.

— Да, сынок, — наконец ответил Лев, и его голос был тёплым и твёрдым. — Это наш дом. И мы его только начали обживать. Пойдём, покажу тебе, где будет твой кабинет, когда ты станешь хирургом.

— Правда? — глаза Андрея загорелись.

— Правда. Только учиться надо хорошо. Особенно биологию и химию. И руки тренировать. — Лев показал, как надо сжимать и разжимать пальцы. — Вот так.

Они пошли дальше, вдоль аллеи молодых клёнов, уже тронутых осенней позолотой. За ними, на площади, началась официальная часть, гремели речи, играл оркестр. Но Лев почти не слышал. Он слышал другое: стук колёс коляски позади, смех детей, далёкий гул работающих вентиляторов из корпуса «СОСУД», деловой гомон снующих между корпусами людей в белых халатах. Музыку жизни, которую он спас, которую он построил. Музыку своего дома.

Война продолжалась. Но теперь это была война, которую он вёл на своей территории. И он не сомневался в победе. Потому что иначе — нельзя.