Врач из будущего. Мир

Глава 14 Невидимый фронт ч. 2

Данные пришли ровно через десять дней, как и обещал Артемьев. Не в виде отчёта, а в виде двух толстых, потрёпанных папок, перевязанных бечёвкой и доставленных прямо в кабинет Льва. На папках не было никаких грифов. Только оттиск штампа «НИИЧ— ..», где последние цифры были тщательно зачёркнуты чернилами.

Лев распустил бечёвку. Вечерний свет из окна падал на столы с цифрами, напечатанные на дешёвой серой бумаге. Сводки с рудников в Средней Азии, с обогатительных комбинатов на Урале, с опытных заводов. Колонки: «ФИО», «Профессия», «Жалобы», «Диагноз по обращению», «Дни нетрудоспособности». Диагнозы были ужасающе банальны: «астенический синдром», «хронический гастрит», «дерматит неуточнённый», «анемия». Но когда Лев начал выписывать эти «банальные» диагнозы в отдельную тетрадь, складывая их по предприятиям и цехам, картина проступила, как фотография в проявителе.

Цех обогащения руды № 3: за последний квартал — 34 случая «астении», 12 — «дерматита кистей рук», 8 — «стоматита». Шахта № 5: рост «анемий» на 200 % по сравнению с прошлым годом. Завод по переработке: вспышка «неуточнённых инфекций» с длительным снижением лейкоцитов.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза, но перед ними всё равно стояли эти столбцы цифр. Это была не статистика. Это была тихая, ползучая катастрофа. Ранние, размытые симптомы хронической лучевой болезни уже фиксировались врачами на местах, но те, не зная об истинной причине, лечили последствия: витамины от анемии, мази от дерматита, отдых от астении. И отправляли людей обратно в зону поражения.

Леша пришёл через полчаса, вызванный срочной запиской. Он вошёл, ещё не сняв китель, и увидел Льва, сидящего за столом с пустым взглядом, и две раскрытые папки, похожие на зияющие раны.

— Что там? — спросил Леша, снимая фуражку.

— Там — то, чего я боялся, — тихо сказал Лев. — Лучевая болезнь. Не острая, от взрыва. Хроническая. От долгого, малого облучения. Она уже есть. На рудниках, на заводах. Люди болеют, и их лечат не от того. Они уже получили дозы, которые аукнутся через пять-десять лет лейкозами, опухолями, бесплодием.

Он отодвинул папку. Леша молча взял верхний лист, пробежал глазами столбцы. Его лицо, обычно собранное, стало каменным.

— Цех № 3… «дерматит кистей»… «стоматит»… — он отложил лист. — Это же классика. Поражение быстро делящихся тканей. Кожа, слизистая рта.

— Ты помнишь курс военной токсикологии? — спросил Лев.

— Помню. Но это… это не иприт и не фосген. Это хуже.

Они сидели в тишине, которую нарушал только мерный ход настенных часов. Леша первым нарушил молчание, но его вопрос был не о данных.

— Лёва… Откуда ты всё это знал? — Он смотрел на Льва не с подозрением, а с глубокой, уставшей физиономией недоумения. — Ещё в начале войны, когда все бежали в панике, ты говорил про триаж, про приоритет раненых. Потом — антисептики, капельницы, эвакуацию. Сейчас — вот это. Ты говорил об этой угрозе, когда даже в Москве, в комитете, о ней только смутно догадывались. Как будто… — он искал слова, — как будто ты уже через всё это прошёл. Или… видел, к чему это приводит, и решил это остановить.

Лев почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. Самый опасный вопрос. И задал его самый близкий человек, который знал его с 1932 года и чувствовал малейшую фальшь. Иван Горьков внутри него вжался в комок паники. Лев Борисов сделал глубокий вдох и посмотрел Леше прямо в глаза.

— Я не знал, Леш, — сказал он, и это была не вся правда, но это не была ложь. — Я боялся. Я всегда боюсь худшего сценария. Когда началась война — я боялся хаоса, сепсиса, потерь от неграмотности. Поэтому искал противоядие — систему. Когда узнал про атомный проект — я испугался не гриба и взрыва. Я испугался этого, — он ткнул пальцем в папку. — Тихих, невидимых смертей. Испугался, что мы, спасая страну от одной угрозы, породим другую, ещё более чудовищную. И стал искать противоядие. Всё, что я делаю — это поиск противоядия от кошмаров, которые рисую себе в голове. Наша с тобой работа теперь — найти противоядие от этого.

Леша долго смотрел на него. В его глазах шла борьба: логика солдата и интуиция друга. Наконец он медленно кивнул. Не потому что полностью поверил, а потому что принял эту правду как достаточную для их братства и для их общей войны.

— Значит, — голос Леши снова стал жёстким, деловым, — нашли мы это «противоядие» или ещё только ищем?

— Ищем, — Лев открыл тетрадь, где уже набрасывал тезисы. — Но первые контуры есть. Нужно действовать быстро. До того, как эта тихая эпидемия станет громкой.

Экстренное совещание в кабинете Льва на следующий день напоминало штаб перед наступлением. Леша, Катя, Миша, Крутов, Пшеничнов. На столе — те самые папки и черновик документа.

— Мы не можем остановить работы, — начал Лев без преамбул. — Но мы можем взять риски под жёсткий контроль. Катя, пиши. «Временное положение по радиационной безопасности и медицинскому контролю на промышленных объектах особой группы».

Он диктовал чётко, отрывисто, как отдавал приказы в перевязочной под обстрелом:

— Раздел первый, дозиметрический контроль. Все работники, входящие в зону потенциального облучения, обеспечиваются индивидуальными плёночными дозиметрами ДКП-1. Ежедневная сдача на проверку. Данные заносятся в личную карту облучения. Превышение недельной дозы — немедленный отстранение от работы и углублённое обследование.

— Раздел второй, санитарно-гигиенический режим. Обязательные санпропускники с полной сменой одежды перед входом в зону и после выхода. Разделение на «чистые» и «грязные» зоны. Планировка помещений с учётом принципа расстояния и экранирования.

— Раздел третий, организация труда. Чёткое нормирование времени работы в зонах разной категории опасности. Обязательная ротация персонала с «грязных» участков на «чистые» не реже чем раз в три месяца. Запрет на сверхурочные в зонах высокой активности.

— Раздел четвёртый, медицинский контроль. Ежемесячный обязательный развёрнутый анализ крови с подсчётом лейкоцитарной формулы. Ежеквартальный — расширенный, с биохимией и осмотром терапевта и дерматолога. Создание на каждом объекте медпункта, укомплектованного специалистами, прошедшими подготовку в ИРМБ.

Он сделал паузу, обвёл взглядом собравшихся.

— Это не отменяет риск. Это ставит его в рамки и позволяет управлять им. Наша цель — не допустить ни одного случая острой лучевой болезни. А хроническую — выявить на самой ранней, обратимой стадии. Вопросы?

Миша поднял руку, как студент:

— А как быть с тем, что люди будут бояться этих дозиметров? Что будут их «терять» или «забывать»?

— Тогда они будут отстранены от работы без сохранения содержания, — холодно сказал Леша. — Это не игрушка. Это их жизнь. Кто не понимает — тому не место на таком объекте. Жёстко? Да. Но альтернатива — вот это, — он хлопнул ладонью по папке.

— И последнее, — добавил Лев. — К существующим нормам питания для рабочих этих объектов добавить обязательную витаминную добавку. Особый упор на В12 и фолиевую кислоту — для поддержки кроветворной системы, которая принимает первый удар. Миша, это твоя задача — разработать форму и наладить производство витаминных драже или концентрата.

Катя записала последнюю фразу и отложила карандаш. Документ был готов. Он был сухим, техничным, без единого упоминания слов «лучевая болезнь» или «радиация». Но каждый его пункт был щитом против невидимого врага.

Пока Катя перепечатывала «Положение» на машинке для отправки Артемьеву, Лев вышел в коридор. Он чувствовал себя так, будто только что провёл многочасовую сложнейшую операцию. Исход был ещё не ясен, но важнейшие этапы были пройдены. Оставалось ждать реакции системы. И готовиться к следующему шагу — к лечению тех, кто уже пострадал.

Командировка на «Объект № 417» — условное обозначение одного из урановых рудников — стала для Леши погружением в иную реальность. Реальность, где всё было пропитано серой пылью, грохотом машин и сдержанным, животным страхом людей, которые не знали, чего именно им следует бояться.

Его сопровождали Миша с чемоданчиком дозиметров и молодой, но хваткий врач из только что сформированного ИРМБ, ординатор Семён. Их встретил начальник объекта — не инженер, а майор МВД с усталым, нездоровым цветом лица. Осмотр санпропускника выявил его полное отсутствие. Дозиметры, высланные ранее пробной партией, лежали не распакованными в кладовой. Медпункт представлял собой комнату с зелёной краской на стенах, где фельдшер по старинке ставил диагноз «простуда» и «радикулит».

— Вот ваша «система безопасности», товарищ генерал, — сухо констатировал Леша, обращаясь больше к самому себе. Майор что-то забормотал про недостаток ресурсов, но замолчал под его ледяным взглядом.

Работа началась. Миша и Семён организовали импровизированный пункт: рабочих выстроили в очередь, каждому выдали дозиметр, подробно, на пальцах объясняя, как им пользоваться («носи вот здесь, не открывай, после смены — сдаёшь сюда, как партбилет»). Параллельно Семён брал кровь из пальца для экспресс-анализа, а Леша проводил короткий, пристальный опрос: «На что жалуетесь? Слабость? Тошнота? Кожный зуд? Язвочки во рту?»

Ответы ложились в блокнот строчками, повторяющими сводки из папки Артемьева. «Слабость»… «иногда тошнит»… «сыпь на руках». Леша смотрел на их лица — усталые, потёртые, но ещё полные сил. Они не знали, что эти «мелочи» — первые трещины в фундаменте их здоровья. Ему, видевшему смерть в лицо на фронте, было почти физически больно от этого неведения.

Вечером, в кабинете начальника объекта, Леша выложил предварительные итоги майору:

— Из двухсот обследованных — у тридцати семь признаки выраженной астении, у пятнадцати — дерматиты, характерные для воздействия… вредных факторов. Данные дозиметров покажут картину через сутки. Требования следующие: немедленно ввести санпропускной режим по нашему образцу. Начать ежедневный дозиметрический контроль. Выделить группу из этих сорока пяти человек для немедленной ротации на поверхностные работы. И обеспечить всех витаминными добавками, которые прибудут с следующей почтой.

Майор молча слушал, его лицо стало ещё более землистым. Он понимал: приехали не проверяющие из Москвы для галочки. Приехали люди, которые знают, что делать, и имеют полномочия это требовать. Его карьера теперь висела на волоске.

— Будет исполнено, товарищ генерал.

— Не мне, — поправил его Леша, собирая бумаги. — Вашим людям. Их здоровью. Исполнено должно быть для них.

Отчёт Артемьеву был заслушан в том же кабинете Льва, неделю спустя. Полковник прибыл лично, в штатском, но его осанка выдавала военного. Леша докладывал чётко, по-военному, опираясь на цифры и факты. Лев наблюдал.

— … Таким образом, наши предположения подтвердились. Системы безопасности на местах отсутствуют как класс. Первичный медицинский контроль неэффективен, так как не направлен на специфические ранние симптомы. Мы выделили группу риска в сорок пять человек. Рекомендации: немедленная ротация, усиленное питание, обязательная витаминизация. Особый упор на цианокобаламин (В12) и фолиевую кислоту — для стимуляции кроветворения и коррекции возможных начальных изменений в костном мозге.

Артемьев слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемо. Когда Леша закончил, полковник повернулся к Льву.

— Ваш институт, Лев Борисович, проработал менее трех месяцев, а уже дал конкретные, обоснованные рекомендации, которые могут предотвратить массовое выбывание ценных кадров. Это именно то, что нужно.

Он сделал паузу, и в его голосе появились новые, непривычные нотки — не официальные, а почти личные.

— Что касается нашего… договора. За перевод вашего отца, за прошлые долги. Считайте, что вы вернули с лихвой. Вы не просто закрыли личный счёт. Вы предоставили мне и моему ведомству инструмент, который уже сейчас начинает работать. Инструмент, за который будут благодарны на самом верху. Так что… спасибо.

Это «спасибо» прозвучало странно, почти неловко, вырвавшись из-под маски расчётливого карьериста. Возможно, в этот момент Артемьев видел не просто «успешный проект», а реальных людей, которых только что защитили от невидимой смерти.

— Приказ о формальном утверждении Института радиационной медицины и безопасности при ВНКЦ «Ковчег» за подписью Л. П. Берии будет подписан завтра, — добавил он уже своим обычным, сухим тоном. — Директор — Морозов А. В. Штатное расписание и смета утверждаются в предложенном вами объёме. Работайте.

После его ухода Леша тяжело опустился на стул.

— Ну, вроде бы, первая высота взята, — сказал он, проводя рукой по лицу.

— Взята, — согласился Лев. — Но впереди — вся гора. Теперь нужно не только предотвращать, но и лечить. Изучать отдалённые последствия. Создавать препараты для выведения радионуклидов. Работы — на десятилетия.

Апрельский вечер был уже по-весеннему тёплым. Лев стоял на самой высокой точке строительной площадки «Здравницы» — на краю только что отлитой бетонной плиты будущего кардиокорпуса. Внизу копошились люди, змеились траншеи, гудели машины. Возводился видимый символ новой медицины — медицины профилактики, долгой жизни, качества.

Но его мысли были далеко отсюда. Они летели на север и восток — к закрытым городам, к урановым рудникам, в лаборатории, где физики колдовали над созданием нового, страшного щита для страны. Туда, где теперь работали люди из его Института, с его дозиметрами и протоколами.

Катя подошла беззвучно, встала рядом, плечом к плечу.

— О чём думаешь милый? — спросила она тихо.

— О фронтах, — так же тихо ответил Лев. — Раньше фронт был там, где стреляли. Где были окопы, дзоты, кровь. Его можно было увидеть, нанести на карту. Теперь фронт везде, где невидимый враг точит человека изнутри, день за днём, год за годом. Наш «Ковчег» построили как крепость от одной войны. Теперь он должен стать щитом от другой.

Идя домой под руку с женой, он обернулся, глянул на освещённые окна главного корпуса. В одном из них, на первом этаже, в новой лаборатории Крутова, мелькнула тень, и кто-то помахал рукой в его сторону. Потом в окне появился лист бумаги, на котором было крупно написано: «ЭТАЛОН-1» и рядом нарисована стрелка, отклонённая вправо. Потом лист убрали, и появился другой. На нём было примитивно, но узнаваемо нарисовано: маленький человечек, от которого исходили волнистые лучи, и на его груди — квадратик с восклицательным знаком. А сверху карандашом: «ЩИТ ГОТОВ».

Лев не сдержал улыбки. Человечек с дозиметром. Это был их шутливый, братский рапорт: первая линия обороны создана.

Он положил руку на плечо Кати.

— Щит уже создан, — сказал он, глядя на огонёк в окне лаборатории. — У него даже есть название — ИРМБ. И есть командир — Лешка. Первый рубеж взят.

Он замолчал, и в тишине апрельского вечера его внутренний голос, голос Льва Борисова, подвёл окончательный итог:

«Иван Горьков панически боялся атома. Боялся грибовидного облака, fallout-а, ядерной зимы из книг и фильмов. Лев Борисов начинает учиться жить с этим атомом. Так, чтобы его ядерный огонь служил щитом, а не только мечом. И чтобы его тихое, повседневное излучение не убивало тех, кто этот щит куёт. Первый, самый важный рубеж — видеть угрозу — взят. Завтра начнётся новый: искать способы лечить тех, кто уже поражён. Нужно будет думать о стимуляторах гемопоэза, о хелатирующих агентах, о длительном наблюдении… Новая задача для Миши, для Пшеничнова. Бесконечная работа. Но иначе — нельзя.»

Он глубоко вздохнул, вдохнув запах талого снега, бетона и далёкого дыма. Война продолжалась. Но у него была крепость. Была команда. Был щит. И это давало не надежду — надежда была для слабых. Это давало уверенность. Уверенность в том, что эту войну тоже можно будет выиграть.