Врач из будущего. Мир

Глава 12 Теория вредительства и практика жизни ч. 2

Воскресенье, 18 февраля, выдалось на удивление ясным. Колючий морозец схватил снег в парке «Ковчега», превратив его в искрящийся наст. Леша, в ушанке и длинном офицерском пальто, которое ему выдали вместе с новым генеральским обмундированием, чувствовал себя немного нелепо. Он стоял у входа в парк, курил и ждал Анну, гася в себе привычное желание сбежать, отменить, сослаться на срочную работу.

Она появилась из-за угла административного корпуса — не в форме, а в тёмно-синем шерстяном пальто и берете, с небольшим кожаным портфелем. Шла легко, несмотря на снег. Увидев его, чуть ускорила шаг.

— Простите, задержалась, — сказала она, слегка запыхавшись. В морозном воздухе её дыхание превращалось в лёгкий пар. — Надо было подписать очередной акт на реактивы для Ростова. Он человек пунктуальный.

— Ничего, — отозвался Леша, отшвырнув окурок в сугроб. — Я тоже только что пришел. Осматривал площадку.

Они пошли по центральной аллее, утоптанной и посыпанной песком. Неловкое молчание длилось минуту, растягиваясь, как резина. Леша копался в памяти, пытаясь найти хоть что-то, кроме службы.

— Вот здесь, — он махнул рукой в сторону расчищенной тропинки, уходящей в берёзовую рощу, — планируем обустроить маршрут для скандинавской ходьбы. С разметкой, указателями дистанции, скамейками для отдыха. Для реабилитации кардиологических больных и просто… для всех.

— Скандинавской? — переспросила Анна, искренне удивившись.

— Ну да, с палками. Это когда… — Леша запнулся, поняв, что объяснение он слышал от Льва, и оно звучало как безумная идея из будущего. — Это такой вид физкультуры. Опора на палки снижает нагрузку на суставы, но включает почти все группы мышц. Очень эффективно и безопасно. Лёва придумал.

— Палки… — Анна покачала головой, и в уголках её губ дрогнула улыбка. — Звучит как-то по-партизански.

— Ага, — Леша неожиданно для себя хмыкнул. — Наше новое секретное оружие против гиподинамии и плохого настроения. Страшнее «Катюши», честное слово.

Лёд был сломан. Они заговорили о пустяках: о том, как приживаются саженцы в парке, о глупой поломке лифта в левом крыле, о новом поваре в столовой, который пересолил уху. Разговор тёк легко, без напряжения. Леша с удивлением ловил себя на том, что не сканирует окружение на предмет угроз, не прислушивается к далёким звукам, не ищет укрытия. Он просто шёл рядом с женщиной и говорил.

Они зашли в кафе-столовую. В воскресенье здесь было почти пусто. Леша, к собственному изумлению, не почувствовал привычного спазма в желудке. Он заказал для Анны морс из брусники, себе — крепкий чай. Когда официантка ушла, он, глядя в окно, негромко произнёс:

— Знаешь анекдот про генерала и врача?

— Нет, — Анна смотрела на него с любопытством.

— Полковнику делают операцию на мозге. Вскрыли черепную коробку, достали мозг и копаются в нём. Вдруг в операционную вбегает адъютант полковника и кричит: — Товарищ полковник! Вам генерала присвоили! — Полковник хватает черепную коробку надевает на голову и бежит к двери. Врач: — Товарищ генерал! А мозги⁈ — Да зачем они мне теперь нужны!

Он рассказал это своим обычным, суховатым тоном. Анна сначала смотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом рассмеялась. Негромко, сдержанно, но смех был настоящим, идущим из глубины. И в этом смехе было что-то такое простое и разоружающее, что Леша почувствовал, как внутри что-то отпускает, тает.

— Вы… вы стали другим, — сказала она, когда смех утих. — За эти недели.

Леша потягивал чай, глядя на пар, поднимающийся над кружкой.

— Не другим, — ответил он после паузы. — Просто… просто меня понемногу отпускает… становлюсь собой, тем, кем был…

Он сказал это и испугался собственной откровенности. Но взял себя в руки. Это была не слабость, а разведка. Разведка боем против собственного одиночества.

Когда они уходили, Анна застегивала пальто. Леша машинально, почти рефлекторно, взял его со спинки стула и помог ей надеть. Их пальцы коснулись на толстой шерстяной ткани. Никто не отдернул руку. Контакт длился секунду, две. Молчаливый, красноречивый, полный невысказанного вопроса и такого же невысказанного ответа.

На улице они расстались у подъезда. Леша вернулся в свою квартиру — тихую, пустую, пахнущую пылью и одиночеством. Он не включил свет сразу, а постоял в темноте посреди комнаты, прислушиваясь. К тишине. Она не была пугающей. В ней теперь были отголоски смеха, разговора о палках, прикосновения к грубому сукну. Он подошёл к окну, увидел в окне напротив свет — там жила семья одного из лаборантов, слышался смех детей. И эта простая, мирная картина не вызвала в нём ни боли, ни зависти. Только тихое, усталое признание: может быть, и ему когда-нибудь будет не так одиноко.

Он лёг спать, не выпив привычных двух стопок перцовки. И впервые за много месяцев ему не приснился окоп, дым и ощущение предательства. Снилась тишина. И берег реки. И чей-то негромкий, спокойный голос.

Вечер 25 февраля в лаборатории синтетической химии напоминал растревоженный улей. Миша Баженов, в своём вечном заляпанном реактивами халате, похожем на абстрактную карту химических войн, метался между колбами, чертил что-то мелом на огромной грифельной доске, стирал и чертил снова. Рядом, прислонившись к стеллажу с реактивами, стоял Сергей Викторович Аничков, его лицо выражало скептическое ожидание. А в центре лаборатории, возле собранного нового опытного образца хроматографической колонны, стоял коренастый, энергичный человек в отлично сшитом костюме, но с расстёгнутым воротником рубашки. Профессор Александр Леонидович Мясников.

Он прибыл днём, отказался от всяких торжественных встреч, попросил сразу показать ему «самое интересное». И теперь, явно довольный, впитывал всё, как губка.

— … значит, вы меняете не точку приложения, а сам принцип? — его голос, низкий, с легкой хрипотцой заядлого курильщика, резал воздух. — Не «разжижаем кровь», что само по себе грубо и чревато кровотечениями, а влияем на фактор воспаления в сосудистой стенке? На сам процесс формирования атеросклеротической бляшки? Смело. Потрясающе смело. Это переворот! Но как вы это докажете, молодой человек? Кролики, накормленные холестерином, — это хорошо для первичного скрининга. Но нам нужны человеческие биомаркеры! Что мы можем измерить в крови живого человека, чтобы сказать: да, воспаление есть, процесс идёт?

Миша, возбуждённый до предела, размахивал руками:

— Мы думаем! Мы работаем над этим! Взятие биопсии сосуда — нет, конечно, слишком травматично, неприменимо массово. Значит, ищем в периферической крови. Динамика СОЭ? С-реактивный белок? Возможно, уровень фибриногена… Нужно ставить серию опытов, искать корреляцию!

— СОЭ — неспецифический показатель, — Аничков вставил своё веское слово, не меняя позы. — Воспаление где угодно даст повышение. Туберкулёз, ревматизм, кариес, в конце концов. Нужен специфичный маркер. А его, возможно, и нет в природе. Может, вся ваша гипотеза — это красивая фантазия, Михаил Анатольевич?

В этот момент в лабораторию вошёл Лев. Он стоял в дверях несколько секунд, наблюдая. Видел горящие глаза Миши, профессиональный скепсис Аничкова и неподдельный, жадный интерес Мясникова. Это была та самая «кухня науки», ради которой всё и затевалось.

Мясников заметил его первым. Резко обернулся, и его пронзительный, оценивающий взгляд скользнул по Льву с ног до головы.

— А, Лев Борисович! Подходите сюда. Ваши молодые волки, — он кивнул на Мишу, — меня уже в угол загнали. У вас здесь… особый воздух. Не лабораторный затхлый, а… боевой. Чувствуется, что люди верят, что они на передовой. Им интересно. Это дорогого стоит.

— Александр Леонидович, — Лев пожал протянутую руку. Рука была сильная, с цепкой хваткой. — Рад, что вы сразу окунулись в работу. Как впечатления?

— Впечатления? — Мясников фыркнул, но в его глазах светился азарт. — Впечатление, что я попал в научный штаб, где готовят прорыв, а не в кабинет для чтения лекций по пыльным учебникам. У вас есть идея. Есть энергия. Не хватает… системности клинической мысли. Но это поправимо.

— Предлагаю продолжить обсуждение в более неформальной обстановке, — сказал Лев. — У нас есть кафе. Собирается обычно ядро команды. Без речей и тостов. Просто поговорим о деле. Посидим.

Мясников нахмурился, оценивая. Потом кивнул.

— Только без речей. И без бесконечных знакомств. Говорим о деле. И чай должен быть крепким.

Кафе «Ковчега» в восемь вечера было полу-пустым. Дежурный повар, предупреждённый Сашкой, накрыл длинный стол в углу, подальше от входа. Собрались: Лев и Катя во главе, Жданов, Мясников, Миша, Аничков. И, после недолгих колебаний, пришёл Владимир Никитич Виноградов — седой, подтянутый, с лицом аскета и холодными, умными глазами. Он сел чуть поодаль, демонстрируя свою отстранённость, но факт его присутствия был значим.

Разговор начался с общего — со стройки «Здравницы», с последних данных по стрептомицину. Но очень быстро, как и предполагал Лев, Мясников перевёл его в нужное русло. Он не стал церемониться.

— Владимир Никитич, — обратился он прямо к Виноградову, отрезая кусок ветчины. — Ваша школа терапии, ваши работы по диагностике — это классика. Без лести. Но позвольте спросить: как вы, классик, относитесь к самой идее парадигмы «пациент-партнёр»? К тому, чтобы лечить не болезнь, которая уже расцвела пышным цветом, а её вероятность? К медицине не реактивной, а проактивной?

Виноградов медленно положил вилку. Вся его фигура излучала холодное достоинство.

— Я лечу тех, кто ко мне пришёл, Александр Леонидович. С теми жалобами и страданиями, которые они принесли. Моя задача — поставить точный диагноз и назначить эффективное лечение. А не выискивать несуществующие болезни у людей, которые чувствуют себя здоровыми и работать хотят, а не по врачам ходить. Это, простите, подмена самой сути врачебной этики. Врач — для больного. А не больной — для статистики врача.

В воздухе запахло грозой. Миша замер, Жданов прикрыл глаза, Катя напряглась. Лев наблюдал.

— Этики? — Мясников не повысил голос, но его слова стали отчётливее, как отточенные лезвия. — А этично ли ждать, когда у человека в сорок пять, в самом расцвете сил, оторвётся тромб и он умрёт, оставив семью? Этично ли наблюдать, как гипертоник годами гробит свои почки и сосуды, потому что «голова не болит»? Этично это, Владимир Никитич? Или это удобно? Удобно работать с тем, что уже созрело, как гнойник? Не тратить силы на убеждение, на просвещение, на превенцию?

— Вы говорите о гипотетических рисках! — голос Виноградова зазвенел сталью. — Я говорю о реальных больных в реальных палатах! У меня их сотни! И всем им нужна помощь сейчас, а не гипотетическая защита от того, что, возможно, случится через десять лет! Вы предлагаете растрачивать ограниченные ресурсы — время врачей, деньги, койки — на здоровых! Это аморально!

Катя встряла в разговор прежде, чем Лев решил, что пора. Её голос, всегда такой ровный и спокойный в быту, теперь звучал чётко, как дикторский, и каждое слово было подкреплено цифрой.

— Владимир Никитич, Александр Леонидович, позвольте внести ясность. Речь не о «здоровых». Речь о людях с выявленными, измеримыми факторами риска. Гипертонией. Ожирением. Повышенным холестерином. Это не здоровье, это предболезнь. А теперь — математика, не эмоции. — Она открыла лежавшую перед ней тонкую папку. — По нашим данным, стоимость пожизненного содержания и медицинского обслуживания одного инвалида первой группы после перенесённого инсульта составляет в среднем двенадцать тысяч рублей в год. Срок жизни после инсульта — в среднем семь лет. Итого — восемьдесят четыре тысячи рублей на одного человека. Стоимость десятилетней программы профилактического наблюдения, коррекции питания и, в перспективе, медикаментозной поддержки для ста человек группы риска — около пяти тысяч рублей в год на всех. Пятьдесят тысяч за десять лет. Даже если наша программа предотвратит всего один инсульт из ста — мы уже в огромном экономическом плюсе. А если предотвратит пять? Десять? Это не вопрос этики, господа. Это вопрос арифметики государственного выживания в условиях, когда каждый трудоспособный гражданин на счету.

В наступившей тишине было слышно, как Миша смущенно возит вилкой в тарелке. Виноградов побледнел. Он смотрел на Катю не с гневом, а с каким-то новым, сложным чувством — возможно, с признанием, что против логики цифр не попрёшь. Мясников же смотрел на Катю с нескрываемым восхищением. Между ними, двумя полярными мыслителями, словно проскочила искра взаимопонимания.

— Вы… вы считаете не только диагнозы, но и деньги, — сказал Мясников, и в его голосе прозвучало уважение. — И вы правы. Медицина будущего — это синтез клинической мысли, биологии и экономики. Без этого синтеза мы будем вечно бежать за поездом, который уже ушёл.

Он повернулся к Виноградову, и тон его стал менее конфронтационным, более деловым.

— Владимир Никитич, я не собираюсь отбирать у вас ваших больных. Я предлагаю создать систему, которая будет поставлять вам меньше больных. С более лёгкими, контролируемыми формами. Представьте: к вам придёт не гипертоник с давлением 220 на 130, гипертрофией левого желудочка и начинающейся почечной недостаточностью, а человек с давлением 150 на 95, которому мы уже пять лет назад скорректировали диету, образ жизни и назначили лёгкие препараты. С кем из них вам будет проще работать? Кого вы с большей вероятностью спасёте для полноценной жизни?

Виноградов молчал. Он пил воду маленькими глотками, избегая встречи взглядами. Конфликт не был исчерпан, но его острота спала. Стороны заняли позиции.

И тут Лев решил сделать ход. Рискованный, но необходимый.

— Александр Леонидович, Владимир Никитич, — его голос прозвучал спокойно и весомо. — Мы все здесь собрались не для того, чтобы делить власть или амбиции. Мы собрались, чтобы создавать новую медицину. Для этого нужны и классическая школа, глубина клинического мышления Владимира Никитича, и прорывная, стратегическая мысль Александра Леонидовича. «Программа СОСУД» — это не отдельное княжество. Это направление внутри большого «Ковчега». И пока не будет построен отдельный кардиологический центр, о котором мы все мечтаем, я предлагаю работать вместе. Владимир Никитич остаётся заведующим всеми терапевтическими отделениями. Он — наш клинический фундамент. Александр Леонидович возглавляет научно-исследовательское кардиологическое направление и «Программу СОСУД». А в роли арбитра и моста между наукой и клиникой, в роли главного научного консультанта программы, я предлагаю утвердить Владимира Никитича. Без этого его авторитета и опыта нам не обойтись.

Наступила гробовая тишина. Виноградов поднял на Льва взгляд, в котором читалось потрясение. Его не отодвинули в сторону, его… включили. На почётную, но реальную роль. Мясников нахмурился, обдумывая. Он помнил свои условия — полная автономия. Но то, что предлагал Лев, было не ограничением автономии, а созданием кооперации.

— Вы предлагаете нам работать в связке, — сказал наконец Мясников. — Не как оппонентам, а как коллегам, дополняющим друг друга.

— Именно так, — твёрдо сказал Лев. — А в случае возникновения спорных клинических ситуаций, где интересы пациента требуют немедленного решения, я лично беру на себя роль арбитра. И решение будет приниматься не на основе регалий или должностей, а исключительно на основе интересов пациента. Я даю вам слово.

Мясников долго смотрел на Льва, потом перевёл взгляд на Виноградова. Седой терапевт сидел, опустив глаза, его пальцы медленно сжимали и разжимали салфетку.

— Я уважаю Владимира Никитича как сильнейшего клинициста Союза, — произнёс наконец Мясников. — И если он согласен не чинить административных преград работе нового направления… если он готов быть консультантом, а не оппонентом… то я, пожалуй, готов к такому сотрудничеству. На экспериментальной, пробной основе.

Все взгляды устремились на Виноградова. Тот медленно поднял голову. В его глазах уже не было гнева, только усталая, горькая мудрость и тень былой гордости.

— Я… не собираюсь «чинить преград». Моё дело — лечить. Если ваши методы… программы… действительно будут уменьшать поток тяжёлых больных ко мне в отделение… — он сделал паузу, подбирая слова. — … то у меня не будет к ним претензий. Консультировать… я, пожалуй, смогу.

Это была не капитуляция. Это было перемирие на тяжёлых, но приемлемых условиях. Напряжение в воздухе рассеялось, словно его разрезали ножом. Жданов тихо вздохнул с облегчением. Катя позволила себе лёгкую улыбку. Миша радостно заёрзал на стуле.

Остаток ужина прошёл уже в деловой, рабочей атмосфере. Обсуждали планы исследований, необходимость создания банка сывороток, организацию первой когорты наблюдения. И под конец, уже ближе к полуночи, Лев увидел, как Мясников и Виноградов, отойдя в сторону к окну, о чём-то тихо, но оживлённо беседуют. Не как друзья ещё, но уже и не как враги. Как коллеги, нашедшие общий, пусть пока очень узкий, путь.

Когда гости стали расходиться, Мясников задержался, прощаясь с Львом.

— Вы тут… интересный мирок создали, Борисов, — сказал он, закуривая папиросу. — С балансом сил, с интригами, с компромиссами. Настоящая научная республика. Тяжело управлять?

— Управлять — нет, — честно ответил Лев. — Направлять — да. Но когда видишь, как после спора люди начинают вместе думать над одной задачей… это стоит любых усилий.

— Ну что ж, — Мясников кивнул, выпуская струйку дыма. — Посмотрим, что из этого выйдет. Но воздух здесь, повторюсь, правильный. Дышится. И работать хочется.

Было уже около полуночи, когда Лев и Катя наконец остались одни в своей квартире, проводив компанию из кафе. Андрей давно спал, Марья Петровна — тоже. Тишина была густой, сладкой, напоённой усталостью и тихим удовлетворением от прожитого дня. Они сидели на диване в гостиной, притушив свет, пили тёплую воду с лимоном.

— Получилось, — сказала Катя, положив голову ему на плечо. — С грехом пополам, с нервами, но получилось. Мясников в деле. Виноградов не сломался, не ушёл. Юдин, кажется, даже проникся уважением к этой бюрократической возне.

— Пока получилось, — поправил Лев, гладя её волосы. — Это только начало. Теперь нужно, чтобы эта связка заработала. Чтобы Виноградов не чувствовал себя отставным, а Мясников — скованным. Нужно дать им общую, конкретную задачу. Не абстрактную «программу», а, например, разработку первого отечественного протокола ведения артериальной гипертензии. От скрининга до терапии.

— И протокола реабилитации после инфарктов, — добавила Катя. — У Леши уже есть наработки. Можно соединить. Получится сквозная линия: профилактика — острое состояние — восстановление.

Они говорили тихо, обрывками фраз, почти шепотом. Это был их способ отдыхать — строить планы, мысленно двигать фигуры на шахматной доске их общего дела. За окном спал «Ковчег», тёмный и величественный, усеянный редкими огнями дежурных окон. Казалось, что главная буря миновала. Осталась только эта мирная, утомительная, но такая важная работа.

Идиллию разорвал резкий, вибрирующий, настойчивый звонок. Не по обычному телефону, а по тому, что стоял на отдельном столике в кабинете Льва. Аппарат ВЧ. Правительственная связь.

Лев замер на секунду. Катя подняла голову, и в её глазах он прочитал то же самое внезапное, леденящее предчувствие. Он встал, прошёл в кабинет, щёлкнул выключателем. Жёсткий свет лампы упал на чёрный, громоздкий аппарат. Лев снял трубку.

— Слушаю.

Голос в трубке был знакомым, но настолько сдавленным, неестественно тихим и лишённым всяких интонаций, что он с первого слова не признал его. Потом понял — Иван Петрович Громов. Их старый куратор, старый друг.

— Лев Борисович, — голос был похож на шёпот из могилы, лишённый привычной грубоватой теплоты. — Завтра в шесть ноль-ноль. Товарная станция, тупик за третьим пакгаузом, тот, что у водонапорной башни. Будь один. Встречай гостя из Москвы. С вопросами по твоему «урановому» предложению. Приготовься. Разговор будет серьёзный.

Щелчок.

Лев медленно положил трубку. Рука была сухой, не дрожала. Он стоял, глядя на чёрный ящик телефона, ощущая, как всё, о чём они только что говорили — Мясников, Виноградов, протоколы, «Здравница» — мгновенно теряет вес, уходит на второй план, становится игрушечным, бутафорским. Возвращалась тень. Та самая, от которой он когда-то, в мае сорок четвёртого, в кремлёвском кабинете, попытался отгородиться, передав инициативу. Тень Большой Игры. Тень грибовидного облака.

Он вышел в гостиную. Катя стояла посреди комнаты, заломив руки, с лицом, из которого ушёл весь цвет.

— Что? — спросила она одним только движением губ.

— Громов, — ответил Лев. Его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Завтра в шесть утра. Товарная станция. Встречать гостя по «урановому» вопросу.

Он подошёл к окну, распахнул форточку. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешавшись с теплом. Лев стоял, глядя в тёмную прорубь ночи над Волгой, и чувствовал, как внутри него сходятся две реальности. Одна — Льва Борисова, генерал-лейтенанта, строителя «Ковчега», мужа, отца. Другая — призрак Ивана Горькова, испуганного беженца из будущего, который знал, чем вся эта ядерная гонка кончится. Грибовидными облаками над Хиросимой и Нагасаки. Сорока годами холодной войны, съедающей ресурсы наций. Случайностями, которые едва не приводили к концу света.

«Иван Горьков боялся бы этого дня, — думал он, вдыхая колючий морозный воздух. — Он бы пытался увернуться, спрятаться, забыть. Потому что он знал финал». Но Лев Борисов стоял и смотрел в ночь, и знал другое. Он знал, что если не они, не его страна, первой овладеет этим знанием, этим страшным огнём, то это сделает кто-то другой. И тогда это грибовидное облако накроет его сына, его «Ковчег», его Катю, его страну. Всех тех, кого он теперь считал своими. Выбора не было. Не было его с самого момента, когда он решил не просто выживать, а менять мир.

Завтра в шесть утра на занесённой снегом товарной станции начнётся новая война. Без выстрелов. Без линии фронта. Но с такими ставками, по сравнению с которыми все споры с Марковым казались детской игрой в песочнице.

Он закрыл форточку, повернулся к Кате. Она смотрела на него, и в её глазах он прочёл не страх, а ту же самую, уже принятую решимость. Они были в этой игре вместе. До конца.

— Всё будет в порядке, — сказал он, и это была не пустая утешительная фраза, а констатация факта, приказ самому себе. — Это просто ещё один фронт. Нам не впервой.

Она кивнула, молча подошла и обняла его, прижавшись щекой к груди. Они стояли так посреди тёплой, тихой комнаты, за окном которой спал их хрупкий, отстроенный с таким трудом мир. И за окном уже собиралась новая, куда более страшная буря. Но они были вместе. А это значило больше, чем любые грибовидные облака и любые игры могущественных держав.

Лев знал: завтра начнётся самое важное. Но сегодня, в этой тишине, ему нужно было просто быть здесь. С ней. И это давало силы встречать всё, что угодно.