Речной Князь

Глава 8

Кровью из носа, звоном в ушах — Так отступает животный страх.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Челноки подлетали к вешке. Рыжий с дедовской дубиной шел впереди, но уже хрипел, выкручивая красные от натуги плечи. Долговязый с моим веслом тянул следом — ровно, тягуче, словно только-только разогрел кровь.

Моментом истины станет крутой вираж на струе — тут-то вода и покажет, чья хватка крепче.

Рыжий первым долетел до хвороста. Навалился на древко, закладывая дугу, гася набранный ход. Узкая лопасть вхолостую вспарывала пену при резком заломе, не давая нужного упора. Ему пришлось рвать жилы еще на три-четыре лишних замаха, чтобы развернуть скорлупку, и каждый этот рывок сжирал его силы.

Долговязый подошел к вешке вторым, но суетиться не стал. Он с силой вогнал изогнутую лопасть в реку почти отвесно, превратив весло в кормовой руль. Широкий ковш намертво вгрызся в струю, не соскользнув ни на пядь. Одно мощное движение корпусом — и челнок крутанулся на месте, как на гвозде, не теряя разгона, а потом с ходу вырвался вперед на целый корпус.

Берег ахнул. Ошарашенный гул прокатился по ватаге. Из рядов «черной кости» донеслись хриплые крики:

— Гляньте! Гляньте, как крутанул!

— Словно по суху зашагал!

— Бесовская кривуля!

Старый Дубина стоял рядом со мной. Его изрезанное морщинами лицо окаменело. Кулаки медленно разжались, а плечи бессильно опустились. В эти мгновения старик понял, что проиграл не просто утренний спор.

Я ликовать не спешил, жадно мотая на ус то, что показала вода. У дедовского весла угол входа плохой — отсюда и потеря скорости на вираже, а мой гребец сберег дыхалку на одном только упоре в струю. Хоть и разгонялся поначалу тяжело — с непривычки к новому балансу.

Обратный путь превратился в избиение. Долговязый на моем весле шел уверенно как по ниточке, с каждым взмахом растягивая отрыв. Изогнутая лопасть без брызг ныряла в волну, черпала воду и споро толкала челнок. Парнишка даже не запыхался. С такой хваткой он мог махать до самого заката.

А Рыжий спекся окончательно. Проклятый разворот сожрал не только его дыхание, но и кураж. Замахи стали короткими, рваными. Теперь его челнок полз по реке тяжело, будто доверху груженый камнем.

Полсотни саженей до берега. Сорок. Тридцать. Разрыв неумолимо рос. Вода только что доказала всей стае: острый ум всегда бьет тупую дурь.

Двадцать саженей. Пятнадцать. Десять. Нос челнока с влажным хрустом врезался в прибрежный песок.

Долговязый шумно выдохнул, бросил весло на дно и утер лоб. Он вспотел, но не загнался. Грудь его ровно ходила и руки не тряслись.

Я мысленно считал удары сердца, глядя на отстающего. Десять. Двадцать. Тридцать. Рыжий всё ещё болтался на воде, на одних жилах подгребая к берегу. Каждый замах давался ему с боем.

Спустя добрых полсотни ударов его скорлупка наконец ткнулась в отмель. Он вывалился на сушу кулем. Морда багровая, рубаху хоть выжимай.

Вся ватага молчала, заново оценивая чужака. Я стоял ровно, не позволяя себе ни ухмылки или победного оскала. Лицо держал каменным, но внутри растекалось удовлетворение. Я снова заставил их принять мою правду. Не языком чесал — делом вбил.

Бурилом молча оглядел обоих парней, шагнул вперед и встал между челноками.

— Ну, как сам? — бросил он Долговязому.

Тот кивнул, сглатывая слюну:

— Живой, атаман. Руки гудят, но терпимо. Хоть сейчас еще раз до вешки сбегаю, не вру.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Рыжего:

— А ты чего скажешь?

Тот замотал головой, сплевывая вязкую слюну:

— Пупок развязался, атаман. Еще круг — и я бы там на воде помер. Не обессудь.

Бурилом сухо кивнул, принимая расклад без лишних эмоций. Шагнул к брошенным на песок веслам. Сгреб в ручищи мою кривулю, взвесил, провел ладонью по изгибу лопасти, проверяя слой и хватку. Потом поднял дедовский дрын Дубины. Сравнил вес.

Стая ждала, затаив дыхание.

Наконец Бурилом развернулся к плотнику:

— Тут и слепому всё ясно, Дубина. Щепка Малька воду режет злее, весит меньше, а в руке лежит сподручнее. Гребец на ней вдвое меньше сил сжег. Вся ватага видела.

Он выдержал паузу и припечатал жестко:

— Спор ты слил, но зубами скрежетать не время, такие ковши нам на стремнине ой как сгодятся. Теперь слушай мой сказ. Будем менять все весла на ушкуе. Оба борта. Если оставим твои дубины с одного края, а эти с другого — ладью юлой на течении закрутит. Значит, рубим всё заново. Щукарь! Сколько их там?

Старик тут же подал голос:

— Дюжина рабочих на ладью, атаман. Да пара запасных. Четырнадцать штук итого.

Бурилом кивнул, буравя взглядом побелевшего плотника:

— Четырнадцать штук. Срубишь их все по задумке Малька. Тютелька в тютельку. Чтоб каждое в руке играло, как это. Усек?

Дубина стоял молча, до зубовного скрипа стиснув челюсти. Пялился на мою кривулю, словно на чудо заморское. В его глазах билось глухое, нехотя признанное уважение старика к чужому ремеслу. Наконец он тяжело, как бык под ярмом, склонил голову:

— Твоя взяла, атаман. Срублю. Четырнадцать штук. Волосок к волоску.

Бурилом коротко хмыкнул и вперил в меня свой взгляд. Одобрение в нем мешалось с жестким прищуром:

— За пояс ты его заткнул, мастер. Весельники теперь под твоей рукой. Но вот что я спрошу… — Он шагнул ближе. — Сколько сроку надо на четырнадцать таких ковшей? Говори как есть.

Я быстро прикинул в уме расклад. Старик тесал одно весло почти от завтрака до полудня. У него под навесом крутятся двое подмастерьев. Если наладить работу по уму, разбить на потоки: одни мужики делают только грубую рубку топорами, другие доводят скобелем, а Дубина чисто ловит баланс и выводит лопасти… Плюс заложить время на отбраковку испорченного с непривычки дерева.

— Дней пять, — отрезал я. — Если дашь Дубине еще пару крепких парней из «черной кости» на черновую теску. Будем пускать стружку от зари до зари. Четыре дня на работу, пятый — на проверку и подгонку.

Атаман покачал головой:

— Пять дней — слишком долго. У меня есть дело, которое не ждет. Погода стоит, но это ненадолго. Нужно бить веслами воду, пока путь открыт.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его потяжелел:

— Даю тебе три дня, мастер. До утренней росы четвертого дня ладья должна быть с новыми веслами и крепким рулем. Сдюжишь?

Три дня на четырнадцать штук. Почти пяток в день. Если спать по очереди, если выжать из мужиков все соки и не запороть ни одного бревна…

Пупок развяжется, но вытянем.

Я не отвел взгляда и коротко кивнул:

— Сдюжим. К рассвету четвертого всё будет на ушкуе.

Атаман оскалился:

— Добро. Дубина, твои подмастерья теперь ходят под ним. Щукарь, дай им еще двух парней потолковее, чтоб лес таскали и грубо тесали. Пусть хоть ночуют в стружке, но чтоб каждое весло пело в руках, как это. Если хоть одно на стремнине хрустнет или косым выйдет — с обоих живьем шкуру на барабаны спущу. Мы на кровь идем, а не девок по реке катать. Усекли?

— Усек, атаман, — ровно ответил я.

Бурилом круто развернулся и зашагал прочь, но на полпути тормознул. Бросил взгляд через плечо и процедил так, чтоб слышали только ближние:

— Башка у тебя варит, Малёк. Больно хорошо варит. Не знаю, из какой трявесины тебя к нам вынесло, но голый ум без мозолей — пшик. Поглядим, сдюжишь ли ты не только языком чесать, но и стружку пускать. Три дня. Время пошло.

Атаман скрылся за избами. Ватага нехотя расползалась по Гнезду. Мужики гудели, азартно переругиваясь и тыча пальцами в мою сторону. Кто-то косился с опаской, кто-то — с жадным интересом.

Только «белая кость» не издала ни звука.

Волк застыл поодаль, буравя меня немигающим взглядом. В его глазах больше не было спеси.

Он коротко кивнул своим черным мыслям. Словно зарубку на топорище поставил: «Этого — в расход». Резко развернулся и зашагал прочь. Его цепные псы молча двинули следом, но напоследок бугай с перебитым носом притормозил. Поймал мой взгляд и с нажимом провел грязным пальцем по своему горлу.

Ясно. Теперь бить будут исподтишка.

Я отвернулся от их спин и посмотрел на Дубину. Старый плотник всё так же нависал над своим дедовским веслом. Смотрел на него так, будто родной сын ему нож в спину всадил.

— Дубина. Нам надо дело кроить, — сказал я ровно.

Он медленно поднял голову, глядя исподлобья.

— Моя кривуля воду режет, это так, — я кивнул на брошенное Долговязым весло. — Но своими руками я с битым плечом даже черенок для лопаты не вытешу. Моя задумка без твоего мастерства — просто уголь на доске.

В глазах старика мелькнуло удивление. Он понял: я не отбираю его хлеб и не топчусь на его гордости.

— Надо, — хрипло выдавил Дубина, отпуская напряжение, и коротко кивнул. — Шагай под навес, мастер. Будем кумекать, как твои кривули в дерево перегонять. Чтоб все четырнадцать тютелька в тютельку вышли да еще и вовремя.

Мы зашагали к плотницкой плечом к плечу.

Следующие три дня были наполнены шумом тесел, запахом свежей стружки и въедливой древесной пыли.

В мастерской Игната, которого все звали Дубиной, работа кипела от рассвета до темна. Сам мастер, два его подмастерья и еще пара толковых мужиков от Щукаря гнули спины над ясеневыми плахами. Я в руки топор не брал. С моим телом и битым плечом я бы только заготовки на дрова перевел. Но я ни на шаг не отходил от верстаков.

Начали с чертежа. Дубина встал чуть в стороне и хмуро кивнул своим подмастерьям — мол, слушайте малька. Я не стал учить мужиков, как держать тесло, а просто сходу обозначил разницу.

— Веретено рубим тоньше обычного. На треть, — я ткнул вымазанным в угле пальцем в доску, обводя взглядом мужиков. — Ясень выдержит, он гибкий, но волокно должно идти строго вдоль, иначе на пороге весло хрустнет, как лучина.

Подмастерья неуверенно переглянулись, косясь на своего наставника. Дубина коротко рыкнул:

— Чего зенки вылупили? Мастер дело говорит. На глаз толщину прикидывайте.

Я едва заметно кивнул старику и продолжил:

— Лопасть шире и вот тут — плавный изгиб. Она должна цеплять воду, как ковш, а не шлепать по ней, как лопата. Упор будет тверже.

Рыжий подмастерье с веснушками недоверчиво поскреб затылок:

— А гнуть как? На жару парить?

— Не гнуть, — я покачал головой. — Пареное дерево мягче становится. Выбирайте плахи, где жила сама дугой идет, и тешите по кривизне.

— Долго это, — нахмурился Дубина. — И отхода много.

— Зато на века, — отрезал я. — И самое главное — баланс. — Я приложил палец к чертежу, отступив на треть от рукояти. — Весло должно лежать вот тут на одном пальце и не клевать носом. Перевесит лопасть — гребцы себе руки до плеч отсушат за два часа хода. Усек?

Дубина гаркнул своим:

— Слыхали⁈ Тащите ясень! Тешем попарно, я за весом слежу. Малёк каждую лопасть принимает. И чтоб ни одного сучка мне на веретене!

Работа пошла и с первых же минут стало ясно, что гладко не будет. Ломать руку под новую хватку, когда ты годами тесал по-другому — то еще удовольствие.

Рыжий подмастерье, громко кряхтя от натуги, выводил лопасть. Он привык рубить с плеча, по прямой. Очередной удар вышел слишком глубоким, и дерево жалобно треснуло.

— Стоп, — я шагнул к нему, перехватывая занесенную руку. — Запорол.

Рыжий стряхнул пот со лба, зло вскидываясь:

— Чего запорол-то? Нормально идет! Сейчас заглажу скобелем, и…

— Ты жилу перебил, — я провел здоровой рукой по глубокому задиру. — Под хорошим гребцом оно на первой же стремнине пополам хряснет. В печь. Бери новую плаху.

Парень побагровел, сжимая рукоять тесла. Ему, здоровому лбу, было поперек горла слушать команды тощего приблуды. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы огрызнуться, но тут над ухом грохнул рык Дубины:

— Оглох, дурья башка⁈ Сказано в печь — значит в печь! Делай как велено, не то я тебе это весло об хребет обломаю!

Подмастерье зло сплюнул в стружку, но послушно потащил испорченную заготовку в сторону.

Я продолжил мозолить им глаза до ряби. Проверял каждый срез, заставлял сострагивать лишнее, щупал баланс. Дубина первое весло вывел сам. Я положил его на вытянутый палец — оно легло идеально, ни на волос не перевесив.

— Хорошо пошло, мастер, — кивнул я.

Дубина только крякнул, но я заметил, что ему самому в радость делать правильную вещь.

К вечеру первого дня сдали четыре штуки. На второй день руки у подмастерьев привыкли к новой форме, и дело пошло спорее. Рубили до темноты, при свете лучин и лампадок. Мышцы у мужиков гудели от усталости, но дело делалось.

Я больше не ловил на себе косых взглядов. В мастерской не было «белой» или «черной» кости. Только мастер и его артель.

Поздно вечером второго дня, когда мужики уже ушли спать, Дубина остался у верстака. Он долго крутил в мозолистых руках гладко выструганное весло. Провел ладонью по изгибу лопасти, проверил баланс, словно взвешивая в уме чужую задумку.

— Век живу, — глухо сказал он в полутьме, не глядя на меня. — Всю жизнь по-старому тесал. Думал, лучше уже не выдумать, а ты пришел… и всю науку перевернул.

Он посмотрел на меня исподлобья:

— Откуда ты это знаешь, малёк? Только про духов и вещие сны не начинай. Кабы духи всё рассказывали, мы б ладьи вообще не строили.

— Не знаю, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Просто воду чую и знаю, как дерево будет ее резать.

Дубина покачал головой, хмыкнул в усы, но промолчал.

Утром работу продолжили.

На третий день мужики у верстаков уже рубили весла с азартом. Один из них подошёл ко мне, отирая пот:

— Слышь, Малёк. Если эта твоя кривуля и правда мне спину сбережет — с меня кувшин. А то от старых весел к вечеру хребет не гнется.

— Готовь кувшин, — усмехнулся я. — Грести будете легче, а идти — быстрее.

Мужик хохотнул и вернулся к верстаку.

К полудню третьего дня мы закончили последнее, четырнадцатое весло. Дубина с глухим стоном разогнул спину, отбросил скобель и окинул взглядом ряд новеньких лопастей у стены.

— Готово, — выдохнул он. Оперся о верстак, смахнул пот тыльной стороной ладони. — Четырнадцать. Сказал бы кто три дня назад, что поспеем я б ему в глаза плюнул. А ведь вытянули.

— Вытянули, мастер, и сделали на совесть.

Дубина криво усмехнулся:

— Твоя правда. Ладно, нечего любоваться. Тащим к ушкую, пока светло. Пусть Атаман видит.

Мы перенесли весла на стапель. Когда свежий ясень встал в старые уключины, ушкуй преобразился. Широкие, изогнутые лопасти смотрелись хищно. Я проверил пару штук — ходят плавно, баланс идеальный. Первая часть моего плана стала явью.

Я прошел на корму, и удовлетворение от работы как рукой сняло.

Там Щукарь с Гнусом колдовали над треснувшей потесью. Вернее, пытались скрыть халтуру: глубокая трещина у комля была просто замотана просмоленной веревкой в три толстых слоя.

— Крепко стянули, — сказал Щукарь, заметив меня, и похлопал по обмотке. — Походит еще.

Я остановился, разглядывая этот костыль.

— Размотает, Щукарь, — сказал спокойно. — Веревка воду впитает и потянется. На первом же крутом заломе руль вывернет с мясом.

Гнус виновато втянул голову в плечи.

— Всю жизнь так чинили… — насупился Щукарь, заступаясь за парня.

— И всю жизнь ладьи топили, — спокойно ответил я. Шагнул ближе и присел на корточки у потеси. — Вы мне оба живые нужны, а не на дне Реки. Я же рисовал вам на палубе углем сквозной замок. Помните? Тут не мягкая обмотка нужна, а жесткая стяжка. Как лубок на сломанную кость.

Щукарь нахмурился, явно собираясь поспорить про дедовские обычаи, но глянул на мое спокойное лицо, потом перевел взгляд на новые весла, торчащие по бортам. Они говорили сами за себя. Старик вздохнул, достал нож и молча начал срезать свежую обмотку.

— С накладками возни на полдня, — проворчал он, но уже без злости. — И дерево нужно твердое.

— Дуб у Игната остался, — сказал я. — Сделаем сейчас — забудете про этот руль до самой зимы.

Старик кряхтя поднялся:

— Ладно, лекарь. Показывай свою стяжку. Если уж делать, так на века.

Мы проработали до вечера. Я нарисовал схему на куске коры, объяснил Щукарю, как именно располагать планки и что нужно не просто набить сверху, а врезать их, создавая замок. К закату руль был готов. Несколько крепких дубовых планок охватывали треснувшее основание, скреплённые сквозными клепками и стянутые для верности дегтярной верёвкой.

Щукарь навалился всем весом, проверяя ход. Руль подался туго, но без слабины и скрипа.

— Держит, — крякнул он удовлетворенно. — Крепко держит. Думаешь, не треснет?

— Не треснет. Мы распределили нагрузку, — я осмотрел работу. — Теперь сила удара не в одну точку бьет, а по всему перу расходится.

Щукарь усмехнулся в бороду:

— Ты и правда головастый, Малёк. Дубина прав был — в руках дури нет, зато мысль острая.

Старик уважительно кивнул мне и пошёл собирать инструменты. Я остался на корме, оглядывая ушкуй.

Четырнадцать новых вёсел в уключинах. Усиленная потесь. Корабль почти готов. Я уложился до срока.

— Справил? — раздался грубый голос за спиной.

Я медленно обернулся. Атаман бесшумно вырос на причале. Для такой огромной туши Бурилом ступал подозрительно тихо. Он стоял, заложив руки за широкий пояс, и разглядывал корму.

— Справил, Атаман, — ответил я, спускаясь на берег. Доски скрипнули под ногами. — Руль намертво. Весла на местах.

Бурилом молча прошел мимо меня. Подошел к рулю. С оттяжкой пнул его сапогом, проверяя на слабину. Взялся за дубовые накладки, рванул на себя так, что ушкуй качнулся на воде. Дерево даже не скрипнуло. Затем он прошел вдоль борта, оглаживая широкие, изогнутые лопасти новых весел, словно приценивался к хорошему клинку. Остановился передо мной.

— Срок был до рассвета, — сказал он наконец, меряя меня взглядом. — Ты успел до заката. Уговор исполнен, мастер. Ушкуй готов.

Он сделал паузу, глядя на реку. Вода уже наливалась свинцом в наступающих сумерках, ветер гнал по поверхности мелкую рябь.

— Завтра на рассвете — малый ход. Если весла воду берут, а руль держит на стремнине — значит, ты свое место в стае выбил.

— Выдержат, — сказал я твердо.

Атаман усмехнулся в бороду.

— Узрим. Иди жри и ложись. Выглядишь так, будто тебя самого со дна подняли.

Он развернулся и зашагал к своей избе, оставляя в грязи глубокие следы.

Я проводил его взглядом. Только сейчас, когда напряжение отпустило, тело вспомнило о трех днях каторги. Навалилось всё разом. Руки тряслись мелкой дрожью, под лопатками горело огнем. В животе урчало от сосущего голода. Хотелось только одного — добраться до кошмы и сдохнуть до утра, провалившись в черную яму сна.

Я поплелся прочь от причала. Решил срезать путь за бараками, нырнул в узкий проход между стенами — и внезапно замер.

Из-за угла слышались злые голоса. Я мгновенно вжался спиной в шершавые бревна, сливаясь с тенью, и затаил дыхание.

Первый голос я узнал бы из тысячи. Волк.

— … думает, смердов своими игрушками купил, — цедил он со злобой. — Веслами да щепками.

Второй голос ему вторил подобострастный и гнусавый. Крыв.

— Так черная кость за него горой теперь. Дубина при всех его мастером кличет. Щукарь старый поддакивает. Атаман вон, сам ходил щупал — доволен. Его теперь голыми руками не возьмешь…

— Это покуда Атаман здесь, — оборвал его Волк с глухим раздражением.

— То есть?

— Завтра проверочный ход, а там и в рейд пора, — Волк зло усмехнулся. — А мастеров в набег не берут. Берегут. На берегу оставляют горшки стеречь да дыры латать.

Я стиснул зубы. Сука. А ведь он прав. Я сам, своими руками выстроил себе идеальную ловушку полезного ремесленника. Только вот ремесленники не делят добычу.

— Атаман уйдет, — глухо продолжал Волк. — И заберет на веслах всех, кто мог бы за щенка слово молвить. Дубину, Клеща, остальных. Малек останется здесь один.

— И чего?

— А того. В Гнезде всякое бывает, сам знаешь. Ночью искра отзовется, барак полыхнет… или топорище с крыши случайком в темя сорвется. Кто там разбирать будет, как приблуда окочурился, покуда мы на стрежне кровь лили? Спишут на дурной случай.

— Умно, вожак, — гнусаво хихикнул Крыв. — Идем.

Волк всё разложил как по нотам. Как только ушкуй скроется за поворотом, меня пустят в расход, а Атаману по возвращении просто предъявят хладный труп.

Шаги стихли в жидкой грязи. Я остался в глухой тени барака, вжимаясь спиной в холодные бревна.

Расклад был предельно ясен. На берегу я — хладный труп. Моя единственная броня — это палуба ушкуя.

Но кто в здравом уме посадит в боевую ладью тощего плотника с битым плечом? Никто. Там я лишний рот и обуза. Чтобы вырваться из Гнезда, мне нужно стать не просто полезным. Мне нужно стать незаменимым.

Я медленно поднял здоровую руку. Пальцы еще помнили ледяной ожог Реки и тот странный гул воды, и карту. Ту самую чертовщину, из-за которой Волк назвал меня порченым. Я чуял стремнину и видел дно так же ясно, как сейчас видел свои ладони.

Значит, так тому и быть. Пришло время. Завтра я должен разобраться в этом чутье. Вцепиться в него зубами и заставить Реку работать на себя.

И тогда Атаман сам перережет глотку любому, кто попытается списать меня на берег.