Речной Князь

Глава 21

А кто оступился — тому конец,

Такой вот, брат, ледяной венец.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Двое суток каторги. Рассвет второго дня пути застал нас на выходе из Кривули — длинного, глухого протока, позволяющего обойти пороги по большой дуге. Небо на востоке налилось бледной кровью, солнце ещё не показалось, но ночь уже отступала, растворяясь в серой предутренней мгле. Здесь, в старом русле, вода стояла черная, заросшая по берегам камышом в человеческий рост.

Я стоял у руля, намертво вцепившись в гладкое дерево потеси. Вымотан. Насухо. Голова гудела колоколом. Вниз, к месту засады, мы летели птицей через Зубы, рискуя проломить днище, но выигрывая время. Обратно пришлось делать огромный крюк через гнилую воду.

Мой Дар работал на износ. Сначала ночной бой, потом бесконечная слепая проводка в этой болотистой кишке. Спали мы урывками, приткнувшись к топкому берегу на одну ночь. Иногда Щукарь подменял меня у потеси.

Весь следующий день ушкуй, осевший под тяжестью добычи, полз вверх по течению, неохотно раздвигая воду. Да ещё и парус не поставить — ветра, как назло, не было. Каждый сажень пути давался с боем.

К этому утру мои руки била мелкая дрожь. Речной холод пробрался так глубоко под кожу, что, казалось, кости покрылись инеем, но я стоял прямо. Вжимал спину в невидимую опору. Нельзя показывать слабость. Пока нога не коснулась причала Гнезда, я — Кормчий.

Мужики выглядели как ватага мертвецов. Гребцы сгорбились на банках, в полусне ворочая вальками. Кто-то клевал носом, проваливаясь в глухое забытье между гребками, но ритм не ломал. Клещ и Бугай, задающие темп на первых банках, сипло хрипели, но тянули. Добыча громоздилась прямо посередине ладьи, укрытая рогожами. Ушкуй сидел в воде так глубоко, что ленивая волна почти лизала край борта.

Атаман стоял у мачты с серым от недосыпа лицом. Глаза запали, но в развороте плеч читался триумф. Мы сделали это. Сходили за чужой кровью и вернулись со своей.

Щукарь на своей банке махал веслом размеренно, не сбивая дыхания. Старик точно был двужильным. Иногда он поворачивал голову, бросая на меня короткий взгляд из-под кустистых бровей. В его прищуре читалось скупое уважение. Мы вдвоем протащили эту неподъемную тушу через болото.

Впереди, наконец, посветлело. Стена камыша расступилась. Мы выходили в основное русло. До Гнезда оставалось всего ничего — пересечь широкий плес.

Вскоре показался дымок. Тонкие сизые струйки тянулись в небо от печных труб. Потом проступили силуэты изб — темные пятна на фоне светлеющего горизонта.

Затем я увидел причал, стапель, длинную крышу общинной избы.

Поселение только просыпалось. У воды двигались крошечные фигурки — женщины черпали воду, кто-то возился с сетями. И тут они нас заметили. Секундная заминка, а потом над водой разнесся звонкий крик дозорного мальчишки:

— Ушкуй! Идут!

Люди высыпали из изб — оставшиеся на охране мужики, женщины, старики, ребятня. Заливистый лай собак смешался с людским гомоном.

К тому моменту, как мы подошли к мосткам, на берегу собралось всё поселение. Они увидели осадку судна. Гору мешков возвышающуюся над бортами. Толпа радостно охнула, а потом заорала:

— Добыча!

— С победой!

— С жиром пришли!

Я стиснул зубы, отсекая гвалт. Сейчас главное — не опозориться на финише. Перегруженный ушкуй пер как неповоротливая колода. Он плохо слушался руля, норовя впороться носом в сваи.

— Оба борта — табань! — прохрипел я сорванным голосом. — Гаси ход! Левый — подгребай плавно!

Мы подошли к причалу по широкой дуге, ломая инерцию обратным гребом. Борт коснулся бревенчатых мостков мягко. Идеально. Гребцы со стоном бросили вальки.

Всё. Дошли.

Атаман первым перемахнул через борт на настил. Толпа почтительно отхлынула. Бурилом выпрямился, оглядел своих людей и вскинул кулак. Гвалт разом стих.

— Слушайте! — бас вожака ударил по ушам, перекрывая гул реки. — Рейд удался! Мы взяли караван! Добыча жирная! Железо, сукно!

Он выдержал паузу, обвел толпу горящим взглядом и рявкнул:

— И СОЛЬ! ПОЛНЫЙ БОРТ БЕЛОЙ СОЛИ!

Берег взревел так, что с ближних сосен, казалось, посыпалась хвоя. Соль! Жизнь! Сытая зима!

— Выгружаем! — скомандовал Атаман. — Мужики — под поклажу! Всё тащить на площадь, к большому очагу! Там делить будем! Женщины — столы накрывать! Ватага голодная, ватага сегодня гуляет!

Люди сорвались с места. Мужчины прыгали на палубу, подхватывали тяжелые мешки, с кряхтением тащили их по сходням. Женщины с радостным визгом кинулись к очагам и погребам. Дети путались под ногами, пытаясь разглядеть добычу.

В этой суматохе, поверх чужих голов и жадных рук, я искал другое.

И нашел. Чуть в стороне от общей свалки, у самой кромки берега, стояли Дарья и Зоя. Они не рвались к добыче, им было плевать на белую соль. Они напряженно высматривали кого-то на палубе.

Зоя, заметив меня у рулевого весла, вздрогнула. Быстрым движением она коснулась своего левого запястья. Там, где у меня под рукавом был спрятан её подарок-оберег.

Я устало дернул уголком губ и чуть приподнял левую руку в ответ.

Вернулся. Сберег.

Дарья, стоявшая рядом, заметила мой жест. Она сурово поджала губы, пряча облегчение, и кивнула мне. В её взгляде читалось простое и понятное: «Живой, чертяка. Жди горячей похлебки».

От этого кивка отлегло от сердца. Здесь меня ждали не только как добытчика с мешком соли. Меня ждали как своего.

Команда начала стягиваться на берег. Гребцы поднимались с банок со стонами — мышцы, остывая на ветру, каменели.

Но лица у мужиков светились. Они вернулись с победой.

Только «белая кость» сходила молча. Волк спрыгнул на мостки, рассекая толпу плечом, не замечая чужой радости. Он не смотрел ни на кого. Лицо было чернее остывшей золы. Его люди шли следом — угрюмые, злые, словно чужие на этом празднике, потому что сегодня слава досталась не им.

Щукарь, проходя мимо кормы, хлопнул мозолистой ладонью по борту:

— Вяжи ладью, малёк. Да покрепче. И тянись к костровищу. Сейчас дулёж будет. Свою долю из рук Атамана принять надо.

— Что будет? — переспросил я сквозь шум в ушах. — Делёж?

— Дулёж, — усмехнулся старик в бороду, налегая на букву «У». — Добычу дулить станем. Закон такой. Не опоздай, а то шапкой поделят.

Он подмигнул и, прихрамывая, пошел к телегам.

Я остался на корме. «Шапкой поделят» — смысл дошел быстро. Весов тут нет, безмены — редкость. Всё меряют на глазок, объемом — хоть горстью, хоть шапкой. А шапка — мера лукавая. Если сам не смотришь, как тебе сыплют, твоя «шапка» внезапно окажется самой мелкой, а то и вовсе дырявой.

Наконец я отпустил рукоять потеси. Руки, лишившись опоры, затряслись крупной дрожью. Боевой угар сошел, оставив вместо себя тяжесть и стук в висках. Я сжал кулаки до хруста в костяшках, унимая колотун. Бесполезно. Жилы тянуло от натуги. Ничего, потерплю. Не впервой.

Спрыгнул на доски мостков. Дерево качнулось под сапогами — или это меня штормило? Подхватил мокрую пеньку. Накинул петлю на врытый пал, затянул мертвым узлом. Всё. Ушкуй привязан. Добыча на берегу. Моя вахта окончена.

Я побрёл следом за остальными, вглубь Гнезда. Усталость наваливалась на плечи, как намокшая под дождем овчина. Хотелось просто рухнуть на нары и закрыть глаза, но я шёл и держал спину прямой.

Широкий утоптанный пятак перед длинной избой Атамана был сердцем поселения. В центре — огромное кострище, пахнущее старой золой. Вокруг — врытые в землю чурбаны.

Добычу свалили в кучу прямо посередине. Мешки, ящик, тюки. Ватага обступила площадь плотным кольцом. Все пришли на дулёж. Каждый хотел своими глазами видеть, насколько сытой будет зима.

Атаман встал спиной к добыче, лицом к ватаге и вскинул руку. Гомон стих. Не сразу, волнами, но над толпой повисла тишина.

— Слушайте! — бас Бурилома прокатился по деревне. — Рейд прошёл чисто! Караван Куницы ощипан! Добыча жирная!

Он обвел всех взглядом:

— Делим по Закону Берега! Атаману — четыре пая! Старшей дружине — два пая! Младшим и гребцам — один пай! Десятина — в Общий Котёл, на черный день!

Ватага одобрительно зашумела. Закон суров, но прям, как древко копья. На нем держалась кровная связь. Спорить никто не смел.

Атаман начал выкликать.

— Волк! Два пая!

Волк вышел из круга, неспешной походкой приблизился к горе добра. Взял своё — соль, отрез красного сукна, пару железных слитков. Унёс в сторону и бросил к сапогам. Лицо его было спокойное, ни тени радости. Он взял своё по праву сильного.

— Крыв! Один пай!

Крыв поднялся, кривясь от боли в отбитых боках. Подошёл, принял долю — соль, кусок сукна попроще, один слиток. Унес, пряча злые глаза.

Имена звучали одно за другим. Бойцы, гребцы, ветераны. Они выходили, кланялись Атаману, тянули руки к добыче. Куча таяла.

Я стоял с краю и смотрел прямо на вожака. Я не боец с топором и не гребец на банке. Я птица иного полета. Сейчас станет ясно, чего стоит слово Бурилома. На реке он назвал меня своими глазами. Признал, что без меня они бы сосали лапу. Пришло время платить по счетам.

Я вложил свой Дар, рисковал шкурой и ждал честной платы. Если он решит обделить меня или кинуть обглоданную кость, как щенку…

Что ж, тогда он потеряет Кормчего так же быстро, как нашел.

Гребцы получили своё. В центре оставалась ещё добрая куча.

Бурилом снова обвёл толпу взглядом. Скользнул по рядам и встретился со мной глазами. Я не отвёл взгляд.

— Кормчий! Малёк! — рявкнул он на всю деренвю. — Выйди!

Я отлепился от столба и, не торопясь, шагнул в круг. Десятки глаз буравили мне спину, но мне было плевать. Атаман смотрел на меня в упор, и его губы растянулись в усмешке. Он понял мой взгляд.

— Два пая! — провозгласил Бурилом.

Толпа ошеломлённо выдохнула. По рядам прошел шелест. Два пая. Как старшему гридню. Как Волку. Вдвое больше, чем матерым мужикам на веслах. Для новичка, тощего мальчишки — это было неслыханно. Это был вызов всем старым порядкам и одновременно — признание.

Я сделал шаг вперед, чтобы забрать свое и тут тишину разорвал рык Волка:

— Стой!

Народ вздрогнул, головы повернулись. Волк стоял у своей кучи добра. Его лицо перекосило от бешенства, которое он больше не мог держать на цепи.

— Не трогай! — рявкнул он, выходя в самый центр.

Люди шарахались от него, давая место.

Атаман повернул голову. Его взгляд враз потяжелел и стал угрожающим:

— Ты чего лаешь, Волк? Мое слово оспорить удумал?

Волк остановился между мной и Буриломом. Развернулся к людям, тыча в меня пальцем:

— А ему за какие заслуги доля бойца⁈

Голос Волка гремел:

— Мы там кровь лили! Мы в сечу шли, под топоры чужие! А этот щенок что делал? За потесь держался? Деревяшку гладил, пока мужики под сталь лезли⁈ И за это ему два пая⁈ Как мне⁈ Как старым волкам⁈

Толпа зашумела. По рядам прошел злой ропот. Правда Волка была мужикам понятна и близка. Грязь, чужая кровь и риск порванного брюха — это работа бойца, за нее платят. По их понятию Кормчий… ну, он просто рулем ворочал.

— Дело говорит… — буркнул кто-то из задних рядов.

— Жирно будет малявке.

— Гребцам по одному паю, а ему два? Не по закону!

Волк почуял, что берег с ним. Он повернулся к Атаману, расправив широкие плечи:

— Бурилом, ты всегда по правде судил. Кто рубится — тому пай бойца. Кто на банке потеет — тому пай гребца. Кто в бой вторым рядом идёт и на вёслах — полтора пая имеет. Это Закон Берега! Дедовский закон!

Он шагнул ближе к вожаку, не отводя глаз:

— Так с чего вдруг ты обычай ломаешь? С чего вдруг ставишь этого приблуду вровень с нами? Я не спорю, он ладью вывел. Дай ему пай кормчего! Как положено! А два — это плевок в лицо тем, кто шкурой рисковал!

Одобрительный гул стал громче. Люди Волка хмуро закивали, сжимая кулаки. Да и простые мужики нахмурились. Кровная справедливость — штука тонкая, и сейчас она была на стороне Волка.

Я стоял, поглядывая на Бурилома и на Волка. Посмотрим, что скажет вожак. Если он сейчас даст заднюю под рыком Волка — покажет слабину перед всей ватагой. А если пойдет напролом — может получить бунт прямо здесь, на чужой соли.

Атаман стоял у холодного очага, возвышаясь над площадью и смотрел на Волка спокойно, даже со скукой. Потом перевел взгляд на меня. Потом — на толпу.

Молчание затягивалось. Наконец Бурилом заговорил, веско роняя слова:

— Ты прав, Волк. Старый закон гласит: кто под сталь лезет — тому и кус жирнее.

Волк кивнул, но Бурилом не дал ему насладиться победой. Он шагнул вперед, нависая над бунтарем, и его голос внезапно ударил наотмашь:

— Только скажи мне, умник… Сколько стоит твоя жизнь? А жизнь всей ватаги⁈ Дешевле пая соли⁈

Волк поперхнулся воздухом. Ответишь «дешевле» — признаешь себя падалью. Ответишь «дороже» — сам залезешь в капкан.

Бурилом не стал ждать. Он развернулся к площади:

— Караван шёл ночью! Впотьмах! Кто из вас, слепых щенков, почуял бы его⁈ Кто вывел бы ушкуй из Кривули вслепую, не пропоров днище⁈

Он обвёл толпу бешеным взглядом:

— НИКТО! Мы бы дрыхли в кустах, как сурки! А добыча прошла бы мимо! И вернулись бы мы в Гнездо с голым задом, чтобы кору грызть до самой весны!

Атаман снова шагнул к Волку, придавливая его к земле взглядом:

— Ты говоришь, он просто деревяшку гладил? Да! Стоял! И держал ушкуй на стрежне, борт к борту, пока ты чужие головы рубил! Ты хоть раз пробовал удержать стянутые ладьи на дурной воде? У него жилы рвались, пока мы там железом махали!

Лицо Волка потемнело, налилось дурной кровью, но он смолчал. Крыть было нечем.

Атаман повернулся к людям, вбивая в их головы понимание ситуации:

— Он услышал купцов. Вывел нас из норы вслепую. Подвёл к борту, как по ниточке. А потом тащил перегруженную колоду обратно через гнилое болото, когда вы все подыхали на веслах!

Бурилом выдержал паузу.

— Он спас рейд и накормил ватагу. За это он получает два пая. Как старший. Я всё сказал.

Мужики из чёрной кости, особенно Щукарь, Гнус, Рыжий, Бугай, Клещ, смотрели на меня с уважением. Они на своей шкуре помнили тот адский труд на обратном пути. Остальные молчали. Атаман правильным словом переломил хребет бунту.

Бурилом повернулся ко мне. В его глазах уже не было ярости, только усталое удовлетворение вожака, который отстоял свою волю.

— Кормчий. Бери своё.

Я кивнул. Шагнул вперёд. Путь к добыче лежал мимо Волка. Мы встретились взглядами. В его глазах плескалась ненависть ведь я забрал кусок его славы и стал причиной прилюдной порки. Мой же взгляд был ледяным. Для меня Волк был просто корягой на реке, которую я прямо сейчас обошел по течению.

Атаман указал на кучку, отделенную для меня. Соли столько же, сколько взял Волк. Отрез добротного, плотного сукна. Два увесистых слитка железа.

Я наклонился. Закинул соль на левое плечо — вес придавил к земле, но я устоял. Сукно сунул под мышку. Железо сжал в правой руке. Развернулся. Мышцы, и так забитые до судорог после адских суток, жалобно скрипнули, но я выпрямился.

Два пая. Моя честная плата.

Я понёс поклажу к краю площади, туда, где складывали свое добро Щукарь и мужики. Положил аккуратно, не бросил.

Толпа провожала меня взглядами. В них читалось разное — зависть, недоверие, уважение, но рты у всех были плотно закрыты. Атаман признал меня. Закон соблюден.

Щукарь подошёл, когда я выпрямился, и улыбнулся:

— Взял свое, Малёк. Честно взял. И не слушай брехунов. Соль — она не пахнет, а брюхо греет.

Дулёж продолжился. Атаман выкликал следующие имена. Мужики выходили, кланялись, уносили свои доли. Я же смотрел на свою белую соль и железо. Первый шаг сделан. Кормчий обрел вес.

Когда последняя добыча обрела хозяина, Атаман опустил руки, стряхивая напряжение:

— Всё! Остаток — в Общий Котёл! Мужики — тащите на склад! А женщины — несите еду! Ватага гуляет!

Толпа радостно выдохнула, предвкушая пир, но тут из рядов гребцов вышел Крыв и двинулся к центру.

Его лицо здорово пострадало от моей «науки» на палубе — левый глаз заплыл, на скуле тоже синело пятно. Следы моего «воспитания» черпаком были налицо.

Смех на площади оборвался.

Крыв остановился перед Атаманом, выпрямился, а затем повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде плескалось бешенство.

— Атаман, — голос Крыва прозвучал хрипло. — На реке ты сказал — «решать на берегу».

Он сплюнул под ноги:

— Мы на берегу.

Атаман нахмурился, но смолчал. Слово вожака — закон. Он действительно это обещал.

Крыв сунул руку за пояс и резким движением выхватил нож. Лезвие хищно блеснуло в лучах утреннего солнца. Он поднял оружие и направил острие мне в грудь:

— Я вызываю его. За кровь. За обиду.

Его губы разъехались в жуткой улыбке:

— Здесь и сейчас. Нож на нож.