Речной Князь

Глава 17

Если ты хищник — грызи и рви, Если добыча — в грязи плыви.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Гнус сидел на своей банке в середине и до боли сжимал весло. Его колотило.

Над рекой повисла давящая тишина. В ней слышался только далекий, затихающий гул Змеиных Зубов да тихий плеск воды о борт ушкуя, который медленно дрейфовал по течению.

Парень опасливо скосил глаза на корму. Там, намертво вцепившись здоровой рукой в борт, стоял Малёк. Левый рукав Кормчего пропитался кровью, красные капли мерно ударяли о палубу. Гнус не понимал, как этот тощий парень вообще держится на ногах. Любой другой уже валялся бы в беспамятстве, но Малёк стоял прямо. На его бледном лице не было страха. По нему вообще ничего нельзя было прочесть.

Малёк вообще пугал Гнуса. Иногда он казался страшнее Атамана, страшнее Волка. Сам-то Гнус знал свое место. Он помнил, как умирал от голода в полусгнившем домишке, пока его, вшивого и тощего, не вытащил за шкирку Игнат. Приволок в Гнездо, куском мяса поделился, отцом названным стал. Две зимы назад Игнат сложил голову в набеге, и жизнь Гнуса покатилась кувырком — начались постоянные пинки да зуботычины от старших, но он вытерпел. Вцепился в банку Игната мертвой хваткой и удержал её. Он был в ватаге своим, пусть и на самом дне стаи.

А Малёк был никем. Приблудыш, что жил хуже цепного пса. И вот этот заморыш, у которого даже права голоса не было, вдруг перестал гнуться. Встал, оскалился и попер на матерых волков.

Да ладно бы просто огрызался! Он чинил ушкуй, утирал каждый раз нос Волку, доводя его до белого каления, и пробился на корму. Стал Кормчим — человеком, от которого зависят жизни всех этих быков на ушкуе.

Для Гнуса, который привык выживать, пряча глаза и вжимая голову в плечи, это ломало всё, что он знал о жизни. Забитая дворняга не становится вожаком. Так не бывает. А Малёк стал. И от этого дикого, неправильного порядка у Гнуса липко холодело внутри.

Гнус перевел взгляд на Атамана. Огромная фигура Бурилома застыла неподвижным силуэтом на фоне темнеющего неба.

Вся команда словно окаменела. Тридцать мужиков замерли на своих местах, боясь даже вздохнуть. Гребцы так и не опустили весла, бойцы вжались в борта. Гнус чувствовал напряжение в воздухе. Вот-вот полыхнёт.

Крыв сгорбился на своей банке. Матерый речник сейчас был бледен как полотно и неотрывно смотрел на доски под ногами, словно моля их разверзнуться. Волк стоял чуть поодаль от Атамана и в его взгляде, брошенном на Кормчего, читалось откровенное удовлетворение. Щукарь тоже не сводил с мальчишки на потеси тревожного взгляда.

Мгновения тянулись для Гнуса мучительно долго. Наконец Бурилом повернул голову и перегнулся через борт. Он долго и внимательно изучал длинную, уродливую борозду на корпусе, где дубовая обшивка была содрана до самой белой сердцевины. Атаман молча оценивал глубину этой раны на теле корабля. Затем он выпрямился и развернулся лицом к команде. Внешне вожак оставался спокойным, но в его глазах горела такая ярость, что мужики в первых рядах невольно отпрянули назад.

И в эту звенящую тишину ворвался хриплый, полный злобы рык Бугая. Здоровяк вскочил со своей банки, сжимая кулаки.

— Ах ты гнида! — рявкнул он, уставившись на сгорбленного Крыва. — Ты что творишь, паскуда⁈

— Я сам видел! — тут же подскочил Клещ, багровея от бешенства и хватаясь за нож. — Он веслом в противоход ударил! На камень нас толкал, сука!

«Чёрная кость» взорвалась. Страх и дикое напряжение проклятых порогов вырвались наружу. Мужики повскакивали со своих мест, готовые разорвать Крыва.

— На дно нас пустить решил, падаль⁈

— Себя не жалко, так нас забрать удумал⁈

— За борт гниду! На куски порву!

Толпа гребцов, скаля зубы и хватаясь за оружие, качнулась к левому борту.

Гнус вжался спиной в борт, стараясь стать невидимым. Он ненавидел Крыва — в прошлую осень этот ублюдок выбил ему зуб просто за то, что Гнус споткнулся и толкнул его, но сейчас от ярости мужиков ему стало жутко.

Крыв вжался в скамью, его затрясло.

— Пасти захлопнули, смерды! — Волк шагнул наперерез, выхватывая топор. Его «белая кость» тут же ощетинилась сталью, оттесняя разъяренных гребцов. — Назад сдали, пока кишки на палубу не выпустил!

— Да он нас всех о гранит чуть не размазал! — взревел Бугай, выхватывая из-за пояса топор и делая шаг на десятника. — Сторонись, Волк!

— СТОЯТЬ!

Рёв Атамана ударил по ушам так. что Гнус аж пригнулся. Ушкуй, казалось, вздрогнул всем деревянным корпусом.

Мужики замерли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Волк не опустил топор, но Бугай нехотя сделал полшага назад.

Бурилом обвел давящим взглядом готовую к резне команду, задерживаясь на каждом лице. Посмотрел на Малька, скользнул взглядом по его окровавленной руке, сжал челюсти, но промолчал.

А затем перевел взгляд прямо на Крыва и двинулся к нему.

Каждый шаг Атамана гулко отдавался в повисшей тишине. Люди мгновенно расступались перед ним, опускали топоры и прятали ножи, освобождая проход, словно от надвигающегося на них лесного пожара.

Крыв поднял голову, увидел нависающую над ним гору и посерел лицом окончательно. Его толстые пальцы на рукояти весла затряслись мелкой дробью. Гнус смотрел на это с затаенным злорадством — тот, кто всегда бил слабых, сейчас сам трясся, как побитый пес.

Атаман подошел вплотную. Навис над ним, закрывая собой вечернее небо, взглянул пристально, а потом заговорил. Его голос был тихим, но от этого шепота у Гнуса по спине поползли мурашки:

— Ты что творишь, паскуда?

Крыв судорожно хватанул ртом воздух, но вместо слов из его глотки вырвался лишь жалкий хрип.

Атаман наклонился к нему ниже. Его голос стал вкрадчивым и оттого смертельно опасным:

— Ты решил убить нас всех?

Крыв встрепенулся, отчаянно замотал головой:

— Нет! Нет, Атаман! Я… я не…

— НЕ ВРАТЬ!

Очередной рявк Атамана заставил вздрогнуть даже бывалых бойцов. Гнус втянул голову в плечи. Крыв вжался спиной в борт, пытаясь стать меньше, и смотрел на вожака снизу вверх расширенными от ужаса глазами.

Бурилом тяжело дышал, с трудом загоняя рвущуюся наружу ярость обратно. Он сверлил Крыва взглядом, словно взвешивал на невидимых весах: прикончить предателя прямо сейчас, наплевав на свои же законы, или дать ему сказать слово. Наконец он медленно выпрямился и отступил на шаг.

— Говори, — приказал он уже тише. — Объясни мне, как битый кормчий, который ходит по рекам десять лет, вдруг ошибся в самый страшный момент? Почему твоё весло пошло в противоход, минуя приказ? Объяснись. И если твоё оправдание меня не устроит, паскуда, я тебе второй рот нарисую.

Все взгляды скрестились на Крыве.

Тот судорожно сглотнул, облизал побелевшие и враз пересохшие губы. Его трясло крупной дрожью, но он быстро, сбивчиво заговорил, глотая слова и торопясь спасти свою жизнь:

— Атаман… виноват! Не расслышал я! Вода ревела, как бешеная… я… я думал, он крикнул «навались»! Ошибся! Слово даю, ошибся!

Гнус скрипнул зубами.

Врёт. Как собака врёт.

Слова сыпались из Крыва горохом, перемешиваясь с хриплым дыханием:

— Малёк… он же еле слышно командует! Голос тихий, слабый, глотки командирской нет! В Зубах грохот стоял, вообще ничего разобрать нельзя было! Я старался, Атаман, видят боги, старался! Просто не расслышал! Прости!

Атаман слушал молча, не перебивая. Его взгляд буравил Крыва, но лицо оставалось непроницаемым — ни веры, ни недоверия прочесть на нем было невозможно. Крыв продолжал лепетать, унижаясь перед всей стаей:

— Я не хотел! Не нарочно! Ты же знаешь меня, Атаман! Я тебе верой и правдой служил! Никогда не подводил! Ошибка это! Просто ошибка!

Тут вперед выступил Волк:

— Атаман, он правду говорит. Я сам на носу стоял — едва слышал команды. Щенок воду, может, и чует, но команды кричать силенок нет. А в Зубах сам знаешь — ад творился, вода ревела, брызги в лицо. Там легко попутать.

Десятник обвел взглядом всё еще злых гребцов и добавил с нажимом:

— Крыв — наш человек, проверенный. Битый речник. Да, мог оглохнуть от грохота, мог не расслышать, но специально губить ладью? Себя самого топить о камни? Зачем ему это? Он же не дурак смертный.

Бурилом молчал, взвешивая слова. Его взгляд метался между Кормчим, трясущимся Крывом и бортом, где белела глубокая рана.

Гнус с ужасом видел, как в глазах вожака зашевелилось сомнение. Аргументы Волка били в самую цель. Резать себе глотку ради злобы никто не станет.

В смысле не слышал⁈ — запоздалая мысль вдруг стукнула Гнуса по темечку.

Он же сам сидел на средней банке! Дальше от кормы, чем этот ублюдок Крыв. В самом пекле, где вода ревела дурниной. И он всё слышал, а Крыв нет…

Крыв нагло брехал прямо в лицо Бурилому, а Волк его покрывал. Гнус судорожно сглотнул вязкую слюну.

Надо было вскочить. Заорать: «Атаман, он врёт! Вся ладья слышала!»

Но животный страх намертво приколотил его к доскам скамьи. Разинешь пасть против Волка — до зимы не доживёшь. Ночью нож в брюхо сунут и булькнуть не дадут. Гнус опустил глаза и промолчал, чувствуя себя последней тварью, но своя шкура была дороже.

Крыв, почувствовав слабину, снова заныл:

— Прости, Атаман! Не хотел! Бес попутал, не услышал…

Гнус перевел взгляд на корму. Малёк больше не стал смотреть на это представление. Он повернул голову к старику.

— Щукарь, — голос парня прозвучал твердо. — Держи потесь.

Старик вздрогнул. Он посмотрел на Малька с удивлением, перевел взгляд на Атамана, потом снова на Кормчего. Затем поднялся со своего места, подошел к корме и перехватил потесь.

Гнус смотрел, как Малёк отпустил руль и двинулся вдоль борта. Тридцать пар глаз прикипели к его тощей фигуре. Грызня стихла. В повисшей тишине бухали только шаги по доскам. Ватага пялилась на него в полнейшем недоумении. Чего он потесь бросил? Полумертвый, рука висит. За пресной водой пошел, горло смочить да в себя прийти?

Крыв к тому моменту уже выдохнул. Он обмяк на банке, утирая пот. Пронесло. Волк впрягся, Атаман засомневался — значит прямо сейчас убивать не станут. Можно жить.

Малёк дошел до бочек. Снял с крюка дубовый черпак с длинной рукоятью. Гнус нахмурился. Пацан не стал черпать воду. Он взвесил тяжелое дерево в здоровой правой руке. Развернулся и двинулся прямо на Крыва.

Гнус перестал дышать. Мужики на банках замерли. Крыв поднял голову и увидел надвигающегося парня с ковшом. В его глазах мелькнуло лишь удивление. Он уже списал Малька со счетов, вычеркнул из опасных. Крыв даже не испугался — просто не понял, на кой-ляд этот изломанный, шатающийся щенок прет на него с деревянной посудой.

— Ты… ты чего…

Малёк не ответил. Он просто размахнулся и с выдохом опустил дерево ему прямо на голову.

Удар пришёлся точно в темя. Раздался звук, словно обухом хватили по сырому бревну. Крыв коротко и тонко взвыл. Его руки метнулись к макушке, пытаясь прикрыть ушибленное место, но Кормчий уже заносил черпак снова.

БАХ!

Дубовый черпак ударил в плечо, сбивая Крыва с банки на настил. Здоровяк рухнул боком, хрипя и царапая доски ногтями, попытался подняться на четвереньки.

БАХ!

Удар между лопаток впечатал его обратно в палубу. Крыв распластался, захлебнулся воздухом, судорожно дернулся, пытаясь отползти. Тощий Малёк молча шагнул следом.

БАХ!

Удар по ребрам справа. Крыв закричал уже в полный голос, свернулся клубком, закрывая голову локтями, и попытался откатиться к борту.

БАХ!

По бедру. Он дернулся, попытался оттолкнуться ногами, встать, но Малёк сбил его снова.

БАХ! БАХ! БАХ!

По выставленным рукам, которыми тот закрывал лицо. По горбу. По спине.

Гнус видел, что Малёк бьет не в полную силу — дури в нём не было. Но он вкладывал в каждый замах всю тяжесть своего тела и жестокость.

Крыв выл, скулил, изрыгая нечленораздельные вопли боли. Он вертелся ужом, пытаясь закрыться, спрятаться, уползти, но Кормчий не давал ему передышки. Дубовый черпак взлетал и падал с пугающей размеренностью по ногам, плечам, голове.

Ватага оцепенела. Бешеные гребцы и наглые дружинники Волка превратились в соляные столбы. У Гнуса пересохло во рту. Сидящий рядом на банке Рыжий застыл, забыв закрыть рот. Он толкнул Гнуса коленом, словно ища поддержки, но сам не мог оторвать остекленевшего взгляда от происходящего.

Тридцать суровых мужиков таращились на расправу с полным неверием. Полумертвый, тощий Малёк забивал матерого ветерана.

В голове Гнуса с хрустом ломался привычный мир. Крыв всегда был для них с Рыжим хищником. Неприкасаемым. Тем, кто мог выбить зубы просто от скуки.

Сейчас этот неприкасаемый валялся в собственной юшке, скулил и ползал на карачках, пытаясь спрятаться от пацана, в котором весу было в два раза меньше. Малёк ломал Крыва так буднично, словно вколачивал сваю в весеннюю грязь. От этого делового спокойствия у Гнуса зашевелились волосы на затылке. Они с Рыжим переглянулись. До них дошло: Малёк, может статься, страшнее половины этой ватаги вместе взятой.

БАХ!

Удар пришелся в висок. Крыв дернулся, пытаясь прикрыть лицо ладонями, но Малёк тут же сбил его защиту следующим замахом.

БАХ!

Дерево снова врезалось между лопаток. Крыв распластался на палубе, хрипя и глотая воздух. Из его разбитого носа густо хлестала кровь, смешиваясь на досках со слюной.

Десять ударов. Двенадцать. Пятнадцать. Гнус сбился со счета. Кормчий просто бил.

На носу дернулся Волк. Лицо десятника перекосило от бешенства, рука снова метнулась к висящему на поясе топору.

— Ты что творишь, щенок⁈ — рявкнул он, делая быстрый шаг вперед, но Атаман остановил его одним коротким движением.

Его ладонь легла на грудь Волка, намертво пригвоздив того к месту. Бурилом не вмешивался. Он смотрел на расправу с мрачным интересом, желая видеть, чем это закончится.

БАХ!

Удар по ногам. Крыв судорожно дернулся, пытаясь отползти, но уперся спиной в борт. Бежать было некуда.

Он поднял голову и посмотрел на бледного мальчишку снизу вверх. Его залитое кровью лицо выражало смесь животного ужаса и крысиной злобы.

— Ах ты тварь… — прохрипел он.

Рука Крыва молниеносно нырнула к сапогу. В наступивших сумерках блеснуло узкое лезвие засапожника. Крыв пружиной рванулся с настила, выбрасывая руку с ножом вперед, целясь Кормчему прямо в живот.

Гнус хотел крикнуть, но горло свело судорогой.

Малёк едва успел качнуться назад. Лезвие рассекло воздух и ткань его рубахи на толщину пальца от мяса.

— ЛЕЖАТЬ, ПЁС!

Рёв Атамана ударил по ушам. Бурилом оказался рядом одним рывком. Его ручища взметнулась и впечаталась прямо в разбитую харю Крыва.

Удар был такой силы, что речника просто смело. Пальцы Крыва разжались, нож со звоном отлетел в сторону, а сам он покатился по доскам кубарем и впечатался в борт.

Гнус судорожно сглотнул. До него и до всей стаи разом дошло: Атаман впрягся за Малька. Малёк ломал бунтаря деревом за дело, а Крыв достал сталь исподтишка и вожак только что показал, кто в своем праве, а кто падаль.

Бурилом навис над распластанным Крывом с перекошенным от ярости лицом.

— Я кому сказал — лежать! — прорычал Атаман.

Крыв затрясся. Он переводил безумный взгляд с Атамана на пацана с черпаком. Воля его была сломлена окончательно. Он безвольно осел, обхватил разбитую голову руками и глухо застонал.

Гнус перевел взгляд на Кормчего. Малёк стоял над поверженным врагом, смотрел на Крыва сверху вниз и не отводил взгляда. Крыв кое-как поднял голову. В его глазах плескалась чистая ненависть. Кормчий выдержал этот взгляд абсолютно спокойно. Не моргнул и не отвернулся.

Атаман обошел их и встал посередине, разделяя живым утесом. Его голос, усиленный тишиной, разнесся над темной водой жестко и властно:

— Слушать всем! Кормчий имеет право карать за неподчинение на воде. Свое право он доказал. Кто не слушает команды — получает по хребту. Это мой закон!

Гнус вытаращился. Такого закона он не помнил.

Получается, Бурилому понравилось как Малек решил проблему и он тут же закон придумал.

О т пришедшей мысли Гнус оторопел.

Тем временем Атаман обвёл всех взглядом, и в его басе зазвенел металл:

— Но запомните накрепко: это мой ушкуй и это моя ватага. Пока мы в походе, а враг впереди — никто не смеет резать своих! Кто достанет нож на своего — выпотрошу лично! Вам понятно⁈

Ватага молчала, переваривая услышанное. Бурилом снова повернулся, переводя взгляд с Малька на скорчившегося Крыва:

— Хотите крови — пустите ее на берегу. Когда вернемся и дуван поделим. Там хоть глотки друг другу перегрызите, мне все равно.

Он сначала посмотрел на одного потом на второго:

— И если хоть один из вас попытается убить другого до конца дела — я лично вздерну обоих на одной веревке на мачте. Ясно?

Малёк молча кивнул.

Атаман перевел взгляд на Крыва:

— Тебе ясно, пёс?

Крыв сидел, привалившись спиной к борту и баюкая разбитую голову. Он тяжело хрипел. Пауза затянулась, но под давящим взглядом вожака он через силу кивнул.

— Добро.

Бурилом выпрямился во весь свой огромный рост и рявкнул на всю команду:

— А теперь всем по местам! Хватит представление смотреть! Гребцы — на вёсла! Нам еще до места засады идти! Навались!

Ватага выходила из оцепенения, словно после дурного сна. Гребцы неохотно возвращались на свои банки, брались за деревянные вальки весел. Бойцы Волка опускали оружие, пряча глаза.

Атаман задержался на секунду. Он посмотрел на окровавленную руку Малька, перевел взгляд на черпак, который тот до сих пор сжимал и криво усмехнулся с мрачным уважением хищника к хищнику.

— Курс на Куницу, Кормчий. Веди.

Он развернулся и направился на нос, проходя мимо замершего Гнуса.

Гнус смотрел как Малёк дошел до кормы и перехватил потесь у Щукаря. Старик смотрел на пацана так, словно видел выходца с того света.

— Благодарю, — хрипло выдохнул Кормчий.

Щукарь лишь молча кивнул и поспешил вернуться на свое место на подхват.

Малёк навалился на рукоять обеими руками и погрузил лопасть в темную воду.

— Оба борта — навались! Ровный ход!

Вёсла ударили по воде единым слитным всплеском. Ушкуй дрогнул и рванулся вперед, во тьму, набирая ход.

Гнус пялился в настил и чувствовал как отступает липкий страх забитой дворняги. Тощий Малёк только что доказал им всем: не обязательно быть горой мяса, чтобы втаптывать врагов в настил. Не обязательно быть тварью дрожащей и глотать чужие зуботычины до конца своих дней.

Гнус повернул голову. Рыжий сидел на соседней банке, тяжело дышал и тоже смотрел перед собой. Они встретились взглядами и в глазах Рыжего Гнус прочитал то же самое понимание.

Чтобы выжить и перестать быть грязью под ногами «белой кости» и матерых речников, им нужно зубами держаться за Малька.