Речной Князь

Глава 2

Черная рябь, ледяная муть,

Долог до тризны короткий путь.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Темнота отступила рывком.

Вначале я услышал плеск воды о дерево, скрип уключин и злую, хриплую грызню за спиной.

— Тьфу ты, пропасть… — кто-то с оттяжкой харкнул за борт.

— Ты чё, пёс шелудивый⁈ — тут же вызверился другой голос, срываясь на визг. — В воду плюёшь? Мало тебе страха было? Хочешь, чтоб Река добила?

— Да пошёл ты к лешему…

— Я те пойду! Вон, Кривого смыло, видал? Тоже, небось, в Реку гадил!

— Заткни пасть, пока я тебя веслом не перекрестил!

Звук смачной затрещины. Сдавленная ругань.

Боль догнала меня следом. Она зародилась в левом плече, выстрелила вверх по шее и растеклась по затылку расплавленным свинцом. Я дёрнулся на веревках и едва не откусил от боли язык.

Я висел, примотанный к форштевню, как туша на просушке. Ушкуй больше не летел. Он едва полз сквозь мрачный коридор — ветки ивы смыкались над головой плотным куполом. Мы стояли в узкой протоке, качаясь на мутной воде. Живые.

— … пять вёсел в щепу! Пять! — продолжал бубнить кто-то. — Чем грести будем, культяпками?

— Скажи спасибо, что башку не проломило.

— Спасибо⁈ Глянь на ушкуй! Весь бок ободран! Атаман нас…

Голоса сливались в гул, но сквозь него я уловил неправильный, инородный звук.

Плеск… Хлюп…

Ушкуй качнуло — и звук повторился. Словно кто-то лениво полоскал белье. Я скосил глаза вниз.

В правом борту у самого носа обнаружилась рваная пробоина с торчащей щепой в пол ладони шириной. Она была чуть выше ватерлинии, но ушкуй сидел глубоко, и на каждой волне или качке в дыру захлестывала вода и собиралась в лужу под настилом.

Ватага была занята грызней и зализыванием ран, никто не смотрел на нос.

— Эй! — связки саднило, голос вышел сиплым, как у вороны.

Ноль внимания. Мужикам было плевать на привязанного доходягу.

Если я сейчас не заставлю их обернуться и не выгрызу себе право на голос — так и сдохну в этой шкуре. Либо я сейчас заговорю так, чтобы они меня услышали, хоть и рискую получить сапогом в зубы, либо навсегда останусь бессловесной тварью.

— Псы слепые! — я набрал воздуха и рявкнул так, что в глазах потемнело от боли. — Разуйте глаза!

Грызня стихла.

— Борт пробит! Правый нос! — я мотнул головой в сторону дыры. — Воду хлебаем!

Кто-то подскочил, перегнулся через борт.

— Атаман! — взвизгнул, кажется, Гнус. — Малек дело говорит! Дыра! Вода под настил уходит!

— Гнус, — послышался голос Атамана. — Сними его.

— Понял! — ответил он, достав нож.

Он пилил верёвки медленно, с опаской косясь на меня, будто я мог вцепиться ему в горло. Я видел этого доходягу краем глаза — тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.

Тело отреагировало мгновенно. Ноги, затекшие от долгого висения, предательски подогнулись. Боль в выбитом плече резанула, норовя швырнуть меня в спасительное беспамятство.

Но я устоял. Намертво вцепился правой кистью в мокрый борт и глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, загоняя боль на самое дно. Не дождутся. Хрен я упаду им в ноги.

Я сполз по дереву, но остался стоять, жадно и со свистом глотая сырой воздух, пока черные пятна перед глазами не растаяли. Под настилом зловеще хлюпала вода.

— Глянь-ка, — гоготнул кто-то из гребцов. — Малёк-то живучий.

Я выпрямился, насколько позволяло изодранное тело. Ушкуй выглядел как выпотрошенная рыбина. В правой скуле, над самым следом воды, зияла рваная дыра. На каждом качке в нее лениво заливалась мутная жижа. Обломки вёсел валялись вперемешку с разбросанным скарбом.

— … как выгребать-то теперь! — надрывался кто-то из мужиков.

— Пасть закрой и черпай!

Бурилом застыл на корме, у потеси. Огромный, ссутулившийся медведь в мокрой, прилипшей к телу рубахе. Атаман молчал, буравя пробоину остановившимся взглядом.

И тут плеск воды разрезал наглый, насмешливый голос:

— Славно ты нас прокатил, Атаман.

Волк сидел на банке ближе к корме, вольготно вытянув ноги. Единственный на всей ладье, кто не махал черпаком. Рядом с ним жались ещё четверо — в кожаных бронях.

Прежний Ярик до медвежьей болезни боялся этих ублюдков. Стая звала их «белой костью». Чистые рубаки. Те, кто пускает чужую кровь, а не льет собственный пот. Они не гнут спины на веслах и не рвут пупки на волоках. Их единственное ремесло — резать глотки при абордаже.

— Прокатил, — процедил Волк, словно катая слово на языке. — Прямиком в завал. Чуть всю ватагу на дно не пустил.

Стая замерла. Чавканье воды под настилом стало оглушительным.

— Я же видел, — Волк подался вперёд, по-волчьи скаля зубы. — Все видели. Когда нас на топляк понесло, ты, Бурилом, мелом изошел и потесь бросил. Встал столбом, пока этот приблуда глотку рвал.

Бурилом молчал. Его лицо окаменело, но его пальцы с силой сжали рукоять топора за поясом.

— Может, на покой тебе пора, а? — издевательски протянул Волк. — Годы вышли. Руки дрожат. Страх под шкуру залез.

«Черная кость» начала затравленно переглядываться. Волк бил наверняка. Атаман и впрямь дал слабину, это видел каждый. Ещё пара вздохов — и власть поменяется прямо здесь.

Я почувствовал, как внутри всё заледенело. В памяти прежнего Ярика Волк был стихийным бедствием, смертью, от которой нужно прятаться в щели. Но я — не он. Я знал этот типаж: такие «волки» первыми пускают в расход лишние рты. Если он сейчас сожрет Бурилома — мне крышка. Для него я порченый колдун, которого вздёрнут на мачте просто для забавы.

Вариант тут только один — лезть на рожон. Сердце колотилось о ребра, но я понимал: либо я сейчас сломаю Волку игру, либо навсегда останусь полезным холопом, которого рано или поздно забьют до смерти.

Придется идти по очень тонкому льду.

— Бросил руль, говоришь?

Мой голос скрежетнул хрипло, но в мертвой тишине его услышал каждый. Волк медленно, неверяще повернул голову. В его глазах полыхнуло звериное бешенство.

— О-о, — издевательски протянул Волк. — Малёк голос подал. Чего тебе, убогий?

— Атаман руль не бросал.

Я отлепился от борта и сделал шаг вперёд. Колени ходили ходуном, выбитое плечо выло, но спину я держал так, будто аршин проглотил.

— Он его отпустил. Нарочно.

— Да ну? — Волк криво хмыкнул, переглянувшись со своими псами. — И на кой-ляд? Со страху обделался?

— Чтобы вы все дышали, — я говорил спокойно, неотрывно глядя ему прямо в зрачки. — Ты, Волк, железом махать горазд, а в речном деле не смыслишь. Течение било в корму и в борт. Если б Атаман держал потесь жестко, пытаясь вывернуть силой, поток просто сломал бы бревно или вырвал его с мясом.

Я сделал короткую паузу.

— Он отпустил древко, чтоб ушкуй сам вписался в струю, а потом перехватил. Это не трусость, Волк. Так он сберег нам руль.

«Черная кость» закивала. Гребцам, привыкшим ломать весла о дурную воду, эта правда была ясна как день.

Я бросил взгляд на Атамана. Бурилом, до этого стоявший истуканом, медленно поднял голову. Наши взгляды скрестились. Он понял, что я вру напропалую, но вру за него.

Волк медленно поднялся с банки. Огромный, опасный и злой.

— Мастерство, значит? — процедил он, надвигаясь на меня. — А ты у нас теперь кто? Корабел? Или это тебе духи речные нашептали?

— Духи — это когда ты русалок в чарке видишь после третьего жбана, — огрызнулся я.

Кто-то из гребцов хрюкнул от смеха, но тут же подавился под бешеным взглядом Волка.

— А я видел струю, — я не отступил ни на палец, хоть рубака и навис надо мной скалой. — Я чуял, куда вода бьет, потому и орал. Атаман услышал, смекнул задумку и бросил потесь. Мы сработали как одна артель. А ты… ты в это время только меня веревками путать горазд был.

— Пасть захлопни, малявка, — прошипел Волк. Его ладонь легла на рукоять ножа. — Ты нас чуть на дно не пустил своим карканьем. Связал я тебя — и правильно сделал. Водяному жертва нужна была.

— Жертва? — я усмехнулся ему прямо в лицо, чувствуя, как злой кураж выжигает боль в плече. — Я вас вытащил, путь показал, а ты меня вязал. И кто кому теперь кланяться должен?

Желваки на морде Волка заходили ходуном. Он дернулся вперед. Сейчас будет бить.

— Хватит.

Голос Атамана прозвучал негромко, но очень основательно. Бурилом шагнул вперед, вклиниваясь между мной и Волком.

— Малёк дело говорит.

Атаман смерил Волка предупреждающим взглядом. Он принял мою игру. Понял, что я бросил ему спасательный круг, и намертво за него ухватился.

— Поток там бешеный шел. Зажал бы я руль — остались бы мы без руля на камнях. Риск был, но мы прошли.

Он опустил пудовую ладонь мне на здоровое плечо.

— Малец проход углядел. Я принял решение, и мы живы. А кому не по нраву мое кормление — вон борт, вон Река. Плывите сами.

Волк замер. Он смотрел то на насупившегося Атамана, то на меня, и его хищный ум понимал: время ушло. Стая снова смотрела на Бурилома как на вожака, а грамотные слова приблуды сломали ему всю игру. Волк медленно разжал кулак, отступил на шаг и презрительно осклабился.

— Как скажешь, Атаман. Как скажешь. Живы — и ладно.

Волк плюхнулся обратно на банку, всем видом показывая пренебрежение, но я кожей чувствовал его холодный взгляд. Такие не прощают прилюдных обломов. Он затаился, но клыки уже наточил.

Бурилом убрал пудовую руку с моего плеча. Благодарности в его зенках не было — только сухая оценка полезного инструмента. Пока я пригоден, я живу.

— Рука как? — буркнул он, кивнув на мое плечо.

— Выбита.

— Гнус! — рявкнул Атаман на всю ладью. — Сюда греби! Вправь парню кость.

— Я… Атаман, я ж не умею… боязно мне… — заныл Гнус, воровато выглядывая из-за спин гребцов.

— Научишься, — отрезал Бурилом и отвернулся, обрывая разговор.

Он пошел на корму к потеси, а я остался у борта. Злой жар, который держал меня во время спора, начал остывать, и плечо взвыло дурным голосом. Казалось, под кожу вогнали раскаленный гвоздь и теперь медленно его проворачивают, пробуя кость на вкус. Ко мне бочком, как побитая дворняга, подползал Гнус.

— Ну? — выдохнул я, чувствуя, как по виску ползет липкая капля пота. — Чего застыл?

— Малёк… — он замялся, теребя грязный кушак. — Я ж никогда… А ну как жилу порву? Или кость хрустнет? Атаман же шкуру спустит…

Я шагнул к нему, превозмогая тошноту. Здоровой рукой перехватил его трясущуюся ладонь. Сжал крепко, заставив замереть. Зафиксировал.

— В глаза смотри, — сказал я тихо, но так, чтоб у него внутри всё замерло. — Гнус! Смотри на меня.

Он испуганно поднял взгляд.

— Дыши, — скомандовал я. — Вдох. Выдох.

Он судорожно втянул речной воздух.

— Ничего ты не порвешь, — я чеканил слова, передавая ему свое спокойствие. — Сделаешь всё справно. Знаешь почему? Потому что я буду говорить, а ты — делать. По моему слову.

— А Атаман?..

— Ответ за мной, — спокойно сказал ему я. — Я велел — я и отвечу. Тебе ничего не будет. Понял?

Гнус моргнул. Осознание того, что с него сняли спрос, подействовало. Плечи у него чуть опустились, паника из глаз ушла.

— Понял… — выдохнул он.

— Вот и молодец. Собрался. Мне нужны твои руки, а не сопли.

Я прижался спиной к дубовому борту, сползая вниз, пока не уселся на мокрый настил.

— Садись напротив.

Гнус опустился на колени. Руки уже не ходили ходуном. Он ждал команды, как преданный пес.

— Обувку скидывай, — спокойно сказал я. — Пяткой упираться будем.

Он быстро стянул стоптанный сапог.

— Теперь слушай. В отсебятину не лезь. Пятку мне в подмышку. Упрись намертво, чтоб не соскользнула.

Гнус аккуратно упёр ногу мне в левый бок. Боль резанула до искр в глазах, я скрипнул зубами, но кивнул ему — мол, добро.

— Хорошо. Теперь хватай руку. Одной за запястье, другой за локоть. Держи мертво, как весло на пороге.

Он взялся на удивление ухватисто.

— Ишь ты, костоправ выискался… — донеслось издевательски со стороны «белой кости».

Гнус дернулся было на голос, теряя настрой.

— На меня смотри, Гнус — спокойно проговорил я, возвращая его из пустоты. — Только на меня. Их тут нет. Есть только моя рука.

Он снова сосредоточился, закусив губу.

— Тяни на себя. Плавно, без рывков. Просто натягивай жилу, как тетиву.

— Тяну… — пропыхтел Гнус. Он отклонился всем телом назад. Боль полоснула по жилам, но я терпел, не сводя с него глаз.

— Добро… держи натяг… еще малую малую толику…

Я чуял, как мышцы упираются, не желая отдавать кость, но Гнус делал всё верно.

— А теперь, — я набрал полную грудь воздуха, — рви на себя и выворачивай руку к борту. Давай!

Гнус зажмурился, лицо его перекосило от натуги, но он выдал всё, что мог.

ХРУСТЬ!

Вспышка белого огня ослепила меня. Я глухо, по-звериному зарычал, откинув голову на дубовый борт. А потом по жилам разлилось блаженное облегчение. Я выдохнул, с трудом разлепляя веки.

Гнус сидел напротив, жадно глотая воздух, и смотрел на меня с испугом.

— Встала? — спросил он едва слышным шепотом.

Я осторожно пошевелил плечом. Сустав сидел в гнезде.

— Встала, — я коротко кивнул ему. — Справил как надо, Гнус.

Его лицо расплылось в неуверенной, но гордой ухмылке.

— Правда?

— Руки у тебя что надо. Спасибо.

Он аж просиял, будто я ему серебряную гривну подарил.

— Ну ты и кремень, Малёк… — восхищенно мотнул он головой. — Другой бы уже всю реку матом распугал.

— Иди и спасибо еще раз, — я устало махнул здоровой рукой. — Заслужил.

Гнус вскочил и почти вприпрыжку побежал к своим. Спину он теперь держал прямо — костоправ, не шутка. Вот так это и строится. Страхом можно заставить гнуть спину, но верность добывается только тогда, когда даешь человеку почуять свою силу. Один в кармане есть.

Я прикрыл глаза. Пальцы здоровой руки мелко задрожали — адреналин пошел на спад. Еще немного, и Волк перерезал бы мне глотку. Я блефовал с пустыми карманами, балансируя на самом краю. Одно неверное слово — и я был бы трупом, а Атаман даже не почесался бы.

Левую руку я бережно прижал к груди. Теперь главное — не дергаться. Связки растянуты, кость еще гуляет. Одно неловкое движение — и всё пойдет прахом.

Тело подлатал. Теперь пора понять где я.

— Эй! — окрик вырвал меня из забытья. — Чего расселся, князёк? Ушкуй сам себя не вычерпает!

Боль в плече стала глухой и нудной, как старая рана, но в голове прояснилось. Я огляделся. Двое парней из молодых лениво махали черпаками у пробоины. Вода прибывала быстрее, чем они ее выкидывали за борт.

Я поднялся, баюкая левую руку, как хрупкий сосуд и шагнул к дыре в борту. Там потел Клещ — здоровый, плечистый детина, которому бы быков валить, а не воду ложкой вычерпывать. Он махал деревянным ковшом, но было видно, что ему тесно и неудобно, он только мешал второму гребцу.

— Клещ, погоди, — я тронул его за плечо здоровой рукой.

Тот обернулся, утирая соленый пот со лба.

— Чего тебе? Атаман велел…

— Атаман велел ушкуй спасать, — спокойно перебил я. — Ты на себя глянь. Силища медвежья, а сидишь тут, воду в ступе толчешь.

Клещ нахмурился, не сразу соображая, куда я клоню.

— Там пять весел в щепу разнесло, — я кивнул в сторону кормы, где гребцы налегали на уцелевшие лопасти так, что жилы на шеях вздувались канатами. — Парни пупки рвут, а ладья еле ползет. Им там твоя спина нужна. Без тебя мы до первых звезд грести будем.

Я мягко, но нажимом потянул черпак из его мозолистых рук.

— Дуй на весло, Клещ. Подсоби мужикам. Ты сейчас там за двоих сработаешь, а с этой лужей я и одной рукой управлюсь. Тут ума много не надо.

Клещ разжал пальцы.

— Ну… дело говоришь, — буркнул он, расправляя затекшие плечи. — Тяжко им там без доброго загребного.

— О том и речь. Навались, пока не закисли.

Он кивнул мне уже без прежней злобы, перемахнул через банку и пошел к корме.

— А ну, подвинься! — рявкнул он на какого-то заморыша. — Дай мастеру сесть!

Я усмехнулся. Сработало. Опустился на мокрые доски, уперся спиной в шпангоут. Зачерпнул мутную жижу правой рукой. Выплеснул.

Плеск.

Вот так. Каждому свое место, чтобы в деле был толк.

Вода была ледяной. Брызги попали на пальцы, и меня словно иглой кольнуло едва заметно, будто искра под кожей пробежала. Я замер на миг, опустил ладонь за борт.

Там, перед завалом, Река пела мне. Я видел дно, чуял каждый камень, каждый поворот струи, словно знал это русло сотню лет. Видел его карту у себя в голове.

А сейчас?

Я прислушался к нутру — только ватная тишина. Словно в глубокий колодец крикнул, а ответа нет. Похоже, вычерпал я себя до самого донца перед камнями. Сила не ушла, просто спряталась, затаилась, требуя времени.

Обладать такой штукой — всё равно что козырь в рукаве держать. Главное, чтобы никто раньше срока про мой дар не пронюхал. Для них я — удачливый малёк, и пусть так и остается. Ведунов на Руси не жалуют — либо в ножки кланяются, либо на костер тащат.

Взмах. Плеск.

Я поймал ритм. Правая рука работала как заведенная. Мимо прошел мужик с мешком сухарей — раздавал корм гребцам. Он прошел мимо меня, даже глазом не повел.

— Эй! — окликнул я его.

Тот притормозил, хмурясь.

— Чего тебе? Не в счет ты. На весле не сидишь — куска не получишь.

— Я воду кидаю, чтоб вы до Гнезда доплыли, а не до дна, — я жестко посмотрел ему в зенки. — Давай еду.

Только сейчас, когда боль в плече притупилась, я почуял, какой внутри голод. Брюхо к хребту прилипло.

Мужик хмыкнул, пожевал губами, оценивая мою наглость. Потом сунул руку в мешок и кинул мне каменный сухарь с куском вяленого мяса.

— Зубастый стал… — проворчал он. — Смотри, клыки не обломай, приблуда.

Я поймал еду на лету. Впился зубами в жёсткое, солёное мясо, пахнущее старым жиром и дымом. Ел жадно, почти не жуя, пока желудок не отозвался спазмом сытой радости. Пока челюсти работали, голова потихоньку начала соображать.

Где я?

Последнее, что помню — рубка «Полярной Звезды». Рёв сирены, обледенение, крен, от которого не выправиться… Ледяная вода, выжигающая лёгкие. Смерть. Я до сих пор помню её солёный вкус, с привкусом ржавого железа.

А потом — пробуждение в теле этого доходяги. Память Ярика была как решето: обрывки страха, вечный голод, чужие пинки. Никакого лада в этой башке не было. Малёк был никем — приблудой, которого подобрали из жалости и держали за скотину.

Я опустил взгляд на свои худые руки. Ледокол. Шторм. Смерть. А теперь я здесь на дикой реке в диком времени. У меня нет даже нормального тела, чтобы просто поднять боевой топор. Если я буду и дальше переть напролом на одном гоноре — меня прирежут во сне. Надо сбавить обороты и стать незаменимым, пока я не обрасту мясом и союзниками.

Что ж, спи спокойно, Ярослав. Теперь за штурвалом буду я.

Я оглядел ватагу. Что мы имеем?

Ушкуйники. Речная вольница. В книжках они были богатырями в шеломах, а на деле — сброд в рваных портах. Ладу у них нет, кольчуги по пальцам одной руки пересчитать и те заношенные, остальные кто в чем. Нищета и голь перекатная. Волк мутит воду, Бурилом едва тянет лямку вожака. По всем законам реки эта команда — покойники.

Они думают, что я «малёк». Полезная щепка, которую можно обстрогать и выкинуть. Пускай думают. Ремонт судна станет моей первой зарубкой. Я капитан. И я заберу этот мостик под себя.

Плеск. Взмах. Плеск.

Солнце медленно сползало к закату, заливая воду кровавой медью.

— Гляди! — гаркнул кто-то с кормы. — Вон оно! Гнездо!

Я поднял голову, отирая пот со лба. Впереди, за густой стеной ивняка, вырастал остров. С воды его и впрямь не признать — место выбрано хитро. С большой воды не видать, протоки узкие, чужак на мель сядет раньше, чем успеет лук натянуть.

Память носителя тут же подбросила картинку. Полтора десятка изб жались к середине острова, на бугре, подальше от большой воды. Лепились друг к другу, как испуганные овцы в грозу.

Ярик помнил этот пейзаж до каждой трещины в бревнах. Вон та изба, самая высокая, с резным коньком — дом Атамана. Рядом — длинная гридница для холостых рубак. Чуть в стороне — кузня и бани у самой кромки.

Над крышами висели сизые хвосты дыма. Ветер принес запах жилья: прелой соломы, навоза и вяленой рыбы. Для прежнего Ярика это был запах безопасности. Стены и миска каши, если повезет.

Для меня же это выглядело иначе. Кривые улочки, покосившиеся сараи, ни одного справного частокола. Не крепость, а лисья нора. Прибежище для тех, кому некуда бежать. Но теперь это мой причал.

Ушкуй, тяжело зарываясь носом, пополз к деревянным сваям. На берегу уже замерла толпа — человек тридцать. Женщины в темных платках, старики, чумазая мелюзга.

Стояли молча. Ни криков, ни радости. Только хмурое ожидание. Они пересчитывали живые головы на борту и смотрели на осадку — ладья шла высоко, значит пустая. Без добычи.

— Принимай вервь! — рявкнул Бурилом.

На причал полетел тяжелый канат. Ушкуй ткнулся бортом в сваи, скрипнул деревом о дерево и замер. Я поднялся, держась за борт. Ноги были ватными, плечо ныло изматывающей, тупой болью.

— Живы… — выдохнула одна из баб. — А лодья-то… Бурилом, что стряслось?

— Река свою долю взяла, — отрезал Атаман, тяжело спрыгивая на берег. Настил жалобно крякнул под его весом. — Главное — люди в строю.

Гребцы, измотанные и злые, потянулись на причал, огрызаясь на вопросы. Я сошел одним из последних. Взгляды местных липли к спине, кололи лицо — чужак в Гнезде всем был поперек горла.

Женщины смотрели на пробитый нос ладьи, на обломки весел, сваленные грудой, а потом переводили взгляд на меня. В их глазах не было жалости к моей перевязанной руке. Только темное раздражение.

Я знал, о чем они мыслят. Доброе весло из ясеня — это куна, а то и не одна. А Ярик не стоит и половинки мелкой монетки. Они предпочли бы, чтобы Река забрала меня, а вернула пять целых лопастей.

Какая-то старуха в драном платке смачно сплюнула мне под ноги.

— У-у, глазастый… — прошипела она, брызжа желчью. — Принесло же тебя обратно, нелёгкая… Лучше б вёсла целы были, чем ты, дармоед.

Раньше Ярик бы вжал голову в плечи. Ускорил шаг. Постарался бы стать тенью.

Я встал. Медленно повернул голову и посмотрел на неё. В её глазах была брезгливость, но я ответил ей арктическим холодом.

— Зря плюёшься, бабка, — сказал я тихо, но так, что соседние женщины разом примолкли. — Слюну на похороны побереги.

— Чего⁈ — она поперхнулась, не ожидая такой наглости. — Ты как со старшими…

— Если бы не я, — перебил я её жестко, ввинчиваясь взглядом в ее выцветшие зрачки, — ты бы сейчас не по веслам горевала, а по сыновьям выла. Поняла, нет?

Она застыла с открытым ртом, как рыба на песке.

— Так что радуйся, что я живой. Пригожусь еще.

Толпа нехотя, с ворчанием расступалась, но теперь они смотрели на меня как на что-то чужое и опасное. Пусть ненавидят. Главное — чтобы считались.

— Всем роздых! — голос Атамана перекрыл гул.

Люди начали разбредаться. Кто-то уводил мужиков в избы, кто-то волок снасти в амбары. Я остался один посреди утоптанной грязи. Куда податься?

Ноги сами вынесли меня на край жилья, к перекошенному сараю у самой воды. Там, прижатый к стене, стоял шалаш. Куча прелого лапника, гнилая солома, дырявая мешковина вместо двери. Это было «логово» Ярика.

Я подошел ближе. Оттуда несло сыростью и старым тряпьем. Крысиная нора, в которой дрожал от холода забитый щенок. Я смотрел на эту кучу мусора и чувствовал, как внутри закипает черная ярость.

Нет. Сюда я не полезу. Лучше сдохнуть под дождем, чем гнить в этой норе.

Я вернулся к избам. Плечо ныло, нутро сводило спазмами, но я заставил себя выпрямиться. В центре Гнезда на утоптанном пятачке уже разгорался костер. Начиналась гульба. Хмурая, злая пьянка. От огня несло кислым хмелем, едким дымом и злостью.

Я двинулся к теплу, но дойти не успел. Из темноты, прямо на границе света, вынырнула коренастая фигура Щукаря. Он преградил мне путь, уперев ладонь мне в грудь. Не больно, но намертво.

— Обожди, Малёк.

Я остановился, глядя на него снизу вверх.

— Дорогу заступил, дядька?

— Берегу, — буркнул старик.

Он сунул мне в руки деревянную миску, от которой шел одуряющий запах жирной мясной похлебки, и ломоть черного хлеба сверху.

— От Атамана, — пояснил Щукарь. — Велел накормить. Сказал: «Чтоб работник до зари не сдох. Завтра сил много надобно».

Я перехватил миску здоровой рукой. Она жгла пальцы приятным, живым теплом.

— Спасибо Атаману, — кивнул я. — Пойду, присяду к огню.

Я сделал попытку обойти старика, но тот снова качнулся, закрывая проход своим широким телом.

— Обожди, парень, — голос Щукаря стал тише. В нем не было злобы, только житейская усталость. — Не ходи в круг. Не рады тебе там сейчас.

— Я их из могилы вытащил.

— Потому и не рады, — Щукарь смачно сплюнул в грязь. — Почти утопли ведь, страху наелись. Им сейчас морду кому-нибудь в кровь разнести надо, чтоб нутро отпустило, а тут ты — весь такой дельный, да еще и живой. Сметут и не заметят. Завтра будешь права свои выставлять.

Я посмотрел поверх его плеча на костер. Там кто-то уже орал дурным голосом, размахивая руками. Воздух и впрямь дышал грозой. Старик был прав. Лезть сейчас в пьяную, озлобленную стаю — верная смерть. Мне не нужно их признание сегодня. Мне нужна их покорность завтра.

— Понял, — я отступил в тень. — Спасибо за совет, дядька.

— Ешь давай, и в люлю.

Старик хлопнул меня по здоровому плечу и вернулся к огню.

Я остался в темноте. Прислонился к поленнице дров и начал есть. Нет, не есть — жрать.

Горячая похлебка обжигала рот, падала в желудок сытным комом. Мясо было жестким, старым, но вкусным до головокружения. Я чуял, как с каждой ложкой возвращается сила, а голова светлеет.

Доев, я вытер миску коркой хлеба и отправил ее вслед за мясом. Живот унялся. Теперь нужно место для роздыха.

Я бросил миску на дрова, подхватил лежащую рядом старую кошму и решительно развернулся к реке.

Причал встретил тишиной и запахом тины. Вода плескалась о сваи лениво, сонно. Ушкуй замер темным силуэтом на фоне звезд. Мой единственный щит в этом мире.

У сходней клевал носом малый из молодых — кутался в плащ, прижимаясь к столбу. Услышав шаги, он встрепенулся, преградил путь древком копья.

— Куда прешь, убогий? — процедил он, борясь со сном. — Не велено. Вали в нору.

Я не притормозил. Здоровой рукой жестко отвел древко в сторону и шагнул вплотную, заставив парня попятиться

— Ты этой щепкой себе глаз не выколи, — сказал я тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Эту ладью вытащил я. Я на ней и спать буду. Хочешь выкинуть? Пробуй. Или беги к Атаману ябедничать, что Малёк твою банку занял.

Парень сглотнул. К такой наглости он готов не был. Связываться со мной ему явно не хотелось.

— Смотри у меня… — буркнул он, опуская железо. — Если Атаман узрит…

— Моя забота. С дороги.

Я прошел мимо, даже не обернувшись. Поднялся по сходням. Настил встретил знакомым скрипом и надежностью дерева. Я прошел на корму. Здесь, под навесом рулевого, было сухо, пахло дегтем и речной прохладой. Правильные запахи.

Я расстелил кошму прямо на досках и лег, вытянув гудящие ноги. Пристроил больное плечо. И в этот миг, словно только меня и ждало, небо прорвало.

Первые тяжелые капли гулко ударили по крыше навеса.

Тук. Тук-тук.

Следом ливень обрушился на мир сплошной ледяной стеной. Я слышал, как на причале часовой выругался, плюнул и застучал пятками по настилу — сбежал с поста в тепло избы, бросив ушкуй на произвол судьбы. Ему было плевать на судно. Своя шкура дороже.

А я лежал сухой. Дождь барабанил по дереву, отсекая меня от Гнезда стеной воды. Ушкуй качался на волне, как живой зверь, благодарный за то, что его не бросили.

Капитан спит на своем корабле. Даже если это дырявое корыто, полное врагов.

Утром шторм не закончится. Он просто перекинется на берег. Завтра я начну выгрызать себе место в этой стае так, как умею.