Речной Князь

Глава 26

Плату возьмет ледяная гладь, Здесь Черный Бог стелет нам кровать.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Широкая ладонь Бурилома сомкнулась на запястье в вершке от моего темени. Лезвие замерло, мелко подрагивая в руке Волка.

— СТОЯТЬ! — гаркнул Атаман так, что у меня в ушах зазвенело.

Волк застыл с занесённым оружием. Он тяжело дышал с перекошенным от ярости лицом, а вздувшиеся жилы на руках говорили, что он всё еще пытается завершить удар и расколоть мне череп, но Атаман держал намертво.

— Я сказал — стоять, — повторил он уже тише, но с такой угрозой в голосе, что у меня аж холодок по спине пробежал.

Волк поднял на вожака безумные глаза. В них плескалось дикое бешенство, но он не дёрнулся. Знал: стоит попытаться вырваться, и Бурилом просто сломает ему кисть. Атаман держал его взгляд, не моргая, и давил авторитетом.

— Опусти топор, Волк.

Волк скрежетнул зубами. Его рука дрожала от усилия, с которым Бурилом давил на нее. Наконец Волк со свистом выдохнул и с нескрываемой ненавистью опустил оружие. Лезвие коснулось бедра. Атаман разжал пальцы, не отводя взгляда.

— Убери железо.

Волк стоял неподвижно ещё несколько мгновений, буравя меня взглядом поверх плеча Атамана. В этом взгляде читалось обещание скорой расправы. Затем резким движением сунул топор за пояс и выпрямился.

— Он перегнул палку, Бурилом, — прохрипел Волк, срывающимся от обиды голосом. — Он мне в лицо плюнул. При тебе и старике. Сказал, что я нищий!

Атаман повернулся ко мне и внимательно уставился в глаза.

— Это правда? — спросил он, изучая моё лицо. — Ты хотел унизить моего лучшего бойца?

Я встретил его взгляд спокойно:

— Нет.

Волк за спиной Атамана снова вскинулся:

— Врёт сучонок! Все слышали! Он тыкал мне в кольчугу, говорил, что я…

— Я не оскорблял, — перебил я, глядя только на Атамана. — А сказал правду. Его кольчуга действительно латаная. Это так же очевидно, как и то, что я стою перед вами в рубахе с чужого плеча, потому что своей у меня нет.

Атаман не сводил с меня глаз, изучая словно диковинную тварь, которую вытащили со дна, и теперь гадают — ядовитая она или полезная. Наконец он кивнул:

— Добро. Тогда растолкуй мне, Кормчий. Зачем ты это сказал? Зачем зверя дразнил?

Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено колотящееся сердце, и выдохнул.

— Потому что он должен был услышать эту правду. И ты тоже.

Атаман нахмурил густые брови:

— Какую правду?

— Что нам пора перестать жрать крохи с чужого стола, когда мы можем сами стать хозяевами, — ответил я прямо. — И я знаю, как это сделать.

Атаман скрестил руки на груди. Посмотрел на меня сверху вниз, словно предлагал дважды подумать перед тем как снова рот открывать. Но я не отступил и взгляда не опустил.

— Ты ведь не только на него замахнулся, — произнес Бурилом, весомо роняя каждое слово. — Ты мне вызов бросил. Добычу нашу шелухой назвал. Сказал, почитай, что я ватагу не туда веду.

Он подался вперед, и его голос зазвучал тише, но от этого стал только опаснее:

— Ты поешь про Юг и Чертову Прорву. Брешешь, что пройдешь там, где лучшие кормчие костьми легли. У тебя есть верная задумка? Или это просто сквозняк в пустой башке гуляет?

Я встретил его взгляд твердо:

— Есть и задумка, и расчёт.

— Тогда выкладывай, — отрезал Атаман, отступая на шаг и давая место между мной и Волком. — Здесь и сейчас. При мне, Волке и Щукаре. Докажи, что ты не пустобрех, который в чужой разговор лезет да воинов почем зря срамит.

Он подошел к столу, оперся кулаками о доски и впился в меня глазами:

— Говори, Кормчий. Я слушаю.

Я перевел дух. Волк подпирал спиной почерневшее бревно стены, поигрывая ножом. Лицом его было темнее тучи. Он смотрел на меня с лютой ненавистью, только и ожидая, когда я оступлюсь и мои слова окажутся трухой. Щукарь жался у двери, теребя пояс, в глазах старика читалась тревога. Все ждали. Теперь всё зависело от того, поймут ли они выгоду, в которую пока не могли поверить.

— Ты прав, Атаман, — начал я спокойно. — На этом ушкуе мы до Юга не дойдём. Он тяжелый, неповоротливый. На нем мы в Прорве все камни пузом соберем, а если и выберемся — южане нас на воде, как стоячих расстреляют. Нам их числом не взять, нам хитрость нужна.

Атаман задумчиво кивнул. Мои слова ложились прямо на его собственные сомнени

— Но, — продолжил я, — судно можно переделать. Сделать его ходче.

Волк фыркнул, не скрывая презрения:

— «Переделать»? Это ушкуй, щенок, а не порты худые. Его деды строили, мастера знающие. Ты хочешь сказать, что умнее их?

Я повернулся к нему и ответил без злобы, по деловому:

— Деды строили как умели, Волк, а я знаю, как переделать для Большой воды и для боя. Я сам топором махать не буду, но мастерам нашим растолкую так, что пупок не развяжется сделать.

Волк сжал кулаки, готовый начать спор, но Атаман стоял рядом, и срываться снова было нельзя. Он промолчал, сверля меня взглядом.

Я шагнул к столу, где лежала развёрнутая карта. Взял уголек, пахнущий едкой сажей.

— Позволишь? — спросил я у Атамана, кивнув на чистое место на столешнице. Бурилом коротко рубанул воздухом рукой.

Я нагнулся и начал чертить прямо по дереву. Жирные черные линии ложились уверенно. Сначала набросал контур нашего ушкуя. Мачта посередине, поперек — ровный плат паруса.

— Вот наш парус, — сказал я, тыкая углем в доску. — Прямой. Он хорош, только когда ветер в спину бьет. Ветер его толкает — мы идем. Все просто. Но если ветер сбоку или, не дай боги, в морду? Мы сушим весла и стоим или пупок рвем на гребле против течения.

Я провел угольную стрелку — ветер сбоку. Зачеркал парус, показывая, как он полощется без толку. Атаман смотрел внимательно, хмурил брови. Волк тоже неохотно, боком придвинулся. Любопытство брало верх над спесью.

Я нарисовал рядом другой ушкуй. Тот же корпус, но мачта сдвинута, а на ней — косой клин, вытянутый вдоль борта.

— А вот это — «косой» парус, — сказал я, постукивая по чертежу. — Его ставят не поперек, а вдоль. Знаете, как крыло у чайки работает?

Они переглянулись с задумчивостью.

— Когда ветер бьет сбоку, этот парус не полощется. Он надувается и тянет нас вперед. Он ветер режет, как нож воду.

Я нарисовал стрелки: ветер сбоку, а корабль идет вперед, чуть наискосок.

— С таким «крылом» мы сможем идти даже против ветра, — сказал я, глядя Атаману в глаза. — Змейкой. Галсами. Вправо-влево, вправо-влево. Медленнее, чем по ветру, зато весла сухие, спины целые, а мы идем.

В избе повисла задумчивая тишина. Щукарь подошёл ближе, склонился над столом, щуря подслеповатые глаза на чертеж.

— Против ветра? — переспросил Атаман с недоумением в голосе. — Без весел?

— Без, — подтвердил я. — Мы сможем уйти оттуда, откуда другие на веслах не выгребут и догнать того, кто думает, что он в безопасности.

Волк смотрел на угольные линии с недоверием, но уже без прежней ярости.

— Чушь, — буркнул он. — Против ветра идти… Это против природы. Колдовство какое-то.

И тут Щукарь вдруг подал голос. Сказал негромко, но веско:

— А ведь верно, Атаман. Слыхал я про такие паруса.

Все разом обернулись к старику. Щукарь переводил взгляд с рисунка на Атамана и обратно, теребя жидкую бороду:

— Далеко на Юге… у бусурман… сказывали, ходят они под косыми парусами. Как плавник у рыбы. И верткие они, спасу нет — они на воде крутятся, как хотят. Сам я не видел, врать не буду, но купцы тертые божились, что так и есть.

Атаман посмотрел на Щукаря, потом снова на стол.

— Коли так, — произнес он задумчиво, — чего ж мы сами так не ходим? Почему не строим?

— Потому что секрета не знали, — ответил я. — А я знаю.

Волк фыркнул, но на этот раз без яда. В его взгляде появился осторожный, жадный интерес хищника, которому показали новую тропу к добыче.

Атаман выпрямился, постукивая пальцем по дубовой столешнице:

— Добро. Допустим, сладишь ты это «крыло». Допустим, сможем идти против ветра. Что дальше? Ты доведёшь нас до Прорвы. А там что? Как каменную пасть проскочим? Как бусурмана возьмем, если их корабль выше нашего в два раза?

Я посмотрел на Волка. Тот сразу же насторожился.

— Подойди ближе, — сказал я, кивнув на чистое место на столе. — Глянь сюда.

Старший боец набычился, глядя на меня исподлобья:

— Мне? На кой-мне твои каракули? Я не плотник.

— Потому что косой парус — это только половина дела, — ответил я так, словно нерадивому ученику объяснял. — Он нас до цели донесет, а вот как врага взять — это уже твоя работа, Волк. Не моя. Тут твой опыт нужен.

Он молчал, но мои слова попали в самую точку.

— Ты — лучший боец ватаги, — продолжал я, глядя ему в глаза. — Ты идёшь первым, когда борта сходятся. Врубаешься в строй, пока я держу руль.

Я сделал паузу, давая ему поразмыслить.

— Но скажи мне честно, Волк. Какую цену ты платишь за каждый захваченный струг?

Его лицо потемнело, он нахмурился:

— Это сеча. В сече без крови не бывает.

— Согласен, — кивнул я. — Кровь льется всегда, но вопрос — чья? Сколько наших парней ты хоронишь после удачного набега? Одного? Двоих? Троих? Всякий раз, когда ты лезешь на чужую палубу, ты лезешь на рожон. На копья и топоры. Твои люди ловят грудью железо, чтобы остальные могли пройти.

Волк не ответил. Он угрюмо сопел, но я видел, что попал в точку. Он вожак абордажников и знает каждого убитого по имени.

— А что, если я скажу тебе, — продолжал я, понизив голос, — что можно выкосить половину врагов еще до того, как твой сапог коснется их палубы?

Атаман за столом подался вперед, его взгляд стал острым. Волк смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.

Я вернулся к столу, снова взял уголек. Нарисовал две лодки — нашу и чужую. Между ними — вода. Волк скривился:

— Стрелами закидать? Мы пробовали. Лук на воде — дрянь. Ушкуй качает, волна бьет. Пока прицелишься — три раза упадешь. Стрелы летят в «молоко» или в щитах вязнут. Толку чуть.

— Не луками, — покачал я головой. — Самострелами.

Атаман нахмурился, явно вспоминая:

— Самострел? — переспросил он с сомнением. — Видал я такие у княжеских воевод. Громоздкие и для реки они не годятся.

Волк кивнул в поддержку:

— Верно. На воде сыро. Жилы тянутся, клей киснет. Через два дня пути такой лук превратится в бесполезную палку. Да и пока его зарядишь, тебя трижды нашпигуют стрелами.

— Это если делать их по-старому, — возразил я. — Из дерева и рога. Я же предлагаю другое.

Я посмотрел Атаману в глаза:

— Железо возьмем. Сделаем дуги из железа.

В избе повисла ошеломлённая тишина. Наконец, Волк недоверчиво хмыкнул:

— Из железа? Ты спятил. Железная палка либо согнется и останется кривой, либо лопнет при выстреле и выбьет стрелку глаз. Железо не играет, как дерево.

— Обычное железо — нет, — согласился я. — Но я знаю, как закалить его так, чтобы оно стало злым. Чтобы оно пружинило, как живое, и било сильнее любого рога.

Я ударил ладонью по столу:

— И плевать такой дуге на сырость! Плевать на туман. Она будет стрелять даже мокрой.

Атаман задумался. Для речника оружие, которое не боится воды — это весомый довод.

— А заряжать как? — спросил он. — Стальную дугу руками не натянешь.

— Не руками, — я быстро нарисовал на схеме петлю на носу ложа. — Вот здесь — стремя. Петля для ноги. Вставляешь ногу, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину. Это быстро и сил хватит даже слабому.

Волк смотрел на рисунок уже без насмешки. Он явно примерял это на себя.

— Стальной лук… — пробормотал он. — Если он и правда не лопнет… Такая штука щит может насквозь прошить.

— Кольчугу точно пробьет, — добавил я. — И того, кто в ней. Мы дадим один или два залпа, Волк. Выкосим половину, а потом ты пойдешь резать напуганное стадо.

Атаман стоял у стола, глядя на угольные линии. В его голове метались мысли. Он взвешивал. Прикидывал. Искал подвох.

Волк тоже смотрел на рисунок. В его глазах отражалась внутренняя борьба — между уязвленной гордостью, которая требовала отвергнуть всё, что исходит от меня, и жадностью, которая шептала о выгоде. Здравый смысл боролся с ненавистью.

Щукарь стоял рядом, наблюдая за нами. Я поймал его взгляд — старик смотрел на меня с суеверным ужасом напополам с уважением.

Атаман наконец оторвался от стола:

— Гладко стелешь, Кормчий. Складно. — Он поднял внимательный взгляд на меня. — Косой плат. Железный самострел. Быстрый корабль…

Он выпрямился и ухмыльнулся:

— Но пока это — только слова. Уголь на доске. Ветер.

Его голос стал жестче:

— Ты говоришь, что знаешь, как заставить железо пружинить. Что твоя машина пробьёт кольчугу. Что один мой парень с такой штукой троих лучников стоит.

Он посмотрел на меня с вызовом:

— Докажи.

Я кивнул, принимая вызов:

— Я докажу.

— Как? — спросил Атаман с интересом, потому что разговор пошёл серьезный.

— Дай мне срок, — ответил я. — И дай мне людей. Пусти меня в кузницу к Микуле и дай в помощь Дубину-плотника. Я сделаю первый самострел и покажу тебе, на что он способен.

Атаман молчал, обдумывая предложение.

Волк вдруг подал голос — все еще хриплый, но уже без той бешеной ярости, что была раньше. Он цеплялся за остатки своего авторитета:

— Это бред, Бурилом. Железо не гнется, оно ломается. «Против ветра» ходить нельзя. Это сказки для дураков.

Он посмотрел на вожака, ища поддержки:

— Атаман, ты же не купишься на это? На каракули на столе?

Но в его голосе не было прежней силы. Я видел это, и Бурилом видел тоже. Волк боялся, что я окажусь прав.

Атаман перевел взгляд с Волка на меня.

— Волк дело говорит, — произнес он. — Это всё слова, а я верю глазам и делам, Кормчий. Не языку.

Он сделал паузу, будто нехотя принимал решение.

— Я даю тебе три дня. Пойдешь к Микуле, — продолжал Атаман, буравя меня взглядом. — Возьмешь Дубину. Объяснишь им, чего хочешь. Они сделают.

Он шагнул ко мне вплотную, нависая горой:

— Но запомни, малёк. Через три дня ты принесешь мне эту штуку и она должна стрелять, и должна пробить кольчугу.

Атаман кивнул сам себе, будто принял какое-то решение:

— Если она сломается или окажется пшиком — ты ответишь передо мной, потому что ты бросил мне вызов, — он замолчал, словно давал возможность мне отступить, вот только отступать я не собирался. — Если самострел пробьёт щит с пятидесяти шагов — мы будем говорить дальше.

— Понял, — ответил я твердо. — Через три дня. Готовь щит, который не жалко, Атаман.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Волка:

— А ты, Волк, будешь при этом.

Волк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся к вожаку:

— Что? Мне нянькой к нему набиваться?

— Ты — мой лучший воин, — отрезал Атаман, не давая ему возразить. — Ты водишь «белую кость». Тебе с этим оружием в бой идти, если оно того стоит. Вот ты и суди.

Он указал на меня пальцем:

— Ты будешь его тенью. Смотри, что и как он делает. Чтобы никакой хитрости или подлога. Через три дня ты, а не он, скажешь мне — годно это для боя или мусор.

Волк перевел взгляд с Атамана на меня. Лицо его пошло пятнами — перспектива провести три дня бок о бок с тем, кого он мечтал зарубить, была ему поперек горла, но приказ Атамана — закон. Ослушаться сейчас — значит потерять лицо.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я присмотрю.

Атаман кивнул, теряя к нам интерес и возвращаясь к карте:

— Тогда по рукам. Срок пошел. Проваливайте.