Речной Князь

Глава 23

Друг может предать, а враг — убить, Но лишь тебе здесь решать, как быть.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман смотрел на нож Крыва, лежащий в грязи у его сапог. Потом поднял взгляд на меня. Я стоял перед ним — босой, мокрый с головы до ног. Держался прямо только усилием воли, чувствуя, как мир вокруг начинает предательски крениться.

Боевой угар уходил, оставляя взамен свинцовую тяжесть.

Атаман медленно кивнул:

— Суд состоялся.

Два слова. Просто констатация факта. Точка.

Толпа выдохнула. Люди зашумели, обсуждая поединок. «Чёрная кость» ликовала сдержанно, но искренне. Гнус хлопнул Рыжего по плечу, оба оскалились. Щукарь стоял у края круга и смотрел на меня с суровой отцовской гордостью.

«Белая кость» переглядывалась с мрачными лицами. Волк стоял в стороне, не меняя позы. Его пальцы нервно постукивали по предплечью. Он сверлил меня взглядом. В его глазах читалось новое узнавание — «Малёк» оказался зубастым. Старые схемы больше не работают.

Атаман сделал небрежный жест рукой в сторону воды:

— Помогите ему.

Двое бойцов из свиты Волка неохотно двинулись к реке. Вошли в воду, подняли Крыва под руки. Тот глухо застонал, когда попытался опереться на пробитую ногу.

Когда его проносили мимо, Крыв вскинул голову и посмотрел на меня через плечо. В его мутном взгляде больше не было ярости. Он окончательно потерял всё: свой вес в ватаге и место у руля.

Волк наконец отлепился от места, а потом просто развернулся и пошёл следом за своими людьми. Вся «белая кость» двинулась за ним, как волчья стая за вожаком. Забава кончилась.

Атаман посмотрел на меня ещё раз, кивнул коротко, как равному, и направился к складам, раздавать приказы.

Я остался один на пустом берегу.

И тут меня накрыло.

Усталость ударила, как обухом по затылку. Ноги превратились в вату, горизонт качнулся и поплыл. Перед глазами заплясали черные мушки. Руки затряслись так, что я едва не выронил свой трофейный клинок. Две ночи без нормального сна. «Змеиные Зубы». Бой с караваном. Обратный путь и эта дуэль, выпившая меня до дна. Тело, работавшее на износ, теперь требовало платы.

Я сделал шаг, пытаясь уйти с мокрого песка, но колени подогнулись. Земля ушла из-под ног. Я бы рухнул лицом в грязь, но чья-то рука перехватила меня под локоть. Удержала.

— Тихо, Кормчий, — знакомый голос прозвучал у самого уха. — Ты ж еле живой. Не падай.

Я с трудом повернул голову. Щукарь. Старик стоял рядом, подставляя костлявое плечо.

— Держись за меня, малёк, — сказал он мягко, совсем не по-бандитски. — Пойдём. Отогреешься, да рану обработаем. Никак она у тебя не заживет.

Я хотел было огрызнуться, что дойду сам, но язык присох к гортани. Голова гудела набатом, мысли путались, поэтому я просто кивнул. Щукарь перехватил меня покрепче, закинул мою руку себе на шею. Я навалился на него — не всем весом, но достаточно, чтобы не клевать носом землю.

Мы двинулись прочь от реки. Щукарь вёл меня медленно, обходя рытвины. Ватаге было уже не до нас — народ, возбужденный дракой и видом добычи, стягивался к бочкам с брагой.

Уже на подходе к избам сзади послышался топот легких ног.

— Ярик!

Нас нагнали. Зоя подбежала первой, лицо бледное, глаза огромные от страха. Она потянулась было поддержать меня с другой стороны, но замерла.

Следом подоспела Дарья с решительным видом, губы поджаты в нитку.

— Давай нам его, Щукарь, — сказала стряпуха безапелляционно. — У нас вода горячая готова и тряпицы чистые есть. Мы его выходим.

Щукарь мотнул головой, не сбавляя шага, но я высвободил локоть из его хватки. Мне нужно стоять самому. Пусть качает, пусть ноги ватные, но перед своими я висеть на старике не буду.

— Не сейчас, бабы, — буркнул Щукарь, видя, что я остановился. — Не до вас ему.

— Так он же еле стоит! — всплеснула руками Зоя, и в голосе её звякнули слёзы. — Кровь вон… Ему лежать надо!

— Цыц! — гаркнул было старик. — Ему тишина нужна…

— Отставить, — оборвал я их обоих. Голос прозвучал сипло, но твердо. Я выпрямился, загоняя боль на задворки разума, и посмотрел на Зою. Она тут же осеклась, встретив мой взгляд.

— Не надо меня хоронить, Зоя, — сказал я спокойно. — Живой я. И не такое бывало.

Я перевел взгляд на Дарью. Она смотрела внимательно. Не истерила, ждала решения.

— Дарья, — сказал я. — Щукарь дело говорит. Нам переговорить надо. С глазу на глаз. Это не ждет.

— А рана? — спросила она строго.

— Рана потерпит, а вот живот — нет, — я усмехнулся. — Сварите чего-нибудь горячего, и если одежда какая сыщется — буду благодарен. Я закончу со стариком и приду к вам. Сам приду.

Дарья кивнула. Она увидела то, что хотела: я в своем уме, на ногах и командую.

— Добро, — сказала она коротко. — Идём, Зойка. Не мешай. Слышала, что Кормчий сказал? Жрать он хочет, а не сопли твои слушать.

Она утянула упирающуюся девушку в сторону поварни. Зоя оглядывалась, но пошла.

Я выдохнул и снова кивнул Щукарю.

— Идём, старик. Теперь веди.

Щукарь хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.

— Ишь ты… Оклемался. Ну, пошли, раз такой резвый.

Старик привел меня к собственной избе. Маленькая, вросшая в землю по самые окна, она выглядела как берлога одинокого зверя. Он толкнул дверь плечом, ввел меня внутрь. Пахнуло сухими травами, дегтем и старым деревом.

Щукарь усадил меня на широкую лавку, а сам захлопотал у очага. Чиркнул огнивом, раздул трут. Огонь неохотно лизнул щепу, а затем весело занялся, выхватывая из темноты пучки трав под потолком и рыболовные сети по углам. Старик достал с полки глиняный кувшин, плеснул воды в деревянную миску. Плюхнул туда же какой-то бурой жижи из пузырька — по избе поплыл резкий запах.

— Рукав закатай, — скомандовал он. — Показывай, что там у тебя. Как бы заразы не занесло.

Я, скрипя зубами, стянул мокрую, липкую ткань с левого предплечья. Зрелище было так себе. Крыв меня не достал, но рана снова закровила. Свежая корка лопнула, края разошлись, сочилась темная кровь. Щукарь осмотрел руку, поцокал языком:

— Жить будешь. Гноя нет, потому что прошлый раз обработали. Просто мясо разошлось от натуги, но если будешь так скакать и дальше — придется шить. Сколько раз уж она у тебя расходилась.

— Понял, — прохрипел я.

— Живучий ты, Малёк.

Он макнул тряпицу в вонючий раствор и без предупреждения прижал к ране. Я зашипел, выгнулся дугой. Жгло так, будто приложили раскаленное железо.

— Терпи, речник, атаманом будешь, — проворчал старик, ловко бинтуя руку сухой холстиной. — Зато гниль не пойдет, а она может, учитывая, сколько раз твоя рана расходилась. И запомни, если не дашь ей зарасти — точно подцепишь что-нибудь и сгоришь тогда в лихорадке.

Закончив с перевязкой, он сел на лавку напротив. Оперся локтями о колени, буравя меня внимательным взглядом. В полумраке избы его лицо казалось узловатым, словно старый корень.

— Ты хорошо дрался, Кормчий, — произнес он медленно. — Хитро.

Я поднял на него глаза. Голова кружилась, но взгляд старика требовал ответа.

— Спасибо, Щукарь. Ты единственный здесь, кто не ждет моей смерти.

— Может, и не жду, — усмехнулся он в усы. — Но и спину подставлять не спешу. Времена нынче такие… гнилые.

Он помолчал, слушая треск поленьев.

— Ты убрал Крыва. Это сильно. Но ты понимаешь, что Волк теперь спать не будет? Ты ему всю игру поломал. Он теперь тебя не за мусор считает, а за угрозу.

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

Щукарь подался вперед, понизив голос:

— А еще я видел, как ты это сделал. Там, в воде. Ты ведь не просто быстрый. Ты уклонялся от ударов еще до того, как он замахивался. Будто река тебе нашептывала.

Я не ответил сразу. Смотрел на пляшущие языки пламени в очаге и думал. Сейчас момент истины. Щукарь — не дурак, он видит больше других, но правду о «другом мире» он не поймет. Посчитает за одержимого или сумасшедшего. Значит, играем старую карту, но играем искренне.

Я повернулся к старику и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Я не знаю, как я это сделал. Я… старик, правда ничего не помню.

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Что значит — не помнишь? Совсем?

— Не помню, откуда я. Не помню, как сюда попал. Кто я был до этого. — Я говорил медленно, позволяя настоящей, смертельной усталости пропитать каждое слово. — В голове — только обрывки. Боль. Холод. Рёв воды и глухой удар…

Я замолчал, давая ему взвесить мои слова.

Щукарь сверлил меня взглядом. Он искал фальшь, но фальши не было — я действительно не помнил прошлого этого тела.

Наконец он медленно кивнул, принимая ответ.

— Не диво, парень, — проворчал он, откидываясь спиной к бревенчатой стене. — Река тебя крепко приложила. Головой о камень — и имя забудешь, и мать родную.

Он помолчал, глядя в огонь, словно решая, стоит ли говорить лишнее.

— Мы нашли тебя на Косе, ниже по течению. Три седьмицы назад. Ты лежал в камышах, полутрупом. Весь синий, избитый, тряпье в лохмотья.

Щукарь криво усмехнулся:

— Волк хотел тебя сразу прирезать, чтобы хлеб зря не переводил. Говорил — не жилец, только возни с тобой.

Я кивнул. Это многое объясняло. И отношение Волка, и мою конуру в самом начале.

— Но Атаман велел оставить, — продолжил Щукарь. — Сказал: «Не трогать. Если сам выкарабкается — значит, удачливый, а удача нам нужна». Тебя кинули в сарай, дали еды, воды, отварами напоили… Ну а дальше ты сам знаешь. Выжил.

— Три седьмицы… — пробормотал я.

Значит, я здесь около двадцати дней или больше. Срок небольшой, но достаточный, чтобы тело зажило, а мозг «обнулился» для новой личности. Легенда идеальная.

— Река память отшибла, — рассудительно произнес старик, — а вот руки помнят. Мастерство, оно в крови, его дубиной не выбьешь.

Он снова подался вперед, и его взгляд стал острым:

— Ты ведешь ушкуй так, будто родился с потесью в руке. Ты воду читаешь, как открытую книгу. Такому за месяц не учатся, малёк. Это годы.

Щукарь понизил голос до шепота:

— Может, ты был купеческим кормчим? Или беглым ушкуйником? А может…

Он не договорил, но я понял. «Может, ты кто похуже».

— Не знаю, — честно ответил я. — Руки делают сами. Я просто… вижу, как надо.

— Значит, Река дала тебе эти руки взамен памяти, — кивнул Щукарь. — Я верю. Вода, она должница честная: если что-то забирает, то что-то и дает.

Я смотрел на огонь, переваривая его слова. Легенда складывалась идеально. Я — человек с реки, «обнуленный», но с навыками мастера. Объяснение простое, понятное местным, и проверить его невозможно.

— Значит, я никому не говорил? — уточнил я. — О том, что не помню ничего?

Щукарь покачал головой:

— Нет. Ты вообще молчал как рыба. Дичился. Смотрел волчонком. Атаман решил, что ты осторожный. Волк решил, что ты лазутчик или беглый каторжник. А я… — он усмехнулся в бороду, — я решил, что ты просто пытаешься понять, куда попал.

Я кивнул. Молчание — золото, особенно когда не знаешь правил игры.

— Почему сейчас заговорил? — Щукарь прищурился. — Мог бы и дальше молчать.

Я встретил его взгляд:

— Потому что слепой долго не живет. Я не помню, кто я был, но знаю, кто я есть сейчас. Мне нужно знать расклады, чтобы не получить нож в спину.

Щукарь медленно кивнул:

— Умно. Ты прав. Слепому здесь не место. Особенно такому, как ты.

Он встал, кряхтя, подошел к очагу, подбросил полено. Пламя весело лизнуло сухую древесину, выхватив из полумрака сети по углам. Старик вернулся на лавку, устроился поудобнее.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. Что знаю — не утаю.

Я сделал глубокий вдох. Горячка боя ушла, уступив место ясности.

— Расскажи мне, старик, — начал я тихо. — Где мы? Кто эти люди? Кто такой Атаман на самом деле? И почему Волк так меня ненавидит? А ещё зачем вы меня с собой взяли тогда, когда вас на завал понесло?

Щукарь хмыкнул, откинулся на стену:

— Вопросов много. Ну, давай по порядку. Мы в «Гнезде». Это наша нора. Здесь мы живем, зимуем, чиним ушкуй, храним добро. Отсюда ходим в рейды по большой воде. Мы — «вольные люди». Ушкуйники. Живём тем, что Река даёт. Щиплем караваны, берем купцов. Такой наш промысел.

Я кивнул. Это я и так понял, но услышать подтверждение было важно.

— Атаман, — продолжил Щукарь, — наш вожак. Бурилом. Его слово — закон. Он мужик умный, тертый. Не лезет в пекло зря, как некоторые горячие головы, но и своего не упустит. Он уважает только одно — результат.

Старик ткнул в меня пальцем:

— Потому он тебя и не осаживает, хотя ведешь ты себя дерзко. Ты даешь результат. Атаман это видит.

Щукарь посмотрел на меня прямо, без тени улыбки:

— Ты провёл нас через Змеиные Зубы без единой царапины на борту. То что Крыв сделал не в счёт. Ты учуял караван ночью. Удержал ушкуй в свалке, пока они работали железом. И ты уделал Крыва — матерого головореза — один на один.

Старик снова ткнул в мою сторону узловатым пальцем:

— Атаман это видит и ценит. Уж поверь мне, Бурилом чует выгоду, как старая щука — подранка.

— А когда я подыхал в той халупе… — я глянул старику в глаза, не отводя взгляда. — Считался приблудой и питался объедками, потому что не давал результат?

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Мы не в боярском тереме, парень, и не в монастыре. Здесь хлеб не родится, он кровью достается. У нас тут беглые холопы, каторжники, лихой люд, которому терять нечего.

Он говорил жестко, рубя правду:

— Лишний рот — это обуза. Пока ты валялся пластом, ты был никем. Мясом. Выжил, встал, показал зубы — стал человеком. Такой закон. Обижаться на это — все равно что на зиму обижаться.

Я слушал внимательно, запоминая. Жестоко, но справедливо. Это мир хищников.

— Понятно. А Волк? — спросил я, меняя тему. — Почему он меня ненавидит? Дело ведь не только в том, что я выжил?

Щукарь криво усмехнулся, вертя в руках деревянную ложку:

— Волк — это, брат, совсем другое тесто. Они «белая кость». Я точно не знаю, откуда он, их Бурилом привел, но глаз у меня наметанный. Уверен я, что Волк и его свора — из боярских сынков или дружинники бывшие. Младшие, безземельные, или те, кто в опалу попал. Гордые, злые, обученные с оружием плясать с детства. Они себя считают породой, а нас — грязью под сапогами.

Он помолчал, глядя в темноту угла, потом добавил:

— Волк метит на место Атамана. Это знают все, и Бурилом знает. Волк ждёт, когда Атаман постареет, ослабнет или ошибётся в крупном деле. Тогда он кинет вызов и заберет власть.

Я нахмурился, сопоставляя расклады:

— И я ему мешаю? Но чем я ему помешал, когда он меня к носу привязывал? Зачем вы меня взяли с собой в тот раз?

— А ты не помнишь? — Щукарь прищурился. — Упросил ты тогда Бурилома тебя с собой взять. Ходил за ним хвостом. Уж не знаю, что на тебя нашло, но ты тогда впервые заговорил и не отвязался от него пока он тебя не взял.

Щукарь нахмурился:

— Половодье пошло. Вода дикая. Мы тогда купца не взяли, а ты ещё и под руку говорить начал, что нельзя через тот рукав возвращаться. До печёнок всех измотал, а мужики и так злые, вот Волк тебя и привязал к носу. Духам в жертву, если возьмут убогого. Атаман противился, я и наши некоторые, но Бурилом купца упустил. Зима голодная была. Ватага по швам трещала. В итоге, прав ты оказался. Это я уж потом понял, когда понесло нас. Не зря ты тогда с нами просился, словно Макошь тебя вела.

Щукарь вздохнул, взглянул на меня и опустил глаза в пол:

— Спас ты нас тогда и стал для него ведьмаком. А потом, после завала, тебя будто подменили разом.

Дед покачал головой.

— Теперь ты для него — кость в горле, — объяснил Щукарь. — Ты — «чёрная кость». Грязь. Не воин, а оказался полезнее его. Ты лучший Кормчий, который у нас был. Ты получил долю старшего бойца — как он, благородный. Атаман тебя возвысил при всех.

Щукарь подался вперед, его лицо стало серьезным:

— Для Волка ты — угроза самому порядку. Если какой-то «малёк» без роду-племени может стать таким же ценным, как «белая кость», то зачем тогда вообще нужны эти гордецы? Ты дерзок, парень. Ты показываешь нашим мужикам, что можно брать свое, если ты полезен, а не только если ты родовит. Это для Волка страшнее ножа. Ты шатаешь его власть, даже не зная об этом.

Я медленно кивнул. Узор сложился. Волк боялся не меня лично. Он боялся того, чем я стал для ватаги.

— Он попытается убить меня? — спросил я прямо.

Щукарь на миг задумался, пожевал губами:

— Не сразу. В открытую он теперь не полезет. Атаман тебя под крыло взял — пока ты добычу приносишь, волос с тебя не упадет, но если ты ошибёшься… если заведешь ушкуй на мель или подведешь в рейде… тогда да. Тогда Волк тебя сожрет.

Он вздохнул:

— Крыв был так… проверка на зуб. Волк думал: пускай дурак с ножом проблему решит. Не вышло. Теперь он будет действовать тоньше. Ждать будет.

Я принял это. Враг обозначен. Опасный, хитрый, терпеливый.

— Спасибо, старик, — тихо сказал я. — Ты мне глаза открыл.

Щукарь махнул рукой, поднимаясь с лавки:

— Я старый уже, мне терять нечего, а ты… мне нравится, как ты ведешь корабль, малёк. Красиво идешь. Хочу, чтобы ты выжил.

Щукарь, кряхтя, подошёл к очагу и снял с крюка закопченный котелок. Плеснул в две деревянные кружки кипящий отвар. По избе поплыл густой запах зверобоя и мяты.

— На, пей. — Он сунул мне кружку. — Травы кровь разгоняют, хмарь из головы гонят.

Я обхватил горячее дерево ладонями, сделал осторожный глоток. Обжигающая горечь прокатилась по горлу, теплом отдаваясь в желудке. Дрожь в теле начала утихать.