Речной Князь

Глава 28

Мертвым — покой, а живым — война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Второй день начался затемно. Я пришёл в кузницу на рассвете, но Микула уже был там. Он раздувал горн, и лицо его в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

— Не спится? — буркнул он вместо приветствия, ухватывая клещами стальную полосу.

— А самому? — вернул я скупое приветствие и мы ухмыльнулись друг другу.

Работа закипела. Сначала Микула нагрел заготовку до вишневого свечения и начал гнуть. Медленно, осторожно, простукивая молотком, чтобы металл не пошел трещинами. Сталь поддавалась неохотно, но вскоре на наковальне лежала изогнутая, дуга.

— Теперь закалка, — сказал Микула, вытирая пот. — Как обычно? В воду?

— В воду, — подтвердил я. — Чтобы стала твёрдой.

Кузнец снова нагрел дугу — на этот раз до алого звона — и с шипением опустил её в бадью с ледяной водой. Клубы пара ударили в потолок. Когда он вынул деталь, она была серой, покрытой окалиной, и твердой.

— Готово, — он положил остывшую дугу на верстак. Она звякнула высоко и тонко.

— Хрупкая, аж звенит. Если сейчас натянуть — разлетится вдребезги. Твой черед, Кормчий. Объясняй свою магию.

Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок предвкушения пробегает по спине.

— Сначала нужно её очистить, — сказал я. — До блеска. Чтобы цвета видеть.

Микула кивнул и принялся драить металл. Скрежет стоял такой, что зубы ныли, но вскоре окалина сошла, и сталь засияла.

— Дальше? — спросил он, сдувая пыль.

— Теперь — отпуск. Самое сложное.

Я указал на горн:

— Положи дугу на угли. Только не в самое пекло, а с краю. Греть нужно медленно и равномерно.

— Гришка! — гаркнул Микула подмастерью. — Масло давай! Живо!

Мальчишка притащил корытце с маслом.

— Смотрим в оба, — сказал я, глядя Микуле в глаза. — Сталь начнёт менять цвет. Сначала пойдет солома. Потом коричневый. Потом пурпур. А за ним — синий. Васильковый.

Я сглотнул вязкую слюну:

— Как только увидишь чистый синий цвет — сразу, слышишь, сразу в масло! Если прозеваем и он уйдет в серый — сталь станет мягкой. Испортим всё.

Микула кивнул, сосредоточенный как никогда:

— Синий. В масло. Понял.

Он положил дугу на край углей. Мы склонились над ней, боясь моргнуть. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоился, что жара мало, но вдруг по блестящей поверхности поползли цвета побежалости.

Сначала лёгкая желтизна — солома. Она потемнела, наливаясь бурым золотом.

— Вижу, — прохрипел Микула. — Идёт.

— Жди, — шепнул я. — Рано.

Коричневый сменился красивым фиолетовым отливом. Он бежал по стали волной. Сердце колотилось где-то в горле. Фиолетовый начал светлеть, превращаясь в глубокую синеву.

— Сейчас! — крикнул я. — Хватай!

Микула дёрнулся, щелкнул клещами, потянулся к дуге…

И замешкался. Всего на пару мгновений. То ли клещи соскользнули, то ли рука дрогнула с непривычки.

Я с ужасом увидел, как яркая синева на глазах тускнеет, выцветает, превращаясь в мутный, серо-голубой налет.

— Тяни! — заорал я.

— Ах тыж, паскуда! — выругался Микула.

Он наконец ухватил дугу и рывком швырнул её в корыто. Масло зашипело, белый дым ударил в нос, заволакивая кузницу гарью.

Микула держал деталь в масле, тяжело дыша. Руки его подрагивали. Через минуту он вытащил черную, дымящуюся дугу и бросил на верстак.

Мы смотрели на неё молча. Волк, стоявший в тени у стены, шагнул ближе, принюхиваясь к запаху нашей неудачи. Я взял тряпку, стер масло.

— Кажется, обгадились мы с тобой, мастер, — буркнул я глухо.

Микула с досадой махнул рукой, швырнув клещи в угол:

— Прозевал… Соскочило, чтоб его…

Я провел пальцем по теплому металлу. Перегрели. Значит, «отпуск» зашел слишком далеко. Сталь могла стать слишком мягкой. Она может просто согнуться и остаться кривой, как проволока.

— Ладно, — сказал я с силой потер лицо от досады. — Давай попробуем, что получилось. Может, сердцевина еще держит.

Мы уперли дугу одним концом в верстак, взялись за другой и нажали. Сталь подалась мягко, согнулась дугой… и осталась в таком положении. Даже не попыталась спружинить обратно. Стала просто кривой железкой.

— Дерьмо… — выдохнул я и выругался.

Передержали. «Отпуск» зашел слишком далеко и убил закалку.

Микула смотрел на свою работу с виноватой растерянностью, вытирая сажу со лба. И тут от стены раздался сухой смех. Волк скалился в полумраке:

— Один день сгорел, Кормчий. У тебя остался один.

Он кивнул на изогнутую железку:

— Этим только жаб в болоте пугать. Муху не убьет.

— Ты еще под руку будешь мне зубы скалить⁈ — рыкнул на него Микула. — Еще раз в моей кузне рот откроешь без разрешения, я тебя молотом поучу. Понял?

— Ты берега потерял, коваль? — ощерился Волк.

— Много слов, — холодно бросил ему я. — Стоишь, смотришь? Вот и стой. А мастеру под руку только базарные торговки кудахчут да вороны каркают. Ты же вроде Волк, а не ворона. Вот и не каркай.

Волк фыркнул и утух.

Я снова посмотрел на испорченную дугу, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Ты сказал «синий», — пробормотал Микула мрачно. — Я ждал синий… Но он ушел в серый мигом. Не поймал я.

Я отбросил брак в угол, к металлолому.

— Не твоя вина, — сказал я примирительно. — Я не предупредил, как быстро меняется цвет.

Я глубоко вдохнул спертый воздух кузницы и повернулся к мастеру:

— Микула. Нечего нытьё разводить. Мужики мы или где? Бери второй слиток.

Микула молчал несколько секунд, глядя на меня. Потом сплюнул под ноги и кивнул:

— Ладно. Бешеному псу семь верст не крюк. Раздувай, Гришка! Волк, помоги пацану! Не стой как оглобля!

Работа закипела снова. Я посильно помогал мастеру, не сводя глаз с огня, пока Микула превращал мой последний кусок богатства в полосу. Волк тоже остался. Он стоял в углу, но иногда помогал мальчишке и мне с мехами.

Удары молота звенели в ночной тишине, разлетаясь далеко над Гнездом. Искры оранжевыми брызгами взлетали под потолок. Микула устал, его движения стали тяжелыми, но бил он точно. Мастерство не пропьешь и не выспишь.

Я сидел и думал, глядя на раскаленный металл.

Мы прозевали синий. Он слишком быстро перешел в серый. Значит, ждать чистого василька опасно — можно снова получить «пластилин». Нужно ловить на пурпуре, когда он только начинает синеть.

Да, это риск. Сталь будет жестче, может лопнуть, но лучше пусть она будет злой и опасной, чем ватной. Если лопнет — значит, не судьба.

Я решил: буду тащить на темно-фиолетовом.

К первым сумеркам Микула бросил молот. Пот катился с него градом, рубаха хоть выжимай. На наковальне лежала темная, остывшая после ковки полоса.

— Готово, — прохрипел он, опираясь на верстак. — Теперь гнуть и калить. Но давай завтра утром, Кормчий… Я молота уже не чувствую.

— Не завтра, — сказал я, поднимаясь. Усталости не было, только адреналин. — Сейчас. Если что-то пойдет не так, у нас завтра еще один день будет.

Микула посмотрел на меня мутным взглядом:

— Ты смерти моей хочешь?

— Я своей не хочу, — ответил я, подходя к горну. — И твоей репутации тоже. Времени нет. Калим сейчас. Пока темно — цвета лучше видно.

Микула согнул, а потом закалил пластину. Остался самый важный этап — отпуск.

Я взял клещи сам:

— Я буду держать. Ты только командуй.

Клещи были тяжелыми, рукояти — теплыми от ладоней кузнеца.

— Хорошо, — кивнул кузнец.

Я положил дугу на край горна, где угли подернулись пеплом и давали ровный, мягкий жар. Наклонился над металлом, чувствуя, как пот щиплет глаза. Волк в углу подался вперед. В кузнице стало так тихо, что я слышал, как трещит уголь и как стучит кровь у меня в висках.

Сейчас или никогда.

Зеркальная поверхность, вылизанная песком, меняла цвет. Сначала появился легкий налет, словно дыхание на стекле.

— Солома, — шепнул я одними губами.

Золотистый оттенок темнел, наливался цветом. Микула стоял плечом к плечу со мной, не дыша.

— Буреет, — просипел он. — Коричневый пошел.

Я впился взглядом в металл. Сердце колотилось в ребра, как молот о наковальню. Коричневый темнел. Становился насыщенным, бронзовым, а по краям уже змеились красноватые отблески.

— Идёт, — выдохнул я, перехватывая клещи поудобнее. Бронза уступала место царственному пурпуру. Фиолетовый цвет бежал по полосе, смешиваясь с рождающейся синевой.

Это была та самая грань. Секундой раньше — стекло. Секундой позже — пластилин.

— СЕЙЧАС! — заорал я так, что сорвал голос.

Рывок. Дуга взлетела с углей и с шипением вонзилась в черное масло. Вонючий дым рванул к потолку, заволакивая всё вокруг. Масло в чане бурлило. Я держал металл в глубине, чувствуя, как вибрация кипения передается через клещи в руки.

— Держи, держи… — шептал Микула.

Когда масло успокоилось, я вытащил дугу. Она была черной, еще горячей, но уже не обжигающей. Бросил на верстак. Звук был не глухим, как раньше, а звонким. Мы стояли и смотрели на неё, как на новорожденного.

Волк тоже подошел, возвышаясь темной тенью за спиной кузнеца. Я взял тряпку, стер нагар. Под чернотой проступал металл.

— Ну давай, мастер, — я протянул один конец дуги Микуле. — Пробуем, — и по привычке ляпнул. — С Богом.

— С каким? — криво усмехнулся он, опасливо берясь за металл. — Сварог спит поди…

— Не важно, — отмахнулся я. — Какой услышит, с тем и будем. Навались.

Мы уперли центр дуги в край верстака. Микула взялся за одно ухо, я за другое.

— Тяни, — скомандовал я.

Мы нажали. Сталь сопротивлялась. Она была жесткой. Мы навалились весом, сгибая её в дугу.

— Держит… — прохрипел Микула, и в его голосе прозвучал страх пополам с восторгом. — Держит, зараза!

— Отпускай! — крикнул я.

Мы одновременно разжали руки.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась с поющим звуком, и завибрировала на столешнице, став идеально ровной.

Наконец-то.

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. Посмотрел на Микулу. Кузнец расплылся в широкой улыбке, глядя на кусок железа, как на золотой слиток.

— Получилось… — пробасил он. — Ай да Кормчий… Ай да сукин сын! Получилось!

Я обернулся к Волку. Он стоял в шаге от нас и смотрел на дугу с удивлением. Я оскалился, глядя ему в глаза: Знай наших, волчара.

— Это только железка, — бросил он сухо, встретив мой взгляд. — Завтра посмотрим, как она стреляет.

Я посмотрел на Микулу.

Кузнец всё ещё глядел на остывающую дугу с суеверным изумлением, проводя пальцем по металлу.

— Она… — прошептал он. — Гнётся и возвращается, как живая.

Он поднял на меня глаза, блестящие от усталости и восторга:

— Откуда ты это знаешь, Малёк? Кто тебя учил?

Я не ответил. Сил на объяснения уже не было. Я просто взял дугу, завернул её в ветошь и положил на верстак.

— Пошли спать, мастер. Утром вернемся и доделаем.

— Идем, — Микула хлопнул меня по плечу, едва не сбив с ног. — Ну, Малёк… Добился-таки своего. Откуда ж ты свалился на наши головы…

Я глянул в сторону двери, где исчез задумчивый Волк, и поплелся в барак. Ноги гудели, но в голове было ясно. Самое страшное позади.

Утром третьего дня мы снова собрались в кузнице. Солнце только вставало, а работа уже кипела.

— Теперь сборка, — сказал я, оглядывая верстак. — Где Дубина?

— Идёт уже, — кивнул Микула в окно. — Слышу, топает.

Дверь распахнулась и вошёл плотник — свежий, выспавшийся. Зараза такая. В руках он нёс готовое ложе.

— Доброе утро, — начал он бодро, но осекся, увидев наши невыспавшиеся лица. — Вы что… всю ночь тут торчали?

— Кому доброе, а кому не очень. Спали немножко, — ответил я, протирая глаза.

— Такой ты радостный, аж по роже тебе вмазать охота, — буркнул Микула. — Дуга готова, Дубина. Пора собирать зверя.

Плотник посмотрел на стальную дугу, лежащую на верстаке, потом на меня. Уважительно кивнул:

— Понял. Начинаем.

Следующие пол дня слились в одну сплошную лихорадку. Дубина вставил стальную дугу в паз на носу ложа. Микула принес стальные скобы, и мы намертво притянули металл к дереву, прокладывая стыки кожей, чтобы шата не было.

Затем — замок. Микула достал выточенный «орех» и длинный спусковой рычаг, который он сделал еще в первый день. Вставили штифты. Затем закрепили стремя.

— Ну-ка… — прохрипел кузнец, нажимая на спуск.

Щелк.

Орех провернулся мягко, без заеданий.

— Добро, — кивнул я. — Теперь тетива.

Мы с Микулой переглянулись. Кузнец почесал в затылке грязным пальцем. В кузнице повисла неловкая пауза. Мы так увлеклись ковкой, цветами побежалости и подгонкой железного замка, что напрочь забыли про самое главное. Из чего ее делать? Обычная веревка тут не пойдет — стальная дуга порвет ее в клочья при первом же спуске.

Плотник окинул нас с Микулой насмешливым взглядом, безошибочно прочитав растерянность на наших лицах.

— Ковали, мать вашу. Железа наворотили страшного, а стрелять чем собрались? Пальцем болт толкать?

Он сходил на улицу и вернулся, а потом бросил рядом с самострелом туго сплетенную тетиву из льняных нитей, плотно обмотанную по центру суровой ниткой и пропитанную воском.

— Полдня плел и варил, — буркнул Дубина, поймав мой взгляд. — Знал же, что вы, железные лбы, за своим горном про нее забудете.

— Спас, Дубина, — честно сказал я, забирая тетиву. Она оказалась плотная, жесткая, почти как деревянная. — То, что надо.

К полудню на верстаке лежал грубый самострел.

Я провел ладонью по прикладу.

— Спасибо, мужики, — сказал я искренне. — Вы сделали отличную работу.

Микула устало отмахнулся:

— Ты придумал. Мы только молотками махали.

— Посмотрим, как оно стреляет, — буркнул Дубина, но в глазах его горел азарт.

— Сейчас и узнаем, — ответил я.

Я должен был проверить его сам. До того, как показывать Атаману. Если сталь лопнет — пусть лучше в моих руках, здесь, а не на глазах у всей ватаги.

Я взял широкий кожаный пояс с железным двойным крюком. Туго затянул на поясе. Взял самострел. Вставил ногу в стремя. Наклонился, накинул крюк на толстую тетиву и потянул вверх, работая спиной и ногами.

Сначала показалось — дохлый номер. Сталь стояла насмерть, словно я пытался сдвинуть с места скалу. Мышцы на бедрах тут же задрожали от напряжения, в пояснице угрожающе стрельнуло. У стены презрительно хмыкнул Волк. Он ждал, что я сейчас просто пупок развяжу или кишки выплюну. Массы во мне не было, один костяк да жилы.

Я стиснул зубы так, что они скрипнули, выдохнул весь воздух из легких и рванул вверх всем своим скудным весом, откидываясь назад. Сухожилия натянулись до звона, перед глазами поплыли темные круги. Казалось, позвоночник сейчас просто хрустнет пополам.

Тетива пошла с жутким натужным скрипом гнущегося железа и треском дерева. Стальная дуга нехотя поддавалась, накапливая внутри себя чудовищную энергию. Я тянул, пока в глазах не потемнело окончательно.

Клац!

Короткий конец спускового рычага мертво заскочил в паз «ореха». Тетива зафиксировалась.

— Во дура-то! — уважительно протянул Микула. — Ну если уж худой Ярик смог, то мужики справятся.

Я взял короткий болт, который выстругал Дубина для пробы. Вложил в желоб.

Поднял оружие, упер приклад в плечо. Прицелился в дальнюю стену кузницы, в толстое бревно.

В кузнице повисла тишина — все замерли.

Я нажал на рычаг.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась, швырнув болт. Свист — и глухой, смачный удар. Болт вошел в бревно почти на пол ладони.

Микула подошёл к стене, ухватился за торчащий хвостик. Дёрнул. Ещё раз. Уперся сапогом в стену и потянул на себя всем весом. Болт даже не шелохнулся, засел намертво. Кузнец с досады рванул его вбок — толстое древко громко хрустнуло и сломалось, оставив в бревне занозистый огрызок.

— Леший побери… — выдохнул кузнец. — Эта дура пробьет щит. К гадалке не ходи.

— Или кольчугу, — добавил Дубина, глядя на дыру в стене. — Если болт будет с граненым жалом.

— У меня есть таких пяток, — Микула завозился, отыскивая бронебойные наконечники в своих запасах.

Я выдохнул и обернулся глянуть на Волка. Он стоял у двери и лицо его было непроницаемым, но глаза…

Насмешки в них уже не было видно. Опытный убийца только что увидел смерть и сильно заинтересовался.

— Пора, — сказал я. — Атаман ждет.

— Я с тобой, — Микула вытер грязные руки о фартук. — Хочу видеть их рожи.

— И я, — поддакнул Дубина.

Мы вышли из кузницы процессией. Я с оружием, мастера по бокам, Волк — мрачной тенью за спиной.

Ватага знала об уговоре, и весть о том, что Кормчий вышел из кузницы, разлетелась мгновенно. Люди стекались к пятаку, провожая нас взглядами. Я шёл к избе Атамана, глядя только вперёд. Тяжесть самострела в руке придавала уверенности.

Когда пришли Бурилом уже ждал на крыльце. Рядом — Щукарь и десяток старших бойцов.

Я остановился в пяти шагах.

— Срок вышел, Атаман, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Оружие готово.

Атаман окинул взглядом самострел в моих руках, потом посмотрел мне в глаза:

— Слова, Кормчий. Покажи дело.

Я кивнул:

— Щит ставьте какой не жалко.

Атаман махнул рукой. Двое дружинников вынесли старый, посеченный в боях, но крепкий щит. Его установили, подперев кольями.

Толпа сомкнулась кольцом, затаив дыхание. Стало тихо, только речной ветер шумел в соснах да брехала собака.

Я вставил сапог в стремя. Наклонился. Зацепил стальной крюк за тетиву и выпрямился одним слитным рывком, вкладывая в движение всю силу ног и спины. Лицо обдало жаром, мышцы взвыли от натуги. Ещё раз это упражнение точно не потяну…

Клац!

Тетива запрыгнула в замок. По толпе прошел шепоток — ворот крутить не нужно, но силища для такого натяга требовалась дурная.

Дубина протянул мне болт с граненым наконечником, похожим на долото.

Я вложил смерть в деревянный желоб. Вскинул приклад к плечу. Совместил наконечник болта с центром щита, беря чуть выше с поправкой на дистанцию.

Волк стоял рядом с Атаманом, не отрывая взгляда от моих рук. Атаман подался вперед.

Я задержал дыхание и плавно, с силой прижал длинный рычаг к ложу.

КЛАЦ!

Резкий, сухой лязг.

ВЖ-Ж-ЖУХ!

Короткий болт смазался в воздухе, исчезнув из виду.

ТРАК!

Звук удара был таким, словно кто-то с размаху вогнал топор в сухое полено. Щит на кольях дернулся, подпрыгнул, и с грохотом завалился набок.