Речной Князь

Глава 27

Но если ты выжил и стал сильней — Значит, ты стоишь своих царей.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Я шагал к кузнице, на ходу обдумывая задумку собрать самострел за три дня. Срок казался безумным, но отступать некуда.

С ложем Дубина справится: он весла тесал, дерево знает и чувствует, поэтому вырезать основу с желобом и прикладом для него не хитрость. Спусковой механизм сделать сложнее. Микуле предстоит выковать зацеп и рычаг, которые нужно подогнать точно и без шата, чтобы тетива срывалась от одного нажатия. Он мастер, руки золотые — должен сладить.

Главной бедой оставалась стальная дуга, способная выплюнуть болт с такой силой, чтобы он прошил кольчугу. Я замедлил шаг, глядя на раскисшую дорогу.

Уже догадывался, что ответит Микула: сталь лопнет, потому что каленое в воде железо становится стеклянным, и дугу нужно клеить по старинке из дерева и жил. И он будет прав, но только в границах своего ремесла. Его сталь получается хрупкой, потому что он знает лишь половину дела — закалку. Он греет металл до вишневого цвета и сует в воду, отчего сталь становится твердой, но ломкой. Так куют лемеха для плугов, а нам нужна пружина, живая сталь.

Как заставить ее играть, но не ломаться?

Я прикрыл глаза, пытаясь выудить из памяти всё, что знал о металле, и сквозь шум ветра вдруг всплыло воспоминание.

Машинное отделение моего старого буксира «Иваныч» и аварийный ремонт посреди шторма. Запах горячего масла, раскаленного металла, едкого пота, душная жара и ритмичный гул работающих дизелей, от которого дрожит палуба. Я стою у верстака, вертя в руках лопнувшую пружину клапана, а рядом седой стармех с руками по локоть в мазуте. В его зубах, как и всегда, незажжёная сигарета. Механик берет новую пружину и поворачивает её под тусклой лампой.

— Видишь, капитан? — говорит он хрипло, постукивая черным ногтем по витку. — Секрет не в закалке, а в том, что делают после, чтобы пружина пружиной стала.

Он бросает пружину на промасленную ветошь и смотрит на меня серьезно:

— Нужен «отпуск». Уже каленую деталь чистишь до блеска. Потом медленно греешь снова и смотришь на цвет.

Он загибает пальцы:

— Сначала пойдет соломенный. Потом коричневый. Потом пурпур. Потом синь. А за ней — серо-голубой. Каждый цвет — это свой жар и свой характер стали.

Механик смотрит мне прямо в глаза, и я слышу его голос так ясно, будто он стоит здесь, на грязной дороге:

— Для ножа нужен соломенный. Для топора — пурпур, а для пружины, кэп, нужен синий. Чистый, как василек. Главное — не прозевать. Увидел синеву — сразу в масло. Передержишь до серого — сталь станет пластилином. Не додержишь, оставишь на пурпуре — может лопнуть.

Он чиркает спичкой, закуривая:

— Это искусство, кэп. Чувствовать надо.

Я открыл глаза и улыбнулся.

Вот и ответ: начала сталь нужно закалить до звона, а затем отпустить. Спасибо тебе, Петрович. Кто бы мог подумать, что твоя наука спасет мне шкуру в этом странном мире.

Я усмехнулся своим мыслям и прибавил шагу. Кузница была уже рядом — приземистая изба с высокой трубой, из которой в серое небо валил густой дым. Микула вставал с петухами.

Теорию я знал благодаря Петровичу, но знать — это одно, а сделать своими руками — другое. Я не кузнец, никогда не держал клещами раскалённую сталь и не ловил глазом цвета побежалости, поэтому вся надежда оставалась на руки Микулы, если я сумею растолковать ему суть.

За спиной послышались уверенные шаги, и я обернулся. Волк подкрался бесшумно и теперь шёл в десяти шагах позади с мрачным лицом и спрятанными в рукава руками. Он не пытался скрыться, но и догонять не спешил, просто шагая следом.

Отвернувшись, я толкнул дверь кузницы, где меня сразу обдало жаром и запахом угольной гари. Горн пылал ярко, разгоняя полумрак, а угли в нём дышали.

Микула стоял у наковальни, выправляя какую-то железную полосу под гулкий звон молота. Услышав скрип двери, он опустил инструмент, обернулся и, увидев меня, вытер пот со лба:

— А-а, Кормчий… — протянул он. — С чем пожаловал на этот раз, баламут?

Его голос звучал мирно, но с явной настороженностью: кузнец нутром чуял, что я пришел не просто так, а с очередной безумной затеей, и чутье его не подвело.

Я прошел внутрь, а скользнувший следом Волк встал у стены, превратившись в молчаливого наблюдателя. Микула перевёл взгляд на Волка, нахмурился, потом снова посмотрел на меня. Отложив молот, он оперся о наковальню:

— Ну, выкладывай.

Я подошёл к стене, где у кузнеца хранился мел и уголь. Выбрал кусок и начал уверенно набрасывать линии прямо на закопченных бревнах: ложе, приклад и дугу.

— Оружие делать будем, мастер, — сказал я коротко. — Самострел. Только не простой.

Микула подошёл ближе, щурясь на рисунок, и тут же хмыкнул, узнав знакомые очертания:

— Самострел? Видал я такие у княжеских дружинников. Громоздкие дуры. Для осады хороши, со стены пулять, а нам на кой?

Он сплюнул в угол, не отводя взгляда от стены:

— На воде от них толку мало. Пока ворот накрутишь — три стрелы в пузо поймаешь. Да и клееные они, из рога да жил. От речной сырости за неделю раскиснут и в труху превратятся.

— Верно, — кивнул я. — Старые самострелы медленные и боятся воды, но этот будет другим.

Я прижал уголь к бревну и дорисовал на носу ложа железную петлю.

— Видишь это? Это стремя. Скоба под ногу. А вот здесь, внутри, будет замок.

Я начал прорисовывать механизм в разрезе, деталь за деталью:

— Замок будет состоять из двух частей. Главная — это «орех», железный бочонок. Сверху у него два рога, чтобы цеплять тетиву, а снизу — глубокий вырез. Орех сажается на стальную ось внутри ложа. Вторая часть — длинный спусковой рычаг. Его короткий конец снизу упирается в вырез ореха и намертво его стопорит. Пока рычаг прижат пружиной, орех не провернется, и тетива надежно заперта. Нажмешь на хвост рычага — упор выйдет из паза, орех прокрутится на оси, и тетива сорвется.

Микула молча разглядывал чертеж, а я продолжал, постукивая углем по скобе на носу:

— Вставляешь сапог в стремя, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину.

Я показал движение телом, имитируя рывок:

— Не руками тянешь и не ворот крутишь, а становой жилой рвешь. Это в три раза быстрее.

— Ишь ты… — пробормотал Микула, уже по-другому разглядывая скобу. — Хитро придумано. Спиной-то оно сподручнее…

— Сказки, — подал голос Волк от стены. — Быстро он захотел. А сила удара? Чтобы такую дуру взвести быстро, одним движением спины, дуга должна быть слабой. Слабая дуга кольчугу не возьмет. Курам на смех.

Микула пропустил его ворчание мимо ушей, глядя в корень.

— Тут Волк прав, — пробасил кузнец, ткнув черным пальцем в нарисованную дугу. — Чтобы пробить железо, сила нужна страшная. Дерево такую силу не даст, если оно короткое — треснет. А рог клеить, как я и сказал, дело долгое и ненадежное.

Он посмотрел на меня с подозрением, ожидая ответа:

— Из чего дугу делать удумал?

— Из железа, — ответил я твердо.

В кузнице повисла тишина, нарушаемая только гудением огня в горне, пока Микула смотрел на меня как на умалишенного.

— Из железа? — переспросил он. — Такой длины?

Кузнец покачал головой:

— Она лопнет, Кормчий. Железо под таким натягом не живет. Хрупкое оно. Если закалить, чтоб жесткая была, то она как лёд станет. Натянешь — брызнет осколками, глаза повыбивает.

— Лопнет, — согласился Волк с мстительным довольством. — И башку стрелку снесет. Я же говорил — бред.

Я выдержал взгляд кузнеца.

— Лопнет, если делать как обычно, — сказал я спокойно. — Если нагреть и просто в воду сунуть, но мы пойдем другим путем.

Микула нахмурил брови, но в его глазах читалась не насмешка, а профессиональный интерес, поскольку он прекрасно понимал, что подобная технология изменит всё.

— Каким еще другим? — буркнул он.

— Мы сделаем в два шага, Микула. Сначала закалим, а потом отпустим.

Я подошёл к самой наковальне, глядя в настороженные глаза мастера.

— Первый шаг ты знаешь лучше меня: куешь полосу и калишь её в воде до звона, отчего сталь становится твёрдой, но хрупкой, как лед.

Микула кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:

— Так и делается. Иначе это не сталь, а глина.

— Верно, — согласился я. — Но это только полдела. Нужен второй шаг. «Отпуск».

Микула моргнул, его густые брови сдвинулись:

— Чего?

— Отпуск, — повторил я весомо. — После закалки нужно вычистить деталь, а затем положить её на угли и медленно греть снова, наблюдая за цветами.

Я поднял руку, загибая пальцы:

— Сначала сталь пожелтеет, как солома. Потом станет бурой. Потом пойдет пурпур, за ним — синева. Тебе нужно поймать момент, когда она станет синей. Цвета Василька.

Я посмотрел ему в глаза:

— Каждый цвет — это свой жар. Как только увидишь васильковый — сразу макай. Только не в воду, а в масло.

Микула смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на птичьем языке.

— В масло? — медленно переспросил он, переваривая услышанное. — После того, как уже закалил в воде, греть снова?

— Да.

— Зачем⁈ — в его голосе прорезалось раздражение. — Если нагреть закаленное, оно мягким станет, как сыромятина! Всю закалку испортишь!

— Не испорчу, если не перегреть, — возразил я, — потому что это сделает сталь упругой. Закалка дает твердость, но рождает хрупкость, а отпуск снимает эту хрупкость, оставляя силу. Дуга не лопнет, она согнется и ударит в ответ.

Кузнец молчал долгую минуту, переводя взгляд с меня на угольный рисунок на стене. Я видел, как в нём закипает бешенство мастера, которого учит недоучка, и наконец он взорвался.

— Ты сдурел⁈ — рявкнул он. — Ты в своем уме, парень⁈

Он шагнул ко мне, нависая горой, лицо побагровело от гнева:

— Я тридцать лет у горна стою! Я железо чую, как ты бабу не чуешь! И ты, молокосос, будешь учить меня ремеслу⁈

Микула ткнул в меня толстым, мозолистым пальцем, едва не сбив с ног:

— «Греть снова»! «В масло»! Ты хоть понимаешь, что несешь? Ты предлагаешь мне перевести доброе железо в говно! Железо либо каленое, либо нет! Третьего не дано!

Он махнул рукой в сторону двери:

— Пшел вон отсюда! Не буду я эту дурь делать! Ищи дурака в другом месте!

В кузнице повисла звенящая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое сопение кузнеца и гудение огня. У стены злорадно хмыкнул Волк: ему явно нравилось происходящее, и он уже предвкушал мой провал.

Я стоял спокойно, не отступая ни на шаг, хотя кулак Микулы был размером с мою голову, и смотрел ему прямо в глаза.

— Ты прав, Микула, — сказал я твердо. — Ты кузнец. Лучший в Гнезде, а может, и на всей реке. Я не спорю и учить тебя ковать не смею.

Микула всё ещё дышал тяжело, раздувая ноздри, но замолчал, ожидая продолжения.

— Но я знаю секрет, которого не знаешь ты, — продолжил я, понизив голос. — Я видел, как делают такую сталь мастера и знаю, что это работает.

Я кивнул на груду лома в углу:

— У тебя есть выбор, мастер. Ты можешь выгнать меня и остаться при своем, а можешь рискнуть куском железа и проверить.

Я сделал паузу, цепляя его за живое — за гордость и любопытство:

— А вдруг я прав? — нажимал я, глядя мастеру в глаза. — Представь, Микула… Если у нас получится, ты станешь единственным кузнецом на всей Реке, кто умеет делать живую сталь. Ты откажешься от такого знания из-за страха испортить одну железку?

Микула исподлобья смотрел на меня, пока в нём боролись упрямство и азарт мастера, который в итоге победил. Он с шумом выдохнул воздух через ноздри и медленно кивнул:

— Ладно. Леший с тобой, баламут. Попробуем твой «отпуск».

Он погрозил мне кулаком, черным от сажи:

— Но если ты это выдумал, если сталь станет мягкой, как глина — я тебя этим же молотом по кузнице гонять буду. Так и знай.

Я кивнул, не отводя взгляда:

— Справедливо.

И только тогда подал голос Волк. Он отлип от стены, усмехаясь своей кривой улыбкой:

— Атаман велел слушать этого сумасброда, Микула. Так что делай, что он говорит.

Волк посмотрел на меня с предвкушением:

— Я хочу посмотреть, как он опозорится. Чем громче он сейчас звонит, тем приятнее мне будет потом пустить ему кровь.

Микула лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи, развернувшись к горну, так как его уже полностью захватила работа.

— Тогда начинаем, — буркнул он. — Но вот беда…

Он пнул ногой кучу лома в углу и посмотрел на меня через плечо:

— Мне нужно доброе железо. «Уклад», а не это болотное барахло. Для такой задумки нужна чистое железо, а у меня его нет. Из гвоздей живое железо не сваришь. Попробовать можем, конечно, но за результат не поручусь.

Я молчал несколько секунд, понимая, что если сталь окажется плохой, технология её не спасет. Бросив короткое «жди», я вышел из кузницы и бегом отправился к своему тайнику. Вернулся я быстро, неся в руках два тяжелых бруска — мою долю из последнего похода.

Я вошёл в кузницу, подошёл к верстаку и со стуком положил слитки на иссеченное дерево.

— Вот, — сказал я, переводя дыхание. — Бери.

Микула обернулся от горна, и его брови удивленно поползли на лоб. Подойдя к верстаку, он взял один брусок в ладонь, взвесил его и привычно царапнул ногтем.

— Это же твоя доля, — сказал он, глядя на меня с удивлением. — Хороший металл, дорогой. Ты мог бы продать его или заказать себе топор. Знатный топор вышел бы.

Я пожал плечами:

— Если самострел не сработает, топор мне уже не понадобится. Атаман меня убьёт.

Микула хмыкнул, оценил шутку и кивнул с уважением:

— Добро. Железо чистое, звонкое. Пойдёт.

Он положил слиток на наковальню.

Краем глаза я заметил движение у стены: Волк выпрямился и его взгляд стал заметно жестче. Он переводил глаза со слитков на меня, сжав губы в тонкую линию. Осознал серый, что я поставил на кон не только голову, но и всё своё имущество. Я сжигал мосты, и это заставило мужика напрячься, ведь сумасшедшие, которым нечего терять, всегда опаснее всего.

Я отвернулся от него к кузнецу:

— Когда начинаем?

Микула уже раздувал меха, лицо его стало сосредоточенным:

— Сейчас, но сначала мне нужен Дубина, поскольку ложе и железо должны сойтись тютелька в тютельку. Зови плотника, обсудим размеры.

Выглянув за дверь, я свистнул крутившемуся у поленницы чумазому мальчишке-подмастерью и велел ему живо бежать за Дубиной, передав, что Атаман дал срочную работу в кузнице. Мальчишка кивнул и припустил во весь дух.

Я вернулся в жаркое нутро кузницы, где Микула уже ухватил клещами мой слиток и сунул его прямо в сердце горна. Меха засипели, раздувая пламя, и железо начало медленно наливаться светом — дело началось.

Спустя несколько минут скрипнула дверь, и на пороге возник Дубина. Он оглядел нашу странную компанию из потного Микулы, мрачного Волка у стены и меня, после чего недоуменно пожевал губами:

— Кормчий, — кивнул мне плотник, вытирая руки. — Опять ты? Что за напасть такая? Не сидится тебе на месте, всё неймется?

Микула захохотал во всю глотку:

— Во-во! Я ему так же сказал, когда он приперся! Беда, а не пацан! С утра меня тиранит, с тобой спорит, Волка вон уже до печенок достал.

— За языком следи, коваль, — пробурчал Волк от стены. Глаза его недобро сверкнули.

— Да ладно тебе, Волк, не рычи, — отмахнулся Микула, не особо пугаясь. Здесь, у горна, он был хозяином. — Одно дело делаем.

— Новое оружие, Дубина, — ответил я коротко, прерывая балаган. — Атаман дал три дня. Нужна ваша с Микулой совместная работа.

Дубина нахмурил лоб, покрытый морщинами:

— Вместе? Точно пакость какую-то удумал. Ну, показывай, что там у тебя.

Я подвёл его к стене с чертежом:

— Вот, деревянное ложе будет на тебе: длина в два с половиной локтя, ширина в ладонь, сверху гладкий желоб для стрелы, а снизу удобный приклад для упора в плечо.

Рядом я нарисовал снаряд:

— Стрелы тоже нужны особые — не длинные лучные, а короткие, толстые болты.

Дубина щурился, запоминая, губы его шевелились.

— Железная дуга, рычаг, спуск и стремя — это работа Микулы, — продолжил я, — но всё должно сойтись тютелька в тютельку, чтобы дуга намертво крепилась к ложу спереди, а замок врезался прямо сюда.

Дубина подошёл вплотную, водя пальцем по углю:

— Понятно… Дуб выдержанный нужен. Береза тут треснет.

— Бери дуб, — согласился я. — Только не перетяжели.

— Не учи ученого, — буркнул плотник. — А размеры?

— Давай мерять.

Дальше пошли споры и замеры, во время которых мы тщательно уточняли каждую мелочь. Микула показывал на пальцах размер будущего «ореха», Дубина прикидывал, как лучше вырезать паз, чтобы дерево не лопнуло, а я следил за тем, чтобы длина ложа подходила под руки стрелка. Волк в разговоры не вмешивался, стоя неподвижным изваянием и просто наблюдая за процессом, однако его молчание давило на затылок, лишний раз напоминая, что цена ошибки — моя голова.

Наконец, всё утрясли. Дубина выпрямился, хрустнув спиной:

— Добро. Мерки снял. Пойду в мастерскую, подберу полено. К утру черновое ложе будет готово.

Он кивнул и вышел, оставив за собой шлейф запаха свежей стружки.

Микула вернулся к горну, где слиток моего железа уже раскалился. Кузнец ухватил его клещами, швырнул на наковальню и поднял ручник.

— Ну, Сварог-батюшка, не подведи, — выдохнул он. — Начинаю тянуть полосу. Не мешайся под ногами, Кормчий.

Я отошёл в угол, давая мастеру простор, и удары молота загремели, заполняя кузницу ритмичным звоном: Микула начал превращать брусок в оружие.

Глядя на его работу, я прокручивал в голове завтрашний день. Сегодня предстояла только ковка: кузнец должен вытянуть полосу и придать ей форму, оставив толстой в центре и сделав тонкой к краям. Завтра же нас ждало самое страшное — закалка и отпуск. Сможет ли он поймать нужный цвет и увидеть тот самый васильковый оттенок в полумраке кузницы? Он был обязан это сделать, иначе всё оказалось бы зря.

Микула работал до самой темноты без передыху: ковал, снова грел металл и снова бил. Пот заливал ему глаза, мышцы бугрились под закопченной кожей, а рубаха намертво прилипла к телу. За всё это время Волк ушел только один раз, чтобы пожрать, и быстро вернулся на место, сменив гнев на мрачное терпение.

К вечеру на верстаке лежала остывающая стальная полоса. Микула бросил клещи, вытер лицо грязным рукавом:

— Готово. На сегодня хватит. Рук не чувствую.

Он посмотрел на меня устало, но уже без вражды:

— Завтра с утра гнуть будем. А потом… потом будем колдовать с твоим «отпуском».

В его голосе явственно слышалось сомнение, но портить работу он не собирался, поскольку кузнецкий азарт всё же взял своё.

Я кивнул:

— Добро, Микула. До завтра.

— Не благодари раньше времени, — криво усмехнулся кузнец, вытирая руки ветошью. — Поглядим ещё, что выйдет: чудо или пшик.

Уже под вечер вернулся Дубина, бросив на верстак дубовую заготовку — пока еще грубую и мохнатую от заусенцев, но уже отдаленно похожую на приклад.

— Черновая, — пояснил он, оглядывая стальную полосу. — Завтра вылижу, подгоню под железо как влитую.

Я смотрел на верстак, где лежали дерево и сталь. Один день сгорел, оставалось всего два.

Микула залил угли водой, и яростное шипение пара стало сигналом к отбою. Волк наконец отлип от стены, у которой простоял весь день. Наши взгляды скрестились на короткий миг, но он так ничего и не сказал, просто развернувшись и растворившись в вечерних сумерках.

Я вышел следом за ним в сырую темноту. Ноги гудели от усталости, но спать совершенно не хотелось, ведь голова была занята завтрашним днем.

Завтра сталь либо запоет, либо сломается и моя шея сломается вместе с ней.