Речной Князь

Глава 6

Плата за зрение — боль и дрожь,

Ты это знаешь. И ты берешь.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

— Ты вздумал торговаться со мной, приблуда? — прошипел Бурилом. В его шепоте было больше смерти, чем во всех криках Волка.

Я не ответил и тут Волк сорвался.

— Я тебе кишки на мачту намотаю! — взревел он.

Его рука на рефлексе метнулась к поясу за ножом, но ножа на исподнем не было. Волк кинулся на меня с голыми руками.

Я не дрогнул и не отступил ни на палец. Просто сжал рукоять молотка, готовясь к драке.

Но за миг до удара Атаман выкинул свободную руку. Волк на полном ходу впечатался грудью в его ладонь, как в каменный столб.

— Стоять, — не повышая голоса, припечатал Бурилом. — Место.

Волк захрипел, сглотнул и, трясясь от ненависти, отступил на шаг.

Бурилом медленно повернулся ко мне. Теперь я увидел его настоящую ярость.

Он наклонился к самому моему лицу. Изрезанная шрамами кожа почти касалась моего носа.

— Ты вытащил корабль из грязи. Молодец, — процедил Атаман. — Но это не делает тебя бессмертным. Я прямо сейчас прикажу швырнуть тебя в воду с валуном на шее, и никто слова не скажет. Твоя борзость сгниет на дне вместе с тобой. Понял?

Хватка на руке стала невыносимой, но я не отвел взгляда. Мне нечего терять, и он мог прочитать это в моем взгляде.

Тишина затягивалась.

Наконец губы Атамана дрогнули. На его лицо выползла кривая усмешка.

— Кто много на себя берет, тот за слова свои хребтом отвечает, — громко бросил Бурилом, так чтобы все слышали. — Ответишь за дерзость?

Я коротко кивнул.

— Добро.

Атаман отпустил мою руку и рявкнул через плечо:

— Дарья!

Женщина, кутаясь в платок, испуганно вынырнула из толпы.

— Кормить его будешь трижды в день. Как воинов. Каша, мясо, хлеб.

Она торопливо закивала.

Бурилом снова перевел взгляд на меня: — В кузне работать дозволяю. но с Микулой сам договаривайся.

Я кивнул.

— Слушай сюда, Малёк, — Бурилом вперил в меня взгляд. — К закату эта дыра должна быть зашита. Так, чтобы ни капли не сопливило. Если солнце сядет, а вода найдет щель — я лично накормлю тобой раков.

Он выдержал паузу.

— Сделаешь — получишь сухой угол у печки в общем бараке. Понял?

— Понял, Атаман.

Бурилом тяжело развернулся и молча пошел к своей избе. Толпа расступалась перед ним.

Волк напоследок оскалился. Его взгляд ясно говорил: «Ты сам залез в петлю, щенок. Мне осталось только выбить табуретку».

Люди расходились неохотно, оглядываясь и шепчась. Щукарь задержался. Подошел вплотную и мрачно глянул на меня.

— Атаман слов на ветер не бросает, парень. Зальет воду — пойдешь на дно. Рука у него не дрогнет.

И старик побрел прочь.

Туман редел. Первые лучи теплого солнца мазнули по берегу.

Уговор скреплен кровью. Ставка — моя жизнь, а награда — первый шаг со дна этой выгребной ямы. До заката оставалось десять часов.

Хватит за глаза.

Я приставил зубило к дереву.

БАМ!

Звук снова покатился по реке, но на этот раз никто не вышел ругаться.

БАМ! БАМ! БАМ!

Через некоторое время желудок скрутило спазмом, напоминая, что со вчерашнего дня внутри пусто.

Поварня пряталась в приземистой, закопченной избе. Дым валил из трубы сизым столбом. Запах вареного мяса, прелого зерна и горящих дров ударил в ноздри так, что рот мгновенно наполнился слюной.

Я толкнул тяжелую дверь.

Дарья стояла у пышущего жаром устья печи, мешая варево в котле. Дверь скрипнула. Она вздрогнула и замерла. В её глазах я прочел настороженность.

— Чего приперся? — бросила она, перехватив деревянную поварешку как дубину.

— Давай мою пайку, — ответил я спокойно. — Атаман велел кормить трижды.

Дарья поджала губы, но спорить не посмела. Зачерпнула со дна наваристую кашу, с чавканьем плюхнула её в выскобленную деревянную миску, а сверху швырнула увесистый кусок вареного мяса. Сунула миску мне в руки, пряча глаза.

Я молча кивнул и шагнул к порогу.

— Малёк, — глухо окликнула она в спину.

Я обернулся. В её взгляде сквозило предупреждение и беспокойство.

— Ты по мертвому льду идешь, парень, — сказала она тихо. — Волк тебе этого позора не спустит. Да и дружки его тоже.

— Значит, буду идти быстро, — улыбнулся я и вышел на морозный воздух. — Особенно когда другой дороги нет.

Присел прямо на крыльцо. Сожрал всё минут за пять, обжигая глотку и почти не жуя жесткое мясо. Вылизал деревянное дно дочиста. Тело мгновенно отозвалось горячим потом — топливо пошло в топку. От горячей еды немного разморило и я дал себе пару минут насладиться приятным чувством сытости.

— Посидели и будет, — подгоняя сам себя, встал со ступеней, вернул Дарье миску и отправился к кораблю.

У стапеля присел на корточки у пробитой скулы ушкуя. Щель шириной в полкулака, края измочалены. Местные, наверное, просто забили бы ее паклей со смолой, но я знал: так не пойдет. Корабль — не изба. На речной волне деревянный корпус дышит. Эту игру досок ни одна смола не выдержит — выжует и выплюнет конопатку через пару часов хода.

Нужна жесткая сцепка, чтобы намертво сковать доски железом, но без новой пакли тоже не обойтись — она пойдет на герметизацию шва.

Я поднялся и пошёл искать Щукаря. Нашёл старика у сарая со снастями. Он сидел на перевернутой колоде и узловатыми пальцами распутывал канаты вместе с двумя работягами.

— Старик, — окликнул я. — Мне нужны свежая пакля и горшок смолы.

Щукарь исподлобья глянул на меня, кряхтя поднялся и пошаркал в темный угол сарая. Вытащил оттуда увесистый моток жесткой пакли и глиняный горшок с застывшей черной жижей.

— Держи, Малёк, — глухо сказал он, сунув мне припасы. — Делай по уму, чтобы ушкуй на дно не пошёл.

— Не пойдет он на дно, — отрезал я, забирая горшок.

Щукарь усмехнулся в бороду:

— Котелок у тебя варит, это я видел. Поглядим, как руки сработают.

Я вернулся к ладье. Бросил припасы на землю и снова взялся за молоток и зубило, продолжая грязную работу. Чтобы загнать скобы и залить новый шов, нужно сперва вычистить старую гниль.

Старая конопать сидела намертво, закаменев от времени и воды. Приходилось выдирать её по клочкам, сдирая костяшки пальцев о грубое дерево. Я долбил минут двадцать, очищая края пробоины до здоровой древесины. Рана в борту оказалась даже шире, чем я думал с первого взгляда.

Сомнений не осталось. Одной паклей не обойтись. Нужна арматура, которая свяжет две доски в единый монолит.

Я вспомнил схемы аварийного ремонта. Стянуть доски друг к другу я не смогу — они намертво прибиты к шпангоутам, сдвинуть их нереально, но я могу запретить им двигаться.

План созрел быстро.

Мне нужны железные скобы. Если забить их поперек щели и загнуть концы изнутри, они сработают как арматура и свяжут две доски в единый монолит. Когда края перестанут тереться друг о друга, пакля со смолой будут держать воду намертво. Механическая фиксация плюс герметизация. Это сработает.

Теперь мне нужны скобы. Я поднялся и пошёл через Гнездо в кузницу.

Я толкнул тяжелую дверь. Жар из горна ударил в лицо удушливой волной, вышибая пот. Воздух скрипел на зубах от угольной пыли.

У наковальни высился Микула — широкоплечий мужик с седой гривой. Его мощные руки, сплошь покрытые белесыми шрамами от окалины, ритмично обрушивали тяжелый молот на багровое железо.

Я замер у порога. Рубаха тут же намокла и прилипла к хребту. Микула не повел и бровью. Он держал заготовку клещами намертво, а молот плющил её с оглушительным звоном.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Я ждал. Говорить мастеру под руку — верный способ получить клещами в лоб.

Микула закончил и с шипением сунул багровое железо в бадью. В закопченный потолок ударил столб пара. Только тогда кузнец вытер ладони о засаленный кожаный фартук и исподлобья глянул на меня.

— Заблудился, приблуда? — буркнул он, берясь за мехи. — Кухня в другой стороне.

— Мне нужно железо, мастер, — бросил я, перекрывая гул пламени. — И твой молот. Атаман дал добро.

Микула замер, а потом медленно повернулся всем своим медвежьим корпусом.

— Атаман, значит? — он смачно сплюнул в опилки. — И что такому важному гусю понадобилось? Меч-кладенец выковать? Или кольчужку по размеру ушить?

Яда в его голосе хватило бы на десяток стрел.

— Скобы, — ответил я, пропуская насмешку мимо ушей. — Длинные. Нужно стянуть сломанные доски борта. И помощь с клиньями.

Кузнец фыркнул и с грохотом швырнул клещи на верстак:

— Ишь, прыткий. Вчера из грязи вылез, сегодня уже корабел. Ты хоть раз молот в руках держал, сопляк? К наковальне знаешь, с какой стороны подходить?

— Не держал, — честно ответил я, шагнув ближе к огню. — И не собираюсь учить тебя твоему ремеслу. Ты лучший кузнец в Гнезде. Я не скажу, как ковать. Я скажу, что именно нужно ладье, чтобы она не пошла на дно. Моя задумка — твоя работа.

Микула прищурился. Грубая лесть вперемешку с наглостью сбила с него спесь.

— Задумка… — протянул он, уже без злобы. — Ну, показывай. Но если это блажь — вылетишь отсюда вместе со своими железками.

Я взял из дровенника широкий кусок бересты, взял с верстака кусок угля. Быстро набросал две доски борта, а поперек них — жирную П-образную линию. Кузнец навис надо мной, скептически скрестив обожженные руки на груди.

— Скоба, — сказал я. — Прошьет обе доски насквозь. Изнутри загнем концы и вобьем обратно в дуб.

Я протянул ему чертеж.

— Пакли мало, Микула. На волне борт дышит. Доски трут друг друга, любую конопатку выжуют. Железо стянет их намертво, как шов на ране, а поверх уже зальем смолой.

Кузнец взял бересту. Нахмурился.

— Как шов, значит… — пробормотал он. — Смысл есть. Железо не даст дереву играть.

Он поднял на меня тяжелый взгляд. В глазах мелькнуло удивление.

— А клинья куда? Тоже в борт?

— Для мачты, — покачал я головой. — Гнездо расшатано. Надо расклинить, иначе на порогах вывернет с корнем.

Микула хмыкнул, возвращая чертеж:

— И про мачту углядел… Ты слишком много знаешь для «малька». Откуда понимание-то? Опять скажешь — духи речные нашептали?

Я усмехнулся. С мастером надо говорить как мастер.

— У дерева и железа свой язык. Я просто умею слушать. Дерево просит клина, а порванный борт — железа.

— Язык, значит… — Микула криво ухмыльнулся. — Складно звонишь, но если твои скобы на волне лопнут — я Атаману скажу, что это ты металл запорол.

— Договорились, — кивнул я. — Если лопнут — я пойду раков кормить. А если удержат — с тебя нож. Хороший.

Микула прищурился, оценивая дерзость, а потом лающе захохотал:

— Ишь ты! Ладно. Будут тебе скобы.

Кузнец развернулся к горну и навалился на мехи. Пламя взревело ярче, выжигая остатки кислорода. Микула сунул толстый прут в угли и замер в ожидании.

В темном углу кузни жался тощий мальчишка-подмастерье, перемазанный сажей. Он пялился на меня широко раскрытыми глазами, будто я был лешим, вышедшим из чащи.

Микула выхватил из огня слепящий, раскаленный добела металл. Бросил на наковальню и обрушил молот.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Тяжелый молот с оглушительным лязгом обрушился на наковальню. Багровое железо брызнуло искрами, неохотно расплющиваясь под безжалостными ударами.

— Ширина? — гаркнул Микула, не сбивая ритма.

Я подошёл ближе к жару:

— С ладонь. Буквой «П» и ножки тяни длиннее. С запасом.

Кузнец замер, опустив молот:

— На кой-ляд длинные? Борт-то тоньше.

— Хочу прошить насквозь и загнуть концы изнутри, — пояснил я. — Чтобы встали как мертвые заклепки. Вобьешь просто так — на порогах расшатает и выплюнет, а с загнутыми — хрен вырвет.

Микула хмыкнул.

— Дело говоришь. Сделаю длинные. Угля пожгу, да железа больше уйдет, но держать будет.

Он сунул остывающую заготовку обратно в горн и навалился на мехи.

— Клинья свои сам теши, — бросил кузнец через плечо. — Под навесом колода и дубовые чурбаки. Топор там же.

Я вышел во двор. Воздух здесь показался ледяным после кузни, но это ненадолго. Нашёл массивную колоду, утопающую в щепах, вытащил из нее колун. Выволок дубовый чурбак. Плечо противно заныло, напоминая о травме, но я стиснул зубы и перехватил топорище.

Удар. Топор вязко вгрызся в плотную древесину.

Удар. Дуб недовольно хрустнул.

Удар. Полено с треском развалилось надвое.

Я гнал от себя усталость, вырубая из неподатливого дуба грубые треугольные заготовки. Руки гудели, содранные вчера мозоли снова лопнули, пачкая топорище сукровицей, но я не останавливался. Из кузни мерно бил молот.

Когда я вернулся в удушливый мрак кузницы с охапкой грубых заготовок, на верстаке уже остывали три черные скобы.

Микула мазнул взглядом по моим поленьям:

— Для сопляка — сойдет. Теперь до ума доводи.

Он выхватил один из клиньев, прижал к верстаку и с силой прошелся скобелем, срезая толстую стружку.

— Угол держи ровный, гладь в ноль. Иначе на полпути застрянет или щепу даст. На, теши.

Я расположился на полу, зажав дубовую заготовку между коленями, и начал снимать жесткую стружку.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наковальня звенела. Скобель с хрустом вгрызался в дуб. С громким шипением раскаленное железо погружалось в бадью, выплевывая клубы пара. Жара выжимала из тела последние соки. Едкий пот заливал глаза, смешиваясь с угольной пылью, рубаха намокла так, хоть выжимай. Тощий подмастерье в углу без остановки качал мехи, похожий на чумазого чертенка.

Наконец в воду с громким пшиком полетела последняя скоба.

Я отбросил нож и сгреб в кучу пятнадцать гладких клиньев. Дерево скользило от моего пота.

Микула вытер багровое лицо подолом кожаного фартука и криво усмехнулся:

— Ну, железо свое взяло. Твоя очередь, корабел. Показывай, чего твоя задумка стоит.

Я сгреб еще теплые скобы и клинья в охапку:

— Спасибо за работу, мастер.

Микула посмотрел на меня уже без прежнего презрения:

— Руки у тебя растут откуда надо. Как звать-то? А то всё «малёк» да «приблуда».

— Для Гнезда я — Малёк, — ответил я спокойно. — А так — Ярослав.

Микула хмыкнул, покачав седой головой:

— Ну, бывай, Ярик. Если сегодня ладью не утопишь — глядишь, и ватага твое имя выучит.

Я шагнул из полутьмы кузни на слепящий свет, прижимая к груди охапку еще теплых скоб и гладких дубовых клиньев. Солнце перевалило зенит. До заката оставалось часов восемь.

Внутри всё оборвалось еще за десяток шагов до стапеля.

Рана в скуле ушкуя, которую я с утра кропотливо зачищал под железо, теперь зияла рваной, уродливой пастью размером в две моих ладони.

Я сбросил клинья на землю и подошел вплотную. Края борта были зверски, по-варварски измочалены. На затоптанной грязи белели свежие щепки. Кто-то остервенело ковырял здесь топором, намеренно выламывая целые куски просмоленного дуба. Моток пакли и горшок со смолой бесследно исчезли. Берег был пуст.

Я медленно выпрямился. Идиоты. Разворотили свой собственный корабль, грозя пустить на дно всю ватагу, лишь бы утопить лично меня.

Железом тут больше не поможешь. Зазоры стали слишком огромными — скобы не стянут изломанные края. План рухнул. Нужно было другое решение, и быстро. Атаман ждать не станет.

Я круто развернулся и пошел к сараям.

Щукарь по-прежнему сидел на колоде, перебирая снасти. Едва я подошел ближе, старик поднял голову, поперхнулся несказанным словом и резко нахмурился. Видимо, у меня сейчас было такое лицо, с которым обычно молча идут убивать.

— Что стряслось, парень? — хрипло спросил он, отбрасывая канат.

— Беда, старик, — бросил я, остановившись в шаге от него. — Ладью порезали. Дыру разворотили топором. Паклю со смолой сперли. Идем.

Щукарь тяжело крякнул, оперся на колени и встал.

— Разбирайте без меня, — бросил он мужикам. — Скоро буду.

До стапеля шли молча. Старик тяжело ступал по земле, искоса поглядывая на меня. Он не задавал дурацких вопросов — речной волк уже всё понял, просто не хотел верить до последнего.

У борта ушкуя Щукарь долго сидел на корточках. Его мозолистые пальцы медленно, словно ощупывая рану, скользили по свежим сколам измочаленного дерева. Он поднял светлую щепку, растер ее между пальцами и сплюнул под ноги.

— Топором рубили, стервецы. Вкось, по живому, — выдавил старик. — Нарочно раскурочили. И припасы твои забрали?

— Всё подчистую.

Щукарь выпрямился, утирая ладони о грязные штаны. Его глаза потемнели.

— Волк.

— Он или его шавки. Один леший, — я не сводил взгляда с изуродованного борта.

— Паскуда… — Щукарь снова в сердцах сплюнул. — Свой же корабль дырявит, лишь бы тебя сжить со свету. Это уже не собачья грызня из-за кости, парень. Он войну на истребление начал.

— Знаю.

Старик впился в меня колючим взглядом. Мое спокойствие явно выбивало его из колеи. Он ждал мата, воплей или отчаяния смертника.

— И что делать думаешь? — спросил он, понизив голос. — Солнце-то не стоит. Дыра с две ладони стала. Паклей тут хоть обмажься — вымоет к лешему, края в щепу разбиты. Тут и твое железо не спасет. А если не успеешь залатать…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Атаман пообещал накормить мной раков, если ладья пустит воду. И он сдержит слово.

Я посмотрел на развороченную рану в борту, потом на свои скобы и клинья.

— Стягивать не будем, — отрезал я. — Скобы тут уже не помогут. Сделаем иначе.

Щукарь нахмурился:

— Иначе? Как?

Я присел на корточки, подобрал кусок угля и начал чертить прямо на плоском валуне.

— Ставим заглушку. Снаружи — доска, под нее — кусок просмоленной кожи. Прибьем скобами насквозь. Концы я загну изнутри на деревянные плашки, чтобы железо дуб не порвало. Снаружи это рану закроет, примет первый удар волны, но воду до конца не удержит.

Я жирно дорисовал вторую часть схемы.

— А изнутри я забью эту дыру горячей паклей. Поверх положу еще одну доску и вот ее я намертво расклиню, уперев клинья в ближайшую банку.

Я посмотрел старику в глаза:

— Понимаешь? Клинья будут постоянно давить на внутреннюю доску, спрессовывая паклю в камень. Чем сильнее вода будет давить снаружи, тем крепче встанет вся эта городьба.

Щукарь молчал, буравя взглядом чертеж. Его губы беззвучно шевелились — старый речной волк прикидывал и взвешивал в уме физику процесса.

— Леший тебя дери… — прошептал он наконец. — Хитро придумано. Отродясь такого не видывал. Но… — он снова впился глазами в угольные линии, — … должно сдюжить.

— Другого выхода нет, — хмуро ответил я.

Щукарь хлопнул себя по коленям:

— Добро. Что нужно для этой твоей… затеи?

— Две крепкие доски. Наружная — шире пробоины на ладонь с каждой стороны. Кусок просмоленной кожи на подложку. Пакля, кипящая смола, обрезки дуба под скобы и мужики — двое-трое, чтобы снаружи подержали.

Щукарь коротко кивнул:

— Доски найду. Кожа… старый тент есть, просмоленный. Паклю возьму, смолу в котле разогреем. А люди… — он глянул в сторону сараев, — Гнус пойдет. И еще пару парней кликну.

— Тогда быстрее. Солнце не ждет.

Старик быстро пошел к сараям, а я остался у ушкуя. Времени на долгие раздумья не было. План выстроился в голове четко: сначала наружный пластырь, быстро прошить скобами, пока мужики держат. Потом лезть внутрь, забивать паклю и ставить распорки.

Обязано сработать.

Щукарь вскоре вернулся. С ним шагали трое: Гнус и двое угрюмых мужиков. Они волокли доски, моток пакли, жесткий кусок тента и котелок, от которого несло едкой смолой.

— Принесли, — выдохнул Щукарь. — Командуй, Малёк.

— Сначала внешняя часть, — бросил я.

Мы работали слаженно и без лишнего трепа. Доску обтесали топором, чтобы перекрывала рваные края с запасом. Тент грубо обрезали ножом по форме доски. Кожа ляжет между деревом и бортом.

— Взяли! — скомандовал я Щукарю и мужикам. — Прижмите заплатку к борту снаружи. Ровно! Давите всем весом.

Мужики навалились грудью на доску, прижимая ее в скуле ладьи. Я схватил скобу и молот.

— Гнус, лезь внутрь! — гаркнул я. — Как конец скобы прошьет борт — подкладывай плашку и сразу загибай намертво!

— Понял! — Гнус перемахнул через планширь.

Я приставил острые ножки железа к заплатке, целясь в целое дерево по краям пробоины, и коротко замахнулся.

ДЗЫНЬ!

Железо со скрежетом впилось в доску. Дуб недовольно треснул.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Скоба прошила заплатку и борт насквозь.

— Загибай! — заорал я.

Изнутри ухнул молот Гнуса.

— Вторая!

— Готово!

Мы били в унисон. Я снаружи вгонял железо в дерево, Гнус изнутри намертво плющил концы. Вторая скоба. Третья. Четвертая. Звон стоял такой, что закладывало уши.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наконец, четвертая скоба вросла в дуб по самую спинку.

— Отпускай! — крикнул я.

Мужики осторожно отстранились. Заплатка сидела как влитая, намертво пришитая железом к борту ушкуя. Рваной дыры больше не было.

— Заплатка сидит, — хрипло выдохнул я. — Теперь забиваем мясо.

Я перемахнул через борт внутрь ладьи, утягивая за собой тяжелый котелок. Воняющая гарью, кипящая смола плескалась на самом дне.

Я схватил моток пакли. Рвал жесткие пряди, топил их в черном вареве и вбивал в щель. Следом шло зубило, игравшее роль конопатки. Я яростно вколачивал смоляную набивку, спрессовывая её удар за ударом. Слой за слоем, снизу вверх, пока пробоина не превратилась в сплошной черный рубец.

— Гнус! Доску!

Сверху свесилась узкая, толстая дубовая плаха. Я перехватил её, наложил изнутри прямо поверх горячей смолой пакли. До ближайшей гребной банки — массивной поперечной скамьи — оставалось чуть больше пяди. Идеальный упор.

— Клинья давай. И кувалду!

Щукарь сунул мне через борт тяжелый молот и охапку выструганных мной дубовых клиньев.

Я приставил первый враспор между наложенной доской и банкой. Угол лег как влитой. Короткий замах.

БАМ!

Клин с хрустом вгрызся в щель. Внутренняя доска жалобно скрипнула, вминаясь в смоляную кашу.

БАМ! БАМ! БАМ!

Второй клин. Третий. Я вгонял их один за другим, распределяя чудовищный напор по всей длине пробоины. Дерево под ударами глухо стонало. Смола с тихим шипением выдавливалась по краям.

БАМ! БАМ! БАМ!

Плечо горело огнем, но я лупил наотмашь. Шестой, последний клин я вбил с такой звериной дурью, что молоток отскочил от намертво от вставшего дерева, едва не выбив мне зубы.

Всё. Городьба моя встала намертво.

Встречный упор сработал. Изнутри — раздавленная клиньями в камень смоляная пробка. Снаружи — прошитый скобами щит. Вода тут хода не найдет.

Я тяжело перевалился за борт и осел на землю, судорожно глотая ртом воздух. Щукарь и его мужики стояли рядом, молча глядя на меня.

— Готово, — выдохнул я, не поднимая головы. — Не сорвет.

Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.

— Хитро, — глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. — Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?

Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.

— Река покажет. Другой проверки не бывает.

Старик мрачно кивнул:

— Зальет воду — пойдешь на дно. А если удержит…

Он не договорил, но я и так знал. Если удержит — я заберу у Волка еще кусок власти.

Солнце уже цеплялось за верхушки леса, окрашивая весеннюю воду в цвет дурной крови. До заката оставались считанные часы.

— Вычерпываем воду из нутра, — скомандовал я. — Сушим дно.

Гнус и мужики схватились за деревянные черпаки и ведра. Мы яростно вымакивали скопившуюся на дне грязь и жижу досуха.

Тем временем берег за нашей спиной начал чернеть от людей. Ватага сползалась к стапелю из изб и бараков. Они ждали представление.

Впереди стоял Волк. Он откровенно скалился, сложив руки на груди, уже предвкушая, как вода с веселым журчанием ударит сквозь мою заплатку. Рядом с ним, неподвижной глыбой, высился Бурилом.

Когда днище выскоблили насухо, Атаман шагнул к стапелю. Его взгляд сверлил меня насквозь.

— Закончил? — сухо спросил он.

— Закончил.

— Спускаем.

Толпа жадно, единым гулом выдохнула.

Щукарь поравнялся со мной, вытирая руки о штаны:

— Малёк… сдюжит?

Я сжал кулаки. Должно, но я также знал, что вода коварна и всегда ищет слабину.

Я молча кивнул.

— Навались! — гаркнул Щукарь мужикам.

Гребцы вцепились в толстые канаты. Ладья вздрогнула. Подложенные под киль бревна-катки жалобно заскрипели, и тяжелая туша нехотя поползла вниз. Корабль набирал ход, неумолимо приближаясь к реке.

Всплеск. Корабль вспорол воду.

Ушкуй грузно сошел с катков, осел и качнулся. Река жадно хлюпнула, полностью скрывая мой пластырь под темной гладью.

Над берегом повисла звенящая тишина. Снаружи было ничего не разглядеть. Пустила ли ладья течь — сейчас знала только река. И тот, кто ступит на борт.

Бурилом не проронил ни слова. Он ступил на мокрые доски причала и огромным медведем перевалился внутрь ушкуя.

Волк подался вперед, вытягивая шею. Щукарь рядом со мной просто перестал дышать.

Я стоял неподвижно, не разжимая кулаков.

В чреве ушкуя было тихо. Атаман скрылся за бортом. Мы видели только его широкую спину — он сидел на корточках на самом дне, прямо над моей заплаткой.

Атаман медленно провел ладонью по стыку досок, проверяя дно на влагу.

Замер.

А потом медленно поднял голову. Из-под кустистых бровей он посмотрел мне прямо в глаза.