XXVII МАТЕМАТИК-ПОДМАСТЕРЬЕ ГОДЫ 14791—14797-й

Неопределенность есть в каждом предсказании — она может быть вызвана ошибками измерения или же внутренними физическими причинами, менее понятными неспециалисту. Математика ставит задачу выяснить природу такой неопределенности и измерить ее.

Вот довольно грубое, но в целом верное определение: Неопределенность любого события есть минимальное среднее количество вопросов, требующих ответа «да» или «нет», необходимых, чтобы точно охарактеризовать событие. Находимся ли мы севернее экваториальной плоскости Галактики? Направлен ли спин электрона вверх? Отсутствие необходимости в таких вопросах означает определенность.

Пусть у нас есть непрозрачный сосуд с белыми шарами, и мы хотим предсказать цвет шара, который случайным образом вытаскиваем. Нам не нужно задавать вопросов — цвет шара всегда белый. Значит, неопределенность исхода равна нулю.

Если же в нашем сосуде смесь белых и черных шаров, то максимальная неопределенность равна единице, поскольку ответ на единственный вопрос, а именно, «шар белый?», устраняет всякую неопределенность. При четырех цветах неопределенность разрешается двумя вопросами, при восьми — тремя, и так далее.

…вообще говоря, если мы имеем n цветов, то максимальное среднее количество вопросов, необходимых, чтобы точно определить исход, есть H=log2 (n)… Если же число шаров разного цвета неодинаково, то неопределенность имеет величину меньше максимальной. В этом случае мы должны вычислить сумму Н= —Σ[p log2 (p)] по всем вероятностям р…

Проще говоря, неопределенность предсказания увеличивается при увеличении числа возможных исходов. В детерминированной системе, которая не допускает различных исходов, неопределенность Н стремится к нулю при увеличении точности определения начального состояния. В недетерминированной системе, такой как, например, квантовомеханическая, существует принципиально неустранимая неопределенность, которая всегда больше нуля, поскольку любая суперпозиция состояний предполагает не один, а целый набор возможных исходов с вероятностями, меньшими единицы.

Например, если электрон проходит через двойную щель, то мы не можем предсказать, в какую точку мишени он затем попадет, но знаем лишь распределение вероятностей попадания в виде дифракционной картинки. Таким образом, конечное состояние этого единственного электрона обязательно будет неопределенным, и уточнить его можно лишь с помощью ряда вопросов — уже после попадания в мишень.

Заметим, что концепция неопределенности не имеет смысла в отсутствие предсказателя и его конкретного предсказания. В случае сосуда с цветными шарами неопределенность очень различна в случаях, если мы предсказываем:

1) что вытащим шар;

2) что вытащим белый шар;

3) что вытащим белый шар, весящий один грамм.

Разумеется, софист может представить квантовую механику в виде детерминистской системы, сделав абсолютно верное предсказание, что реализуются лишь те исходы, которые описываются данным волновым уравнением. Это полезное предсказание, но оно говорит с определенностью лишь о том, что не произойдет, а то, что произойдет, все равно имеет неопределенность, которую можно вычислить. Определенность в данном случае требует больше ответов на вопросы, чем квантовая механика способна извлечь из любого набора начальных условий, независимо от того, как точно они измерены.

В качестве полезного и приятного упражнения можно попробовать вычислить принципиально неустранимую неопределенность, связанную с какой-либо физической системой, которую можно описать квантовомеханическими уравнениями, — и автор настоятельно советует студентам это проделать. Подсказка: в первую очередь следует определить все возможные исходы и их вероятности, затем, используя интегральную форму Н…

Перед тем, кто научился работать с неопределенностями, открывается поистине чудесный мир. Это позволяет, к примеру, очень просто вывести второй закон термодинамики из первых принципов. Можно пойти еще дальше и получить свойство второго закона, связанное с симметрией времени: если обратить время, то прошлые события НЕ повторятся в обратном порядке так, что энтропия будет уменьшаться — наблюдатель в обратном времени по-прежнему увидит мир с увеличивающейся энтропией.

Можете ли вы построить убедительное доказательство того, что человек, живущий в обращенном времени, все равно состарится и умрет, или что в течение нескольких мгновений после обращения времени вода в реке сдвинется вверх, но затем вновь потечет, как положено, вниз к морю? Покажите математически, что скорости и координаты молекул воды, необходимые для того, чтобы вода потекла вверх и поднялась к небу в виде капель дождя, должны быть одновременно определены с точностью на много порядков большей, чем допускает принципиальная неопределенность, налагаемая квантовой механикой.

Объясните, почему заключения о прошлом содержат ту же самую неустранимую неопределенность, что и предсказания будущего, и те же размножающиеся точки ветвления. Докажите, что только во вселенной с неограниченными возможностями хранения информации внутри объемов, меньших планковой длины в кубе, обращение времени может заставить мертвые тела выходить из могил, взрослых людей — уменьшаться, превращаясь в младенцев и возвращаясь в утробу матери, а уран — терять радиоактивность.

Вычислите радиус сферы, у которой неопределенность числа π дает десятипроцентную вероятность того, что π меньше, чем 3.

Курс элементарной физики, Азинийская школа


Эрону не терпелось приступить к занятиям, но он не знал, с чего начать. Составить ему программу и проследить за ее выполнением было некому. У него не было ни регулярных учебных часов, ни экзаменов, он не был включен ни в одну из групп — все это было просто дико и сильно раздражало Эрона. Один раз Жак пожалел его и взял с собой на лекцию. В целом это был захватывающий экскурс в дебри высшей физики, но разобраться в деталях оказалось совершенно невозможно. Возникало ощущение, будто он скорчился на краю пропасти, откуда все нормальные предметы внизу кажутся крошечными, а опытный всезнающий скалолаз стоит сзади и подталкивает его в спину.

В отчаянии Эрон обратился к куратору с просьбой спланировать для него хоть какой-то учебный курс. В ответ Рейнстоун, разумеется, заговорил о поэзии. Эрон стоял и терпеливо слушал его, послушно изображая восторг и благоговение. Старик так обрадовался, заполучив наконец аудиторию, что начал декламировать целые эпизоды из саги собственного сочинения, превратив это в настоящее представление. Встав с кресла, он начал ходить взад-вперед по комнате, яростно жестикулируя и принимая театральные позы, и так увлекся, что Эрону пришлось вежливо прервать его и напомнить о цели своего визита. Но все было бесполезно: в ответ он получил лишь несколько новых сборников стихов.

— Это вдохновит тебя, — сказал куратор на прощание.

Марра попыталась помочь новичку и просидела с ним битый час у информационной панели, показывая списки учебных курсов и что-то сбивчиво объясняя. На трехмерном экране беспорядочно прыгали и разворачивались тексты, анимированные картинки, соперничая, вытесняли друг друга, все было расплывчато и опять-таки совершенно непонятно. В конце концов Марра заметила одну из новых книг, подаренных Рейнстоуном (это был перевод «Илиады» и «Одиссеи» на стандартный галактический), и тут же исчезла с ней в своей комнате.

Эрон упорствовал. Чтобы сузить круг поисков, он попытался выяснить, какие курсы необходимы студенту-психоисторику. Тут мнения выдвигались самые разнообразные, но никто из тех, кого он спрашивал, не мог ничего сказать наверняка. Не спрашивать же у самого Братства! Эрон был просто ошарашен. Как это понимать? Братство психоисториков выбирало для себя студентов из школ, подобных Азинии, и в то же время не предоставляло им никаких учебных курсов? Абсурд! Эрон опустил руки и несколько вахт подряд ел, спал и ничего не делал. Он пропустил очередную встречу с куратором, перестал ходить на лекции и презентации и уже не помнил, когда в последний раз включал информационную панель.

Как-то раз он сидел на скамейке в парке рядом с незнакомым студентом. Сначала оба молчали, погруженные каждый в свои проблемы. Потом сосед заметил в траве крошечное цветущее растение и так обрадовался, что начал вслух рассуждать о распространении жизни в Галактике. Оказалось, что родная планета растения — он знал это наверняка — находилась на расстоянии семидесяти семи тысяч лиг! Он с негодованием остановил Эрона, когда тот хотел сорвать цветок.

— Ты биолог? — поинтересовался Эрон.

— Нет. Просто мой отец выращивает цветы, которые выведены из этого растения с помощью генной инженерии. А я просто так, занимаюсь всем понемножку, но только не ботаникой.

— А я даже этого не делаю. Я ничего не делаю. В этом проклятом университете ничего нельзя понять. А чем тебе больше всего нравится заниматься?

— Не знаю. Сейчас, пожалуй, математикой. Я записался в математический клуб, потому что туда ходит моя девушка. Вот и я буду тоже ходить, по крайней мере пока мы с ней не разбежимся. Ничего, интересно — я имею в виду математику. Мы занимаемся одной задачкой из третичной кейновской алгебры — голову сломаешь. Никто в Азинии ничего про нее не знает. Но мы с ней скоро справимся, я думаю. Сегодня днем опять заседаем…

Эрон увязался следом — делать ему все равно было нечего.

Математики «заседали» в учебном классе, оборудованном символьным манипулятором. Обстановка была неформальная — публика толкалась, жестикулировала, каждый пытался перекричать другого. Понять что-то было трудно, тем более что многие принесли с собой пакеты с едой и говорили с набитым ртом. Президент клуба безуспешно пытался навести порядок — на него никто не обращал внимания.

Девушка с пышной грудью — та самая приятельница нового знакомого Эрона — сняла туфли и сидела с надменным видом, шевеля пальцами босых ног и время от времени сражая наповал многочисленных кавалеров какой-нибудь цитатой из третичной алгебры. Черноволосый парень с кустистыми бровями отчаянно лохматил свою шевелюру, потерпев неудачу в попытке «ввести гомогамные кейновские гномоиды», что, по его мнению, могло бы решить все проблемы.

— Тихо, ради всего святого! — охрипшим голосом орал председатель. — Дайте сказать Хазалу! Да тихо вы!

Но буйство продолжалось. Эрон не имел понятия, что такое кейновские алгебры и кто такие гномоиды. Это было похуже самых невероятных сюрпризов Мурека Капора.

Обстановка накалялась, все происходящее напоминало сумасшедший дом. За годы работы с наставником Эрон привык подходить к решению проблем рационально и методически, и окружающий хаос сильно действовал ему на нервы. Просидев так до обеда, он попытался все-таки вникнуть в суть задачи и изложить хотя бы свои общие соображения по поводу того, как лучше повести атаку на гномоидов. Но дискуссия зашла уже слишком далеко. Председатель, давно отказавшись от мысли навести порядок, отчаянно увертывался от града летевших в него булок и пончиков и пытался по мере сил отвечать на огонь противника. Эрон повернулся было к надменной девице, но та лишь махнула рукой.

— Тихо, я думаю!

Трое спорщиков, сидевших напротив, презрительно отвергли его предложения, заявив, что «любая методика убивает творческий процесс». Под столом сидел проголодавшийся математик, подбирал пончики, которые не достигли цели, и жадно поедал их. Похоже, этих анархистов ничем не пронять. Эрон усмехнулся — их бы определить в имперский десант с Муреком Капором в качестве сержанта! Уж он бы быстро навел порядок!

В довершение всего его попытки разговориться с обладательницей пышной груди возбудили ревность сына ботаника, который перестал писать на доске формулы и угрюмо сверлил его взглядом. Не желая усугублять ситуацию, Эрон встал и подошел к нему.

— Можно, я задам вопрос?

Это была хитрость, на самом деле ему хотелось узнать, как пользоваться доской: она никак не хотела реагировать на устные команды, хотя пульта управления нигде не было видно. Может, она неисправна?

— Объясни мне одну вещь, — попросил он с жалобным видом. — Зачем вообще нам эта третичная алгебра?

Студент даже застонал от невероятной тупости новичка, но чтобы отвлечь его от девицы, начал писать что-то на доске, которая оказалась такой примитивной, что даже не исправляла его ужасный почерк. Эрон зорко следил за тем, как доска наполнялась формулами, и ждал момента, когда придет время стирать написанное.

— Ну что, понял? — спросил ревнивец.

Он подождал, пока Эрон скачает в пам написанное, и… начал стирать формулы ладонью левой руки! Эрон уже во второй раз видел такое, и до него внезапно дошло, что доска вовсе не была неисправна. Это была просто доска!

Все было бесполезно. Он отчаялся навести хоть какой-то порядок в этом примитивном балагане и отправился назад, в свою нору. Но напоследок прошептал на ухо задумчивой девице еще один вопрос, персональный — предварительно убедившись, что сын ботаника все еще стоит к ним спиной и пытается разобрать собственные каракули.

Дальний Мир довольно медленно поворачивается вокруг своей оси, и всю долгую ночь Эрон провел в своей комнате возле старой пластиковой лампы в виде верблюда, которую нашел в куче мусора во время прогулки. Он слышал, что верблюды считаются млекопитающими, а значит, в родстве с человеком. Марра отказывалась в это верить, ссылаясь на то, что у верблюдов нет рук и они не могут лазать по деревьям. Она утверждала, что они не могли появиться на Терре и скорее всего это просто уродцы, выведенные искусственно, а может быть, даже мифические животные. Но Эрон спорил с ней: ему казалось, что высокомерное выражение на морде верблюда очень напоминает человеческое.

— Это просто антропоморфизм, — поджала губы Марра.

Так или иначе, светящийся круглый живот верблюда смотрелся очень уютно. Свет был не настолько ярким, чтобы читать, но Эрон все равно больше читал с экрана. После обеда он засел за учебник по кейновским алгебрам — судя по библиотечному файлу, им не пользовались лет двадцать, что, возможно, было следствием качества учебника, а может, малой популярности самого предмета. Однако он неожиданно увлекся и даже подумал, что такие мощные методы можно было бы изложить и поинтереснее. Перед завтраком Эрон немного вздремнул — нельзя же, в самом деле, совсем обходиться без сна! Ну почему биоинженеры не догадаются сделать что-нибудь со сном, ведь это такая трата времени! За семьдесят тысяч лет вполне можно было что-нибудь придумать. Хотя, конечно, если человек произошел от верблюда, то большая часть времени могла уйти на более серьезные трансформации…

К завтраку вышел один только Жак. Эрон взахлеб рассказывал ему о чудесных свойствах кейновских алгебр. Ожидая своих булочек с ветчиной и яичных желтков в черном соусе, Жак внимательно слушал. Он налил себе стакан безалкогольного армазина и, подумав, сказал:

— Тебе стоило бы немного заняться и практической математикой.

— Понятно, — фыркнул Эрон, — ты хочешь сказать, физикой! А для чего мне физика? Меня интересуют люди, общество!

Он намазал тосты маслом, густо посыпал корицей и принялся за еду.

— Изучая физику, ты познаешь самого себя. Сейчас ты просто ходячая волновая функция с глупой улыбкой. Твой пам — квантовый компьютер. Твой пенис — еще одна волновая функция, расширяющаяся. А твое сознание просто крошечная квантовая ищейка, которая бродит по твоему мозгу и даже не знает толком, что там есть внутри. Так что откажешься от физики — много потеряешь!

— Я хочу решать задачи, которые никто до меня не решал!

Жак расхохотался, брызгая во все стороны соусом.

— Пошли со мной сегодня на проблемный семинар! Там будет наш главный фокусник — профессор Кувалда…

— Как?

— Его настоящее имя никто не может произнести. Интересный тип! Обычно он добрый и дает нам задачки, которые в принципе можно решить, особенно если потрясти знакомых со старших курсов, но в эту вахту он собирается прочитать лекцию о легендарной задаче, которая возникла еще в Междуцарствие! Он сказал, что хочет показать нам, как обращаться с неразрешимыми проблемами. Кувалда сам бьется над этим уже тридцать лет — не все время, конечно, а так, когда бывает настроение. Он не такой одержимый псих, как твои математики…

Задача, которую еще никто не решил? У Эрона загорелись глаза. После того как человечество восемьдесят тысяч лет жонглировало цифрами, таких задач почти не осталось. Пожалуй, стоит сходить с Жаком на эту лекцию…

Семинар был меньше, чем математический клуб, но порядку здесь было куда больше — никаких пакетов с бутербродами. По крайней мере в профессора никто булочками не кидал. Когда Эрон вошел, Кувалда сидел, развалившись в кресле, и развлекал аудиторию байками о своих путешествиях под парусом. Потом он вспомнил о легендарном ученом с Дальнего, физике Малькове, который также любил яхты и частенько проводил время на своем одномачтовом шлюпе, придумывая и решая трудные задачки. Та, о которой должна была пойти речь, была опубликована двадцать пять столетий назад в Азинийской энциклопедии в разделе нерешенных проблем физики. Никто не знал, была ли это собственная задача Малькова, или он взял ее из какого-то источника, ныне давно затерявшегося в хаосе Темных Веков.

Наконец Кувалда поднял якорь и перешел к сути проблемы, хотя и тут с трудом выдерживал курс и шел зигзагами, постоянно прибегая к аналогиям вместо корректных математических определений. Это раздражало Эрона. Чего еще ждать от физиков! Если они говорят всего-навсего о пространственно-временном распределении вероятности, то обязательно приплетут какие-нибудь волны в тазике с водой или летящие пули! Правда, аналогии Кувалды были красочными, понятными и часто неожиданными, но тем не менее, как и всякие аналогии, содержали уйму подводных камней. Аналогии никогда не бывают совершенными.

Эрон позволил мыслям уйти в сторону — он вспомнил эпизод из терранского эпоса, который подарил ему Рейнстоун. Стоящее место эта Терра, если там водятся крылатые женщины с тремя когтистыми пальцами на ногах и покрытые перьями! Ему пришло в голову, что пытаться основать рассуждения на аналогиях так же опасно, как плыть мимо острова сирен, наслаждаясь их пением. Он улыбнулся: это была тоже аналогия — об аналогиях! Его фантазия разыгралась, пам начал генерировать образы: перед глазами возник океан, покрытый предрассветным туманом, и отдаленный скалистый берег с едва заметными силуэтами сирен. Эрон чувствовал, как впиваются в руки веревки, которыми его привязали к мачте. Он вырывался изо всех сил, одновременно прислушиваясь к чудесным голосам, что плыли над морем, заглушая ветер и плеск весел матросов, которые, не слыша дивных звуков, занимались своей работой. Разве может какая-то физика соперничать с поэзией сирен?


К нам, Одиссей богоравный, великая слава ахеян,

К нам с кораблем подойди; сладкопепьем сирен насладися,

Здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец,

Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав;

Кто же нас слышал, тот в дом возвращается, многое сведав.

Знаем мы все, что случилось, и знаем все планы людские…


В конце концов Кувалда устал жонглировать полуправдами и аналогиями — он внезапно выпрямился, весь как-то подобрался и решительно атаковал доску. Наконец-то! Вот она, математическая точность! Эрон подался вперед, стараясь ничего не пропускать. Задача была для него новой, но ее общая структура чем-то напоминала головоломки Мурека. Пам уже отреагировал на всплеск внимания и с ходу включился в работу, очищая логику, систематизируя категории, организуя и укладывая в памяти пространные рассуждения профессора и формулы, которые тот писал на своей дурацкой доске. Теперь постановка задачи стала логически четкой и понятной — оставалось лишь найти решение.

Эрон обнаружил, что переводит неуклюжие рассуждения Кувалды в кристально-прозрачные категории Мурека и при этом дает свои собственные интерпретации куда быстрее, чем профессор пишет свои формулы. Эти доски раз в десять медленнее, чем дисциплинированный ум — разумеется, снабженный памом! Может быть, операция на Ньюхадре все-таки удалась? Или это он сам такой умный? Эрона охватил восторг, он уже почти видел решение, но Кувалда вдруг остановился и повернулся к аудитории.

— Ну вот, перед вами все, что дали двадцать пять столетий возни с этой проблемой. Вот ваше задание: четко сформулировать задачу и составить план мозговой атаки. Я хочу проверить, как работают ваши мозги, когда вы не списываете друг у друга или со старых текстов, о которых я, кстати, прекрасно знаю.

Эрон оглянулся. Жак уже выскользнул в коридор. Все остальные сидели молча, как будто обратившись в камень.

— Но решение очевидно, сэр! — заявил он нахальным тоном.

Именно таким образом начиналось его исключение из трех предыдущих школ.

— Вот как? — Знаменитая кувалда опустилась со всей своей силой. — Объясните!

Эрон изложил свои тезисы в трех предложениях. Дольше распространяться об этом он считал излишним. Профессор улыбнулся.

— Нет, так не пойдет. Идите сюда. — Он вежливо вытер рукой доску и протянул Эрону лазерный карандаш. Эрон начал заполнять доску уравнениями, стараясь писать убористо, чтобы все поместилось за один раз. Он был крайне доволен собой, но почему-то слегка нервничал. — Ну вот, теперь все это нужно просчитать на компьютере. — Он быстро прикинул в уме сложность конечного выражения. — Старая развалина, которую на кафедре физики зовут компьютером, выдаст результат часа через три. Хороший компьютер — быстрее.

— Я поражен смелостью вашего подхода! — воскликнул профессор. В его голосе звучала явная ирония. Он задумчиво смотрел на доску. Наконец с триумфом потряс головой. — Нет, так не получится!

— Нет, получится! — задиристо произнес Эрон. Ну и пусть выгоняют — невелика потеря!

— Нет, — произнес Кувалда ледяным тоном.

— Почему?

— А вот вы мне это и объясните!

Затем Кувалда распустил семинар.

Эрон ушел в бешенстве, что-то бормоча про себя. Он брел по площади, погруженный в свои мысли, не обращая внимания ни на окружающие здания, ни на прохожих, то вновь и вновь повторяя свои выводы в поисках ошибки, то строя планы убийства профессоров, то мечтая бросить школу и уйти в пираты. Так он шел очень долго и в конце концов сам не заметил, как очутился в Мавзолее Основателя. Великолепие интерьера отвлекло его от мрачных мыслей. Вот это красота, здесь стоит оказаться после смерти! Интересно, а где сам Основатель? Может быть, его позолоченные кости лежат внизу, под этим мозаичным полом? А может, из него сделали мумию и он сидит где-нибудь глубоко внутри, посреди тайного лабиринта, известного только Братству, и изрекает мистические пророчества?

Эрон с благоговением дотронулся до лакированной поверхности пустого подиума — именно отсюда голографическое изображение великого человека давало советы после каждого психоисторического кризиса. Теперь это была просто могила, и восхищенные слушатели больше не толпились, ожидая его пророчеств. В пустой мавзолей забрела какая-то парочка, огляделась и вышла.

Интересно, — подумал Эрон, — а почему психоисторические кризисы были только во времена Междуцарствия?

Он встал за подиумом и, обращаясь к воображаемой аудитории, произнес торжественную речь, посвященную первому кризису нового времени: тайное сообщество профессоров со всей Галактики собиралось парализовать человеческую цивилизацию, убивая студентов кувалдами. Он рассмеялся, не договорив до конца, — казалось, это смеется сам Основатель.

Вернувшись к себе, Эрон понял, что не успокоится, пока не докажет, что прав. Он немного изменил свои рассуждения, более четко обосновав их, и начал надстраивать все новыми и новыми теоремами, пока логическая башня, которая должна была подпереть главные выводы, не поднялась до самого неба. Еще одна бессонная вахта! Он работал как в лихорадке. Уже совсем близко… нет, не так… вот здесь… ага, понятно… И вот, наконец… доказательство провалилось на самом важном, последнем этапе. Какая ужасная ошибка! Сердце его упало. Что же делать? Но уже начинался рассвет, мозг, работавший столько времени без сна и отдыха, превратился в некое подобие желе, а защитные барьеры пама не позволяли стимулировать его дальше. Эрон лег поспать, и во сне сиренам удалось-таки заманить его на скалы.

Проснувшись через час, он встряхнулся и снова принялся за работу. Полной победы не получилось — он так и не смог разрешить проблему, над которой физики бились двадцать пять столетий, но по крайней мере мог теперь представить ее подробный и компетентный анализ и даже похвастаться некоторым продвижением. Он собирался сегодня же показать результаты Кувалде — пусть видит, что Эрон Оуза хоть в чем-то, а прав! Старый хитрец, наверное, с одного взгляда заметил ту ошибку.

Но представлять результаты в формате для загрузки в пам неприлично — нельзя же заставлять человека забивать мозг чужими мыслями! Мурек всегда учил его скромности, хотя сам далеко не всегда следовал этим правилам. Напечатать на бумаге? Но это было бы слишком скромно! Даже химически стабилизированная бумага на базе целлюлозы могла храниться не более пятисот лет, а потом рассыпалась в пыль. Эрон настроил свой репликатор на целломет, который должен был продержаться по крайней мере десять тысячелетий. И переплет нужен покрасивей. Он ввел еще несколько команд. Это была почти книга — его первая книга!

У Эрона не хватало храбрости ввалиться к Кувалде без приглашения, и он отправился к Рейнстоуну, чтобы посоветоваться. Тот терпеливо выслушал и подбодрил его. Встав с кресла, он написал на доске: «Cogito ergo tormentum».

— Что это значит? — спросил Эрон.

— Сам мне объясни.

— Ну почему вы все говорите одинаково? Это вы здесь должны меня учить!

— Извините, молодой человек! Вы здесь, чтобы учиться самостоятельно. Я только советую, а иногда снабжаю кое-чем. — Он улыбнулся и исчез в лабиринте книжных полок. — У меня есть как раз то, что надо, — проговорил он, кряхтя, и снова появился, неся в руках очередной толстый том с золотым обрезом, самозапечатывающейся обложкой и встроенным вакуумным насосом. — Это «Энеида», — гордо сказал он. — Причем в оригинале, если верить терранским мошенникам. Я сам нашел в ней порядочно ошибок, но ничего страшного — старик Вергилий только слегка поморщился бы.

Эрон вскрыл замок, и воздух с хлопком вошел в книгу. Перелистав ее, он нашел несколько красивых иллюстраций, где были изображены люди среди каменных построек. Но сам текст… Большей абракадабры ему видеть не приходилось. Он быстро пересчитал символы с помощью пама — их не хватило бы, чтобы передать даже четверть звуков нормального человеческого языка. Терранцы тогда, видимо, еще объяснялись нечленораздельным мычанием. Неужели придется учить еще один язык? Эрон знал десять, и однажды уже был исключен из школы за то, что отказался учить одиннадцатый. Хотя… правда, не только за это — еще он зашифровал всю библиотеку своего учителя имперским военным кодом, для которого у того не было ключа.

Рейнстоун все-таки принял во внимание робость своего подопечного, связался с секретарем кафедры физики и попросил о встрече с Кувалдой. Когда приглашение пришло, он подтолкнул Эрона к двери, проследив, чтобы тот не забыл «Энеиду». Мальчик вышел, сопровождаемый тихим шипением книжного насоса.

Кувалда встретил его приветливо.

— Заходи, садись, я не ожидал, что ты появишься так скоро. Рейнстоун сказал, что у тебя есть для меня что-то интересное… — Вы были правы, — подавленно сказал Эрон. Он протянул профессору свои отпечатанные выкладки. — Но я все-таки кое-что сделал. Это было довольно занимательно.

— Так я был прав, да? Чертовски трудная задачка, просто наказание! Сколько раз мне казалось, что я ее решил, а потом все приходилось бросать в корзину. Так что я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. — Профессор взял труд Эрона, раскрыл его и сразу принялся читать, быстро перелистывая страницы. На чтение ушло даже меньше времени, чем на распечатку. Это заставило Эрона нервничать. Наконец Кувалда поднял глаза.

— Здесь совсем не то, о чем ты говорил в классе!

— У меня было время привести все в порядок.

— И тебе это удалось. Кто учил тебя гераклианским преобразованиям?

— Мой наставник.

— Минуточку! — Профессор повернулся к компьютеру и принялся что-то пересчитывать, делая быстрые управляющие жесты, похожие на азбуку глухонемых. Время от времени он останавливался и размышлял. Затем повернулся к Эрону: — Ты хотел, чтобы я это оценил, да?

— Если это чушь, то я хотел бы знать.

— Знаешь, что ты сделал со своим новым подходом? Ты перескочил через все мои проблемы! Черт побери, я не ожидал, что ты их обойдешь, я хотел, чтобы ты их всего лишь нашел!

— Вы не сказали мне о них, сэр.

— Да, верно, клянусь всеми богами физики! А ты просто взял и прошел через всю эту армию демонов, даже не заметив их. Ты сделал лучшую работу по этой теме за все двадцать пять столетий! Я записываю тебя на свой курс.

— Что?

— Я не отпущу тебя! Таких студентов, как ты, нечасто удается найти.

— Но я не хочу становиться физиком.

Последовало ошеломленное молчание. Паруса Кувалды бессильно повисли. Как мог кто-то не хотеть заниматься физикой? Но, собравшись с силами, профессор снова устремился вперед.

— А кем ты хочешь быть? Петь и плясать? Или Рейнстоун уговорил тебя писать стихи? Я вижу, он всучил тебе одну из этих липовых книжонок, которые терранцы продают туристам? — Он взял «Энеиду» и раскрыл ее. — Ага, так я и думал! Еще один якобы древний язык, и если ты его расшифруешь, то откроешь великие секреты древних и получишь бешеные деньги! — Он весело подмигнул и захлопнул книгу. — Так кем ты на самом деле хочешь стать?

— Психоисториком.

Кувалда пристально посмотрел в глаза Эрону, как будто проверяя, не сошел ли тот с ума.

— Ты что, и вправду думаешь, что эти шарлатаны могут предсказывать будущее? — Он презрительно фыркнул и отвернулся на своем аэрокресле к окну. — Если бы психоистория была наукой, то они бы рассказали, как это делается. Почему же они молчат? Наука — это открытость, обмен методами, взаимная проверка, обсуждение результатов. Совместный поиск истины! И, между прочим, готовность встать перед коллегами и признать собственные ошибки! Я даю тебе трудную задачу, о которой ты никогда не слышал, и ты идешь, ломаешь голову и приносишь мне ответ. Это наука! А что делает психоисторик? Он бормочет свою бессмысленную абракадабру и делает вид, что не может объяснить мне, что она значит, потому что это, видите ли, секрет, и если его раскрыть, то небо упадет на землю. Если бы Дальний с самого начала не проникся этим трусливым суеверием, то мы до сих пор правили бы Галактикой!

— Да, но если они такие тупые, почему они правят Галактикой?

— Хорошо сказано, сынок. Может, это мы тупые… — Гнев Кувалды иссяк, он немного смягчился. — А что тебя больше привлекает в этой психоистории? Психика или история?

— Она может предсказывать будущее.

— Понятно. — Кувалда хитро прищурился. — Но в Азинии нет таких курсов.

— Знаю.

— Что тут поделаешь? Трагедия! Придется тебе выбирать то, что на втором месте.

— Вас?

Профессор иронически улыбнулся и кивнул:

— Да, мы, физики, скромно считаем себя вторыми. Можешь проверить сам. Но хотя мы и вторые, мы согласны научить тебя всему, что знаем о предсказании — может быть, не будущего, но многих интересных вещей. У нас нет никаких тайных гадательных карт, можешь заглянуть мне в рукав. Мы не обещаем так много, как психоисторики, но вполне можем научить тебя предсказывать, когда ламинарный поток превратится в турбулентный, или когда аэрокресло выдержит тебя, а когда перевернется и даст тебе по голове. Мы можем показать, где были звезды, когда люди еще жили на деревьях, и где эти звезды будут через сто тысяч лет. А еще я могу с точностью до месяца предсказать, когда массивная звезда вдруг возьмет и взорвется!

— А какую степень я получу?

Кувалда довольно улыбнулся:

— Ах эти студенты, они никогда не изменятся! Когда я слышу этот вопрос, то вспоминаю свою юность. Но эликсира бессмертия у нас тоже нет. Короче, вот мое предложение: я научу тебя всему, что физика знает о предсказаниях. Кое-что из этого непременно окажется полезным, когда ты займешься своим шарлатанством.

Эрон записался на курс, еще не зная, с каким требовательным руководителем ему придется иметь дело. Прежде всего пришлось учиться безошибочно выполнять стандартные операции. Он освоил электронный нанокалибратор, овладел техникой полировки поверхностей с молекулярной точностью, узнал, как построить распределение вероятностей с помощью многократных измерений. Шел семестр за семестром, задания все усложнялись. Однажды профессор отправил его вместе с группой студентов в пустыню работать на огромном энерготроне, который, когда не барахлил, мог проводить измерения в масштабах нескольких планковых длин.

В остальное время, когда Эрон не работал в лаборатории или на орбитальной станции, он занимался построением вариационных моделей различных физических систем, проводя анализ отдельных переменных с целью понять, как их возмущения влияют на характеристики модели в целом — от этого зависела предсказуемость ее поведения. Он остро завидовал Кувалде, который мог безошибочно, «на пальцах» объяснить любое явление лучше, чем Эрон — с помощью сложной модели с шестнадцатью переменными. На все попытки студентов выяснить, как ему это удается, профессор только посмеивался и бормотал какие-то труднопроизносимые термины. А однажды даже приложил палец к губам и намекнул на некую мистическую методологию. Эрон так разозлился, что бросил ему в лицо самое страшное обвинение: «Вы не лучше проклятых Космосом психоисториков!»

Строгая кара воспоследовала немедленно — Эрону было поручено написать доклад длиной в пятьдесят тысяч слов на тему о неустранимых неопределенностях предсказаний с помощью квантовомеханических уравнений. Кувалда уточнил, что доклад должен охватывать все: почему эти неопределенности делают невозможным строгое повторение любого эксперимента, почему они делают любое событие необратимым, почему приводят к постепенному стиранию прошлого и затуманиванию перспективы будущего — начиная с мелких деталей и кончая все более крупными.

Свой доклад Эрон заканчивал в крошечном офисе под энерготроном, который он превратил в свой кабинет. Его двадцатилетняя подруга, также работавшая на энерготроне, помогала редактировать рукопись в перерывах между поцелуями. Именно благодаря этому блестящему докладу Братство психоисториков в конечном счете обратило внимание на Эрона Оузу.

Загрузка...