I 87-я ВАХТА МЕСЯЦА ГВОЗДИК ГОД 14810-й

В те незапамятные времена, когда наши далекие предки в темных глубинах вселенной только еще робко тянулись от животного начала к цивилизации, священнослужители именем своего Верховного Учителя провозгласили запрет на убийство одним человеком другого. И тем не менее… начиная с тех смутных времен и во все последующие века, пока человечество разбрасывало свои семена среди звезд в поисках истины, те же самые служители Церкви неизменно и охотно брали на себя почетную задачу скорректировать понятие убийства, исключив из него те методы, которые предпочитали в тот момент власть имущие для устранения своих ближних.

Из последнего слова императора Оджайсуна Ловкого (3231— 3245 г.э.), казненного по приказу дочери после поражения при Лало II

Эрон Оуза? Уж свое имя-то он должен бы знать? Он повторил его про себя. Эрон Оуза. Прислушался к отзвукам в сознании. Ээрроонн Ооууззаа. Эхо в мозгу стихло, превратилось в тихий шепот. Эрон Оузааааа… Подсудимый сомневался. Что-то знакомое, но лишь отдаленно, как будто это был кто-то, в кого он играл в детстве. В таком случае, как его зовут на самом деле? Однако будь он проклят, если станет спрашивать людей в судейских мантиях, восседающих на подиуме!

Глашатай в шлеме громко объявил, что сегодня 87-я вахта месяца гвоздик 14810 года галактической эры, тысяча шестьсот пятьдесят три года после основания Второй империи. Это была часть судебного ритуала. Подобные простые факты, не имеющие отношения к его личности, подсудимый помнил с кристальной ясностью. Физически он находился внутри оболочки великого и могущественного Светлого Разума, города-планеты, в месте, которого боялся и куда стремился всю свою жизнь, хотя теперь, находясь в центре этого бурлящего водоворота власти, никак не мог вспомнить почему. Люди вокруг него были так зациклены на своих проблемах, что вряд ли даже помнили, что их планета вращается, как и все, вокруг Солнца.

14810 год? Для обитателей Светлого Разума год — всего лишь отрезок времени, за который свет проходит одну лигу, а лига не имеет отношения ни к рассветам, ни к закатам, ни к сезонам. На какое-то неосязаемое мгновение он вновь ощутил себя мальчишкой, наблюдающим медленное вращение созвездий высоко над ветками деревьев где-то на окраине Галактики. Лига — всего лишь холодные десять в шестнадцатой степени метров. Что же касается метра, то эта мера расстояния настолько древняя, что, по мнению большинства ученых, ее ввели на почти мифической Эте Куминги. Впрочем, едва ли. История метра скорее всего уходила в куда более первобытную эпоху. Внезапно мозг озарила вспышка воспоминания: он уже вполне взрослый и находится… только вот где? Вспышка погасла, прежде чем он успел разглядеть. О чем он думает? Смешно. Ведь его приговаривают к смерти. Его мозг арестован и обречен на уничтожение. Почему? За что? Загадка. Лишенный мозга, он даже не может понять обвинений.

Подсудимого охватил животный страх, смешанный с благоговением. Он ощущал себя зверьком, запертым в клетке. Прошлое упорно ускользало от него, в то время как тривиальные физические детали, воспринимаемые органами чувств, отпечатывались в сознании с необыкновенной яркостью и четкостью, мешая сосредоточиться на главном вопросе. Подсудимый сразу узнал великолепный интерьер — знаменитый звездный зал Лицея психоисториков — и при этом мучительно вспоминал и не мог вспомнить, какое преступление привело его сюда, на их суд. Если, конечно, все окружающее и в самом деле судебный процесс. По крайней мере он был уверен, что люди в роскошных облачениях, сидящие напротив, — могущественные психоисторики, хотя вспомнить о них что-либо было так же трудно, как и о себе самом.

Обвинители силой отняли его квантронную персональную память. И теперь, в отсутствие пама на привычном месте на затылке любая попытка думать наталкивалась на головокружительные провалы в сознании — ведь пам был рабочей частью его мозга с тех пор, как он начал учиться ходить. Теперь ему даже не вспомнить, как происходила сама насильственная операция. Однако несмотря на туман, окутывавший прошлое, и даже совсем недавнее прошлое, настоящее оставалось четким и ясным. Значение окружающего ускользало, но формы и цвета, настолько живые и яркие, что резали глаз, частично заполняли пустоту.

Ярусы старинных балконов, покрытые деревянной резьбой, разделялись металлопластовыми колоннами. Ряды колонн поднимались все выше, ярус за ярусом, завершаясь наконец поперечными арками перекрытий. Все это тонко гармонировало с сияющим великолепием витражей. В мирах типа Светлого Разума, где город покрывал планету сплошной многоэтажной оболочкой, архитектура неизбежно превращалась в искусство интерьеров. Вот знаменитый Крест Аркхайна, реликвия Светлого Разума, который на целых восемнадцать тысячелетий старше самой Империи! Но странно, как мог он знать о первых колонистах планеты, которые вырезали этот крест, и ничего не помнить о совсем недавних событиях?

В окружении такой роскоши подсудимый особенно остро ощущал отсутствие пама. Самые простые вопросы не находили ответа. Кто создал все эти архитектурные чудеса? Было это до или после Опустошения Светлого Разума? Кстати, почему вдруг ему подумалось об опустошении? Что-то связанное с Междуцарствием… Но когда было Междуцарствие — сто лет назад? Тысячу? Десять тысяч? Цифры и детали ускользали… Впрочем, какая разница? Зал был великолепен. А почему у него вдруг промелькнула мысль, что стеклянные панно наверху светятся так неестественно?

Нет, хватит! В сторону блестящие детали. Все внимание — на подиум. Впрочем, не так-то это просто. Подсудимый был уверен, что понимает большинство слов, но фразы уже шли туго и большей частью казались бессмысленной тарабарщиной. Он не мог сформулировать до конца половину своих мыслей, ведь обширные области мозга просто не работали. Но кое-что было ясно. Когда подсудимому удавалось сосредоточиться, он мог в достаточной степени уловить тон речей, чтобы почувствовать — дело принимает скверный оборот и шансов что-то изменить уже нет. Его прошлые ошибки, какими бы они ни были, видимо, оказались роковыми. Он под властью… чьей?

На резном возвышении стояла древняя машина причудливых старомодных очертаний. Старая и потертая, теперь она должна была выполнять церемониальные функции. Когда-то машина незаметно жужжала в углу кабинета Основателя — самый обычный дезинтегратор для разложения на атомы канцелярского мусора. Теперь же всемогущие судьи (кто они?), зависшие над подиумом в аэрокреслах, почтительно окружали ее. Может, она служит им священным орудием смерти?

Подсудимый был уверен, что мог бы назвать имена своих обвинителей, что когда-то знал каждого из этих высокопоставленных сановников. Все лица были ему знакомы. Но урезанная память подводила его. Может…

Копание в прошлом утомляло, мозг не выдерживал напряжения, и подсудимый отвлекся от мучительных мыслей, зачарованно разглядывая церемониальные мантии судей — пурпурные и зеленовато-синие, вышитые кроваво-красными символами. Символы неожиданно напомнили ему, что он математик, но сама математика оставалась такой же мучительно недоступной. Может быть, именно эту потерю он столь болезненно переживает?

Один из психоисториков покинул свое кресло и встал, величественно возвышаясь возле старинного атомизатора, принадлежавшего Основателю. По-видимому, в его обязанности входило объявлять коллективную волю суда, но когда он заговорил, то стало ясно, что этот человек привык принимать решения сам.

— Вопрос решен. Эрон Оуза…

Подсудимый вздрогнул. Значит, Эрон Оуза — все-таки его настоящее имя! Ему стало не по себе. Обвинители знали, кто он, он же не знал их имен и не мог ответить на обвинения. Но все-таки хоть имя подтвердилось. Одним вопросом меньше.

— …приговаривается к дезинтеграции. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Судя по всему, этот престарелый бог предпочитал простые формулировки, без всяких словесных выкрутасов и длинных обоснований. Щелчком пальцев он подал знак судебным исполнителям, затаившимся в тени балконов, и мрачно ждал. Похоже, ему было неприятно лично участвовать в… убийстве? Нет, судя по выражению лица, для него это было не убийство. Может быть, акт очищения?

За спиной Эрона послышался стук сапог стражи. Внезапно один из психоисториков на дальнем конце подиума поднял свое кресло над головами остальных судей. Он был рангом пониже, хотя тоже стар. По-видимому, его беспокоила резкость приговора — наверное, он предпочел бы услышать более цветистую прелюдию к казни.

— Джарс… — начал он.

Но судья-председатель суровым жестом остановил его. Кресло возмутителя спокойствия покорно опустилось вниз.

Три охранника крепко взяли Эрона под руки, сняв силовое поле, которое до этого вязко сковывало его движения.

Джарс! Вот и еще один вопрос получил ответ! Эрона охватило радостное возбуждение. Вспомнить это имя было почему-то настолько важно, что даже только что полученный смертный приговор отошел на задний план. Джарс Хейнис, ну конечно! Психоисторик первого ранга. Ректор. Что еще он помнит об этом человеке? Скорее! Может быть, еще есть шанс подать апелляцию? Но как?

Имя вызывало странные чувства, оно скорее подходило надежному другу и воспитателю. Хотя теперь… враг? Как мог старик Хейнис стать его врагом? Как Эрон ни бился, он не мог припомнить ничего похожего на конфликт, ничего, что могло бы объяснить теперешнюю ситуацию. Только пустота и замешательство. Еще одна чертова дыра в сознании, потерянная информация, которую он, видимо, отправил на хранение в пам или вообще получал извне, пользуясь памовским поиском.

Он попытался сочинить апелляцию, но, увы, не смог сформулировать ни одной связной фразы.

Охранники сняли с Эрона мантию и подтолкнули вверх по ступеням на парадно украшенный подиум. Эрон не сопротивлялся, да и что можно сделать против нейронных хлыстов, которые парализуют одним прикосновением! Он с каменным лицом стоял перед своим палачом, не выпуская из поля зрения дезинтегратор. Ученому положено умирать с достоинством. Правда, в этот момент Эрон Оуза не мог припомнить даже, что такое достоинство. Психоисторик первого ранга Джарс Хейнис смотрел на осужденного. Он немало повидал на своем веку и привык исполнять свой долг, какую бы боль это ему ни доставляло. Эрон не мог понять, что написано на его лице. Презрение? Ярость? Триумф? Страх перед неизведанным?.. Эрон невольно перевел взгляд на прибор персональной памяти в мягком кожаном футляре, который верховный судья держал в руке. Его, Эрона, пам, все интеллектуальное богатство его короткой жизни, украденное у него, но все еще целое. Эрон пожирал его глазами, страстно желая вернуть бесценный прибор, без которого он был ничем.

Сановник первого ранга нарушил молчание.

— Подсудимый Эрон Оуза, своим преступным актом вы нарушили условия Договора, и долг перед человечеством заставляет нас отреагировать без промедления.

Пальцы Джарса замелькали, рисуя в воздухе активирующий код, наверное, тот же самый, которым пользовался Основатель, когда хотел очистить свой письменный стол от ненужных бумаг. Древний дезинтегратор зажужжал, хищно раскрыв лепестки. В глубине его бронзовой пасти что-то медленно бурлило и переливалось, испуская радужный свет, лишь немного более яркий, чем освещение зала.

Как можно защититься от этого механического зверя? В сонном мозгу Эрона что-то с трудом шевельнулось, какие-то обрывки военного искусства ордена Зеноли, оказалось, еще оставались там, Здесь подошел бы прием кай-ун — можно было бы выбить пам из рук Джарса, сломав их при этом, и одновременно бросить свое тело вперед, вырубив всех троих охранников. Они не успели бы и подумать о том, чтобы привести в действие нейронные хлысты. Все было бы кончено в полмгновения.

Но… даже искалеченный мозг сознавал, что о приемах Зеноли нечего и мечтать. Эрон был не в форме, а главное, эта боевая техника требовала участия пама. Очень странно, откуда такая уверенность — ведь он не имел понятия, когда в последний раз тренировался. И кто вообще такие эти Зеноли?

Еще одно мгновение, и пути назад уже не будет! Все, что ему было дорого, перестанет существовать. Не в силах что-либо изменить, охваченный отчаянием, но не желая сдаваться, Эрон молил время остановиться… безуспешно. Рука Джарса Хейниса двинулась вперед, как будто выбрасывая мусор. Пальцы разжались. Глаза Эрона следили за памом — как он, вращаясь, падал в зловещую пасть дезинтегратора. Лениво бурлящее радужное свечение вдруг вспыхнуло потоком искр — и тут же погасло. В этот момент интеллектуальные способности Эрона уменьшились в сто раз. Туман, заволакивающий его сознание, больше не рассеется. Никогда…

Лепестки захлопнулись, скрывая пасть. Результат целой жизни — бесчисленные навыки, умения, воспоминания и привычки, — все кануло в пучину забвения! И те тайные любовные стихи… Я умер. Сердце его сжалось. Они заключили меня в мозг животного! Что же такого страшного я натворил? Ушло все: гигантский запас вспомогательной информации, который не мог бы вместить ни один органический мозг, все его квантронные исследовательские программы, советчики, органайзеры. Он не в состоянии даже вспомнить, что совершил и в чем ему следует раскаиваться. Эрон не мог отвести глаз от ужасной машины, орудия его смерти.

Взрыв отчаяния и гнева напугал его своей силой — пам больше не помогал органическому мозгу сдерживать эмоции. Эрону нужно было отвлечься. С трудом подавляя слезы, он снова взглянул на чудесный расписной потолок зала высоко над головой. Хорошо хоть органы чувств еще живы! Если не считать неуравновешенности, его органический мозг хоть и черепашьими темпами, но работал, похоже, нормально. Интересно, как чувствует себя собака, попав во дворец вице-короля? Скорее всего так же, как он сейчас… Судебные исполнители провели Эрона по лабиринту коридоров Лицея в какую-то комнатку за лабораториями. Там ему выдали плебейскую одежду. Комната полностью окрашена в белый цвет, так ровно, что незаметны даже углы. Заглянув в узкое зеркало, Эрон увидел перед собой мужчину слегка за тридцать — он в первый раз смог оценить свой возраст. Охранники удалились, поручив его заботам хрупкой женщины в белом халате. Соблазн убежать был силен, однако Эрон вовремя заметил, что под халатом у женщины спрятан генератор силового поля, которым она наверняка отлично умела пользоваться. Кроме того, наверняка имеется автоматическая система безопасности, и роботы-убийцы тут же придут на помощь, выйди его поведение за рамки установленных параметров. Судебные исполнители были, по существу, не нужны, это всего лишь часть ритуала.

Машина со щупальцами! Аппарат для калибровки и настройки памов! Все было белым, поэтому Эрон не сразу разглядел его. Женщина-техник подошла к калибратору и достала из упаковки новый пам. Великий Космос! Так судьи вовсе не собирались оставлять его интеллектуальным калекой? Неужели есть надежда? Сейчас он был подобен новобранцу, сухопутной крысе, которая отчаянно кувыркается в невесомости на борту корабля, по которому долбят из большого калибра, и был благодарен за любое предложение, позволившее бы ему вернуть сознанию стабильность. Это все-таки был пам, хоть и не его собственный.

Женщина-техник усадила Эрона в калибровочное кресло, включила спинномозговое сканирование и вышла. Вернувшись, стала объяснять, как пользоваться стандартным прибором, одновременно проверяя тестовые голограммы и задавая вопросы, необходимые для настройки и калибровки. В новом паме не было, конечно, ни его воспоминаний, ни с трудом наработанных навыков, но тем не менее содержались стандартные модели поведения, которые могли помочь ориентироваться в лабиринтах планетополиса, законы и правила, установленные властями, данные о его новой пенсии, а также обширная справочная библиотека. Короче, все, что необходимо раскаявшемуся преступнику, усмехнулся про себя Эрон. Новая стандартная душа для казненного. Не совсем то, что надо, но для начала сойдет. Интересно, сможет ли он расширить математические способности этой новой машинки?

Входной портал комнаты неслышно впустил еще одного посетителя. Эрон заметил его только тогда, когда пальцы гостя сняли с его затылка вновь обретенный пам. Эрон обернулся, судорожно пытаясь вернуть прибор. Один из судей. Что теперь будет? Дали последнюю надежду и теперь отнимают? Старый психоисторик сухо бросил несколько слов женщине, и та вышла. Он молча проводил ее взглядом, пока она не оказалась за звуконепроницаемым барьером. Подождав еще немного, гость повернулся к Эрону. Только спустя несколько мгновений в памяти что-то шевельнулось — тот самый судья с подиума, который сделал слабую попытку протестовать против приговора.

— Ну что, мальчик, узнаешь меня? У нас нет времени знакомиться заново.

— Ваше лицо мне очень знакомо. Я уверен, что мы уже встречались.

Седой ученый хмыкнул.

— Ты был моим студентом, заносчивым двадцатилетним юнцом, но хорошим студентом. Наверное, ты даже не сможешь вспомнить об этом и пожалеть, что ушел и лишился моего покровительства. Я оказался не в состоянии помочь тебе — к сожалению. Даже у моих самых тяжелых пушек нет такой силы. Хаукум Кон, к твоим услугам.

Имя и выразительная речь гостя заставили наконец сработать органическую память Эрона, лишенную квантронных стимуляторов пама.

— Адмирал-инженер?

Странное воспоминание, оно просто не могло быть реальным, но такое яркое, что Эрон был озадачен. Что-то вроде сна, навеянного древней историей. Кон был в треуголке с тринадцатью звездами. Кто он? Адмирал воинов-наемников древней Терры?

— Я помню, — неуверенно продолжил Эрон, — может, это сон — как мы летим вместе над Гирмани в ревущем крылатом боевом корабле, который построили сами. И вы все время дико ухмыляетесь. Мне так и слышится рев моторов — это продолжалось несколько часов. Когда мы сели, там были толпы уродливых гуманоидов, они размахивали флагами со свастикой. Потом помню танцы.

— Вот как, неужели помнишь? — Кон молча достал из кармана несколько плоских фотографий, выбрал одну и показал Эрону. Они стояли вдвоем рядом с нелепым, заклепанным, но узнаваемым кораблем. — А ты помнишь, что называл меня Диким Адмиралом? За глаза, конечно.

— У вас была кухарка. Магда. Она умерла здесь, на Светлом Разуме. Я помню, как вы читали ей стихи.

— Искренне надеюсь, что ты никогда не сможешь вспомнить все, что знал обо мне, — усмехнулся старик, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что они по-прежнему одни. Он распахнул мантию и проверил нейтрализатор следящего луча у себя на поясе. — Не хочу, чтобы наш разговор записали. Ты способен меня понимать?

— Я очень сильно… — Эрон замялся в поисках нужного слова, — дезориентирован.

— Верно, разговаривать нам будет непросто. Ты лишился девяти десятых своего словарного запаса. Но тем не менее то, что осталось, — это девять десятых словаря, необходимого для обычной беседы. Если чего-нибудь не поймешь, говори. — Он положил руку на стандартный пам, лежащий на белом столе. — Осторожно! Эта дьявольская машинка — яд. Прими ее с благодарностью, чтобы не возбуждать подозрений, но не пользуйся ни за что! — Кон сделал паузу, потом повторил с нажимом: — Ни за что!

— Я что, должен так и остаться без пама?

Старый психоисторик был явно рассержен таким тупым упорством.

— Ты был очень своенравным молодым человеком и не очень уважал мои бесценные советы, и главным образом потому, что не имел достаточно жизненного опыта, чтобы понять их. Ты был мне нужен и бросил меня. А теперь ты тоже не можешь понять моих советов — но на этот раз сделай по-моему! В этом казенном приборчике — стандартная память. Она заключает в себе модели поведения, которые помогут тебе построить для себя новую жизнь здесь, на Светлом Разуме. Это будет спокойная, комфортабельная колея, но тот, прежний Эрон Оуза не захотел бы принять ее!

— Но мне нужен пам, даже если он казенный!

— Упрям как осел! Да ты просто привык к этой игрушке! Почему ты так уверен, что не можешь без нее обойтись? Потому что она есть у всех? Тебе просто никогда не хватало ума отключить ее и поупражнять свой собственный мозг, чтобы хоть чуть-чуть поддержать его форму. Ты считаешь, тебе нужен пам? Это зависит от того, что ты собираешься делать. Тебе нужен скафандр, если ты отправляешься в космос, но тело вполне может без него обойтись, если ты собираешься оставаться на обитаемой планете. Послушай, последняя модель тела, в которой ты пребываешь, испытывалась двести тысяч лет, а ее органические части испытывались природой куда дольше — миллионы, а может, и сотни миллионов лет! Посмотри-ка теперь на этот прибор, на пам. Его и изобрели-то впервые лишь в Темные Века. А между тем люди, еще не имевшие понятия ни о чем таком, то есть столь же некомпетентные и дезориентированные, как ты сейчас, сумели за десять тысяч лет построить Первую Галактическую Империю и еще две тысячи лет удерживать ее в целости под властью единого правительства, включая спиральные рукава! Почему же ты так убежден, что должен иметь этот пам?

— Я психоисторик, — прошептал Эрон.

В глазах Хаукума Кона промелькнула жалость, смешанная с гневом. — Послушай меня, Эрон Оуза. И постарайся понять. Ты больше не психоисторик. Ты покончил с этим. Навсегда! Стань кем-нибудь другим — художником, уличным клоуном, кем угодно! Твоя гениальность была частью пама, к которому ты привык еще ребенком. Это был симбиоз. Теперь все кончилось. Твой органический мозг обладает математическими способностями, которым почти нет равных во всей Галактике — не хуже, чем у самого Основателя, — но без пама его мощность составляет лишь три или пять процентов той, которая была еще пару вахт назад. Да, верно, Основатель был психоисториком без пама, — усмехнулся Кон, довольный, что заодно проехался по поводу священной личности.

Это был его способ подчеркнуть, как далеко ушла вперед психоистория со времени своих первых шагов.

Эрону никак не хотелось упускать второй пам — он был уже готов схватить его и спрятать подальше. Хаукум крепко взял его за руку.

— Даже не думай об этом, мальчик! В конце концов, памы бывают разные. Скажи, стал бы ты жениться на шпионке, которая следит за тобой? Не торопись. Хороший пам стоит того, чтобы его подождать. А пока займись старыми добрыми ментальными техниками. Твой мозг нуждается в гимнастике. Судя по событиям последнего месяца, он что-то совсем ослаб — иначе ты никогда бы не натворил таких глупостей.

— В чем мое преступление? — спросил Эрон, сгорая от нетерпения.

— Уж я-то тебе никогда не скажу, — опять усмехнулся адмирал. — Я не меньше Хейниса боюсь, что ты сделаешь это опять, даже без твоих квантронных помощников. В пам-нейронной системе информация распределена как в голограмме, так что немалая часть того, что хранилось в паме, отпечаталась и в твоем органическом мозгу. Ты кое-что вспомнишь, а кое-что, может быть, восстановишь по обрывкам и намекам. Хотя я уверен, полную картину тебе не воссоздать никогда. Слишком многого не хватает… я надеюсь.

Бешенство охватило Эрона. Быть приговоренным и даже не знать за что! Его эмоции опять вышли из-под контроля.

— Тогда убейте меня! Прямо сейчас! Так же, как убили мой пам!

Вспышка гнева была так сильна, что у адмирала автоматически активировалось персональное защитное поле. Улыбнувшись, он отключил его.

— Убивать тебя так же бесполезно, — вздохнул он, — как было бесполезно распылять твой пам на атомы. Джарс Хейнис в корне не прав. Психоисторические кризисы не вызываются поступками одного человека. Нынешний кризис начался в тишине межзвездной ночи задолго до твоего рождения. И ход его не зависит от тебя. Джарс — человек солнца. Мое ночное зрение различает призраки будущего на целые столетия дальше. Работая со мной, ты мог бы стать частью решения всех проблем, — с сожалением добавил он. — А ты предпочел проблемы создавать!

Адмирал махнул рукой.

— Да что уж, теперь слишком поздно, ты вне игры. Черт побери, как же ты был мне нужен! Как бы я хотел отправиться в прошлое, найти тебя двенадцатилетним оболтусом и взять к себе в ученики с роскошной стипендией!

— Вы что, знали меня тогда? — удивленно спросил Эрон.

— Когда ты был наивным и неиспорченным? Нет, — покачал головой Кон. — Правда, я бывал в созвездии Ульмат в дни твоей юности, проверял на практике кое-какие свои идеи, так что случай мог бы свести нас, но этого не произошло. Галактика велика. А может быть, даже я не смог бы спасти тебя…

— Я сам себя спасу! — Эрон не знал, откуда вдруг у него появилась такая решимость. Видимо, это было в его характере. — Я снова стану психоисториком!

— Нет, — горько вздохнул адмирал. Это был не отказ, лишь сожаление. — Не станешь. Об этом забудь и думать.

— Вы были моим другом?

— В большей степени, чем ты предполагаешь.

— Так помогите мне! Я должен с чего-то начать! — Эрон разразился рыданиями. Он весь трясся, по искаженному лицу текли слезы. Пам смягчил бы его горе, а так… Как же это странно — быть животным!

— Должен же быть… — выдавил он, всхлипывая, — какой-нибудь выход!

У Хаукума не хватило духу продолжать. Не зная, что сказать, он протянул Эрону небольшую печатную книгу, которую часто носил с собой.

— Почитай это. В прежние времена ты любил книги. Я часто читаю, когда бываю без пама, — для тренировки собственного мозга. Заставляю его работать. Как бы возвращаюсь к биологическим корням. Отключаться не принято, но я считаю, что иногда это полезно.

Он улыбнулся.

— А может, я просто готовлюсь к тому моменту, когда Хейнис решит сделать со мной то же самое, что с тобой.

Эрон не взял книгу, и Кону пришлось насильно вложить ее ему в руку.

— Я не шучу. Прочитай ее!

— Глазами?

Слезы Эрона высохли так же быстро, как и появились. Горе сменилось ужасом.

— А ты рассчитывал загрузиться? — хмыкнул адмирал.

Эрон рассматривал тонкую книжицу. Он привык сканировать их с помощью пама, это в сотни раз быстрее. Заглавие было напечатано золотыми старинными буквами: «Избранные мысли Основателя». Его ужаснуло, как трудно прочитать даже такую малость.

— Люди часто цитируют Учителя, — усмехнулся Кон. — Они превозносят его, но никогда не читают. Все это устарело. Но мне нравится. — Адмирал поймал взгляд Эрона. — Меня всегда поражало, как много сумел сделать Основатель, имея в распоряжении так мало. Только лишь собственный мозг…

В глазах его загорелся властный огонек. Он давал Эрону надежду. Надежду, которую едва ли имел сам. Основатель и в самом деле овладел психоисторией без пама.

— Спасибо, — проговорил Эрон. — Я хотел бы помнить, как работал с вами.

— Моя мать дала мне эту книгу много-много лет назад. Там, в нижних мирах. — Адмирал показал себе под ноги, имея в виду нижние ярусы Светлого Разума. — Она едва смогла стать простой секретаршей и хотела, чтобы хоть я выбился в люди. Таковы все матери, — печально улыбнулся он. — И отцы тоже.

Загрузка...