Слуга государев 6. Перо и штуцер

Глава 8

Вена.

22 октября 1683 года.

Военный Совет прошёл в рабочей обстановке. Мы лишь обсудили тот план действий, который был утверждён ещё двумя днями ранее. Но всегда полезно в очередной раз проговорить каждый шаг.

А ближе к ночи, когда продолжилась работа по подготовке венгерского войска к тёплой встрече, к нам практически ворвался Акулов.

— Егор Иванович, — не чинясь, практически панибратски обратился ко мне старшина. — А я к тебе с подарком.

Сказав это, Акулов махнул кому-то за дверьми, и в кабинет вошли три девушки.

Вот же скотина этот Акулов. Каждая из трёх прелестниц была краше другой. Блондинка, рыжая, брюнетка. Мне словно бы демонстрировали юных див, которых собрал опытный музыкальный продюсер, чтобы слюна текла не от песни, а от созерцания прелестей тех, кто их исполняет.

— И что это значит? — спросил я.

— Мои хлопцы вылазку сделали, как и уговаривались, расчищали поле перед стеной. Ну для этих… для брустверов. Вот, — с улыбкой во все его пятнадцать, вряд ли больше, зубов Акулов указал рукой на девиц. — Одного турецкого пашу взяли.

— Всего одного? — картинно расстроился я.

Акулов замялся.

— Это же добрая весть. Мы же знаем, что в Вену направили из самого Стамбула какого-то начальника. А ты его взял. Что сие значит? — спрашивал я, ну или немного издевался.

— А что это значит? — растерялся Акулов, а потом добавил. — С тобой, Егорий Иванович завсегда смущаюсь, как та девица.

И показал, паразит такой, на девушек.

— Это говорит о том, что враг наш будет хуже управляем, не получит наказа от султана. Все нам на пользу, — сказал я.

— А с ним — гарем. Баб немного, с десяток, но весь наш, — сказал радостно старшина.

Да о чем тут ему еще думать, если с десяток таких вот красавиц оставил себе на развлечение?

Акулов разгладил бороду, влажно осмотрев трёх девушек. В таком виде они могли бы показаться только перед своим мужем. Открытые животики, приспущенные по талии шёлковые шаровары, что-то вроде топиков на молодых грудях. Стройные, лишь чуточку полноваты, но так, что им это идет. Или мне уже без разницы?

Сглотнул слюну. Это в будущем можно насмотреться по телевизору или по интернету хоть и вовсе на обнажённых девиц. Или сходить на городской пляж, увидеть там почти что обнажённые женские тела. Интернет включить и…

В этом мире, где женская красота скрывается под множеством одежд и чаще всего мешковатых, безразмерных, даже оголённое плечико является таким возбудителем, что помутнение в глазах происходит. Щиколотку покажи и уже шальной взгляд у мужика. Утрирую? Ну если только самую малость.

— Насильничать не дозволю, — найдя в себе силы, строго сказал я.

— Так-то уже, господин генерал-майор, как водится. Но девицы и сами не против. Слово тебе даю, что даже толмача привлекали, но спрашивали девок, кто им больше любый, — Акулов даже перекрестился. — Две меня выбрали. А вот енти сказали, что токмо с нашим головным возлягут.

Хотя бы такие меры приняты, чтобы соблюсти призрачность порядка и правильности. Ну и был такой момент, может, не самый красивый, но это реальность наших суровых будней. Для казака что в бою взято — то свято. Даже если это женщина.

Как объясняли мне станичники, что бабе на войне не место. Ну а если наш враг решил, что будет возить с собой для развлечения целый гарем, то должен быть готов к тому, что славные казаки такой скарб берут в первую очередь. При этом насилия над австрийками не было. Тут работали другие принципы. Правда были и легкодоступные, ну те, что за деньги. Ох, еще сифилиса навезу в Россию!

Испуганные горожанки, особенно голодные, между тем, сами шли на контакты, предлагали себя. Это грязно, но запретить подобное было не в моих силах, если я не хотел встретиться с серьёзным сопротивлением со стороны своих бойцов. Но хотя бы удалось провести некоторые правила, которые резко ограничивали наиболее грязные поступки.

Например, был приказ гнать в шею всех женщин, которые готовы расплачиваться своим телом за еду, если у неё есть муж. А что касается детей, то они у нас на особом пайке, и об этом назначенный мной исполняющий обязанности градоначальника должен следить особенно.

— Оставляй девиц! — выдавил я из себя.

— Вот это по-нашему. А то уже хлопцы бают…

— А твои хлопцы не говорят, что можно и верность своей жене хранить? — взъелся я на казака. — Или хотят тренировки суровые? Так я устрою. У вас еще время есть лясы точить.

На самом деле в таком суровом мужском обществе, которое я привёл в Вену, вопросы отношений с женщиной стояли как бы не на втором месте после войны. Успехами на любовном поприще хвастались все. Более того, порой солдаты или казаки хвастались похождениями своих командиров.

И это было удивительно. Но то, что я не имел отношений ни с одной из женщин в походе, было единственным фактором, который влиял на снижение моей репутации среди бойцов. В меньшей степени среди преображенцев, но и там шептались.

Акулов вышел за дверь. Я посмотрел на девушек.

— Кто-нибудь на русском языке говорит? На немецком? — спросил я.

— Говорю на сербском. Я сербка, — на весьма понятном языке сказала та, которая была рыжей.

И пусть мне нравятся брюнетки, но рыжая была краше остальных. Есть в рыжих что-то такое, огненное. Рыжие — бестыжие.

— По доброй воле вы здесь или нет? Если нет, то я не стану неволить. Вы проведёте ночь здесь, ну ляжете спать на полу, — сказал я.

Девушки стали переговариваться друг с другом.

— Мы предстали перед тобой почти нагими. Мы готовы ублажать тебя, как господина нашего. Но тогда и ты позаботишься о нас, — сказала рыжая. — Никому более нас не отдавай.

У меня скудный сексуальный опыт. Нет, может быть, по нынешним меркам я почти гуру интимных отношений. Но вот так, чтобы у меня в постели были представлены девицы в ассортименте и одновременно…

— Господи, прости меня, ибо слабый я, — сказал я, потом мысленно попросил прощения у жены.

И тут та, что брюнетка как-то быстро разделась, предстала передо мной полностью голой и принялась раздевать меня. Присоединилась блондинка, а рыжая… Вот точно бестыжая…

Ближе к утру я лежал ублаженный до нельзя. Девицы спали. Смену отработали, бедняги, умаялись.

Лежал и думал. И пришло оправдание моему поступку. Это как всегда у нас, у мужиков, бывает. Неожиданное оправдание, но то, которое часть совести съело. Эта бурная ночь была даже не для меня. Она важна для всех, всего корпуса русских войск, жителей Вены, союзников.

В последнее время рационально думать мне не позволяет сексуальная энергия, которая бушует внутри. И когда мысли о жене и на военном совете представляю, как я её встречаю и как у нас происходит близость… Это определённо неправильно. Это сбивает с мысли, а моя ошибка — это жизни других.

Хорошее оправдание? Не правда ли?

— Проснулись? — спросил я рыжую, когда она зашевелилась и стала изгибаться, как та змея.

И где их только такому учат?

— Да, наш великий господин. Ты лучший мужчина, которого мы знали… Второй наш мужчина… Но лучший, — сказала Рыжая.

Вот же… Даже не удосужился познакомиться. Секс не повод для знакомств? Точно моя ситуация.

— Располагайтесь можете греться в постели. Места на этой большой кровати хватит для всех нас. Думаю, что и меня хватит на всех вас, — уже без сомнений, смирившись, сказал я. — Еду вам принесут.

— А что потом с нами, господин? Ты заберешь нас? — вот же Рыжая, ну зачем все усложнять, как будто мне и без этого не муторно.

— Нет, но выдам замуж за добрых мужей, — сказал я и посмешил из спальни.

Завтракать с ними вместе я не буду. И не потому, что прям стыдно от того, что мы вытворяли ночью, а… Да просто… вот не хочу и все тут.

— Что у тебя? — спрашивал я ухмыляющегося Акулова.

— Ох… генерал… ловок ты с девицами, яко я погляжу, — поглаживая породу, говорил старшина.

— А ты что глядел? — безучастно спросил я, закидывая в рот вкуснейший омлет.

— Слыхал. Да и не токмо я.

— Новости какие были? Ночью должны были подойти баварцы на подмогу, да разведка прийти от венгров, — сказал я.

— Так баварцы пришли. Грозный у них генерал. Все тебя требовал будить. А куды ж там будить, коли от тебя девка пищить? И не одна, — и заржал, скотина.

— Бум! — мой кулак чуть не проломил столешницу.

— Простите, господин генерал-майор, бесы путают. А так что… Пришли сведения, что венгры выдвинулись и будут под стенами Вены к полудню, — докладывал, наконец, без ухмылки, Акулов.

— Давай генерала того. Чую непросто с ним придется, — сказал я и как в воду глядел.

Адам Генрих фон Штейнау ко мне не пришел. Прислал своего офицера. Мол, сука такая, он не понимает значимость русского чина генерал-майора, потому как он, так же к слову генерал-майор на службе баварского курфюрста, наделен властью самим императором возглавить все войска в Вене.

— Россия не станет подчиняться никому, кроме воле моего государя, — так я отвечал.

— Означает ли это, что вы собираетесь действовать вне закона? — высокомерно спрашивал какой-то там ротмитр.

— Пока я здесь закон. Я отвоевал часть Вены. И пока я не уйду так оно и будет. Мне уйти? — спросил я.

Офицер замялся. Не дурак, понимал, что мой уход — это по-любому крах нынешней ситуации. Всем придется откатываться за Дунай и продолжать ждать там второго пришествия. А того и гляди, а османский визирь образумится, да вернется в Вену и всех их ссаными тряпками погонит.

— Я не задерживаю вас. Но то, что решит делать хер фон Штейнау, должен знать и я. В противном случае оставляю за собой право принимать решения в обход генерал-майора, — решительно сказал я.

— Мой генерал услышит ваши слова, — сказал ротмистр.

Тут же лихо щелкнул шпорами, резко развернулся, что аж ветром окатило, пошел на выход.

— Мда… расскажи Богу свои планы, пусть посмеется! — вслух сказал я.

Что мы не готовили, все, ну или почти все, пойдет прахом. Но… Это же и окно возможностей. Пусть славный генерал, правда я не слышал о его славе, покажет, как воевать.

— А что Евгений Савойский? — спрашивал я, как это ни странно, но у Сашки Меньшикова.

— Подчинилси, ваше превосходительство, ентот Штанов…

— Штейнау.

Меньшиков пожал плечами.

— Так я так и сказал, ваше превосходительство. Так Штанов тот всех себе подчинил, дружбу свел с Ебляновским.

— Тут даже поправлять не стану, — рассмеялся я.

Вот же, шельмец, а ведь специально коверкает фамилии. Ох, представлю все же к Петру этого… Но только без пьянок что бы и воровства.

— Зови мой Военный Совет, да уже без Савойского, — сказал я. — Решать станем, как выгоду свою заиметь со всего этого, и со Штанова тоже.

— То я мигом, ваше благородие, нынче же, — сказал Алексашка и резвым скакуном вылетел из кабинета.

Еще день прошел в сплошных планированиях, распределение ролей, в горделивых проходках Акулова, который был назначен командующим главным нашим ударом. А потом…

— Господин пришел, — встречали меня три красотки.

— Нет… нынче спать, — сказал я и плюхнулся на кровать.

А следом занесли еще три небольших кроватей с постельным бельем. Нечего мне тут… Вставать в четыре утра. Наверняка сражение будет сразу с рассветом. А я не выспавшись. Так что…

— Все спасть. Это приказ вашего господина, — сказал я и…

Пошел спать в другую комнату. Нет, не потому, что не был уверенным, что сдержусь и не накинусь на красоток. А вот только сейчас пришла мысль, что оставаться в беззащитном положении с тремя сомнительными девицами, которые могли бы и отомстить за смерть своего мужа — безрассудство. Может и правильно сделал, что сбросил напряжение. Вот и мыслить начал чуть более рационально.

— Бах-бах-бах! — сразу десять баварских орудий оглушили округу выстрелами.

С высоких брустверов почти моментально унеслось облако от сгоревшего пороха. Ветер гулял изрядный. Если бы не адреналин, который подогревал кровь и заставлял не обращать внимание на какие-то там нелепые климатические условия, то можно было продрогнуть до костей.

Вот оно — пришли холода. Не морозы, какие бывают в России, но было холодно настолько, что, если стоять на месте, можно и от стужи остаться изваянием из плоти и застывшей крови. Ну или пора бы теплее одеваться.

Может потому-то и носились все мои солдаты, как и союзники, словно угорелые, рьяно выполняя все приказы, которые отдавали им командиры.

Венгры пришли перед рассветом. Но баварский генерал показал мне, варвару с Севера, что такое самоотверженная работа по подготовке к бою. Копали его солдаты всю ночь. И ров сделали и брустверы насыпали. Молодцы. Как только теперь будут воевать, сонные, усталые, да еще и не покормленные, ибо некогда есть, воевать пора.

Но… тут фон Штейнау хозяин-барин. Меня бы все равно не послушал, так что пусть…

Венгров было порядка семнадцати тысяч. А могло бы и больше прийти. Все же крымские татары, та их тысяча, что пришла мне, России, служить за право продолжать жить в Крыму в своих семьях, проредила врага. Вряд ли много убили, но и раненные нам в плюс, а врагу в минус.

Мадьяры, как венгров называет большинство, пёрли вперёд. Я не знаю, как зовут того военачальника, который их ведёт, но, судя по всему, это не совсем опытный полководец, однако, решительный донельзя.

Примерно двенадцать тысяч венгров были пешими, но вот около пяти тысяч — это разношерстная конница, условно которую я бы назвал «гусарами». Но явно не теми, не польскими, с крыльями и длинными пиками. Эти гусары были похожи на таких, какими я знал гусар по истории об Отечественной войне 1812 года — воины с саблями.

И вот венгерские гусары, обогнув с двух сторон пехотную линию, ну или скорее толпу, своих соотечественников, выходили на ударную позицию. Перед брустверами выстраивалась пехотная линия, прежде всего, собранная из баварских полков. И было понятно, что венгерские гусары хотят потрепать солдат и офицеров союзников своих австрийских хозяев. А может уже и бывших хозяев. Хотя в этом я сомневаюсь. Венгрию придётся возвращать австрийцам.

— Дозволите, генерал-майор, обратиться? — спросил Глеб, который стоял рядом со мной на смотровой площадке в надвратной башне.

Я уже чувствовал, как он переминается с ноги на ноги, тяжко вздыхает, таким образом демонстрируя, что в нетерпении хочет спросить, но одновременно видит, что я занят наблюдением за всем происходящим.

— Ну, говори, — со вздохом, складывая свою зрительную трубу, сказал я.

— Может, пора дать волю стрелкам? Лихо мадьярские конные заходят на приступ, — говорил Глеб. — Баварцы в линии, местами загораживают пушкам эту… траектыру, или как ее там… Ну и в каре не строятся. Отражать как станут?

— Вот смотрю я на тебя, Глебушка, и думаю… — с нотками разочарования говорил я. — А пошто я тебе науку свою передаю? Может, мне кого-то иного подыскать себе? Нету в тебе стратегического мышления.

Я прямо чувствовал, как парень огорчился. Но держался, виду особо не показывал. Но ничего, пускай поразмышляет, в чём тут должно заключаться стратегическое мышление. Ведь я ему объяснил суть самого понятия.

Строит из себя спасителя Адам Генрих фон Штейнау. Мол, теперь всё изменится, ведь он вас пришёл облагодетельствовать своими тысячами воинов.

Нет, ему огромное спасибо. Притарабанил такую артиллерию! Теперь у нас аж тридцать две пушки. С другой стороны, этот приход почти убил наш предыдущий план действий. Такой проработанный, где каждый знал свой манёвр.

И нет, если бы тот план в данных обстоятельствах был максимально хорош, то я дошёл бы вплоть до того, что где-нибудь пристрелил бы этого генералка. Но с артиллерией и новой пехотой у нас несколько менялись расклады, и теперь мы уже могли давать не сражение на территории города, практически разрушая целый квартал своими фугасами и зарядами.

Теперь мы можем давать почти что полевое сражение с опорой, конечно же, на крепостные стены, которые возле наших кварталов ещё более-менее сносные, не до конца разрушены.

Я ловил себя на мысли, что веду себя как обиженный ребёнок. Или как подросток, который был лидером дворовой футбольной команды, капитаном и играющим тренером. Но тут на футбольное поле выходит в потёртых трениках опохмелённый дядя Вася. Ну и, конечно же, Василий Петрович становится ударной силой дворовой мальчишеской футбольной команды, которая играет товарищеский матч с соседскими ребятами. И ведь против дяди Васи не попрёшь. По рассказам дяди Васи он ещё Наполеона гонял по Парижу.

Вот примерно то же самое получилось и у нас. Пришёл, назначенный целым генералом, привёл-то всего ничего, учитывая генеральский чин. Но тут же сообщил, что выйдет грозной силой и прогонит турок из-под Вены. Ну или венгров. Ему было всё равно, кого прогонять, хоть боевых муравьёв.

Нет, конечно, я бы мог настаивать на своём. Но арестовывать более шести тысяч союзных войск, создавать серьёзнейшее напряжение я не мог. Тем более, что Евгений Савойский был вынужден подчиниться этому Адаму Генриху фон Штейнау.

— Почему эта скотина не отводит пехотную линию за брустверы? — в сердцах бросил я.

Мне хотелось наказать заносчивого генерала. И даже первоначально мой план вновь стать командующим венской группировки сил, подразумевал, чтобы генерал обделался.

Однако так тоже нельзя. Как можно подставлять своих союзников, если есть возможность помочь ему и победить в этом сражении.

— Как только гусары выйдут рысью, тут же подавай сигнал стрелкам, — сказал я.

Это было половинчатое решение. Можно было работать уже сейчас, с предельно дальней дистанции, где также была возможность поражать нашими новыми пулями врага, но менее эффективно, чем это можно делать на четырёх сотнях шагов.

— Бах-бах! — две саксонские пушки разрядились картечью, которая ударила по наступающим венгерским гусарам.

Этот удар был сильным, и картечь прошивала порой не одного противника, на относительно небольшом участке выбивая первые два ряда венгерской кавалерии.

Но это случилось лишь на одном участке, в то время как другие шли на лихую атаку. Остальные венгры продолжали нахлестывать своих коней, переходя на рысь и почти сразу же в каскад.

Пошла вода горячая, начиналось второе сражение за Вену. Ну что ж… А у меня свои планы. Так что посмотрим еще кто кого переиграл.