Слуга государев 6. Перо и штуцер

Глава 17

Преображенское. Москва.

Декабрь 1683 года

Слава Богу, что государя не было у Франца Лефорта дома, а напротив, Франц Лефорт был у государя. Вот туда мы и направились после столь теплой встречи, в Преображенское.

Это обстоятельство, сколь ни казалось бы незначительным, имело для меня немалое значение. Я уже успел наслушаться шёпотов по углам, еще и до своего отбытия на войну. Мол, царь-де совсем о русских обычаях позабыл, перенял у иноземцев и манеры, и привычки, и даже стол у него теперь не по-нашему накрыт.

Шептались так, не со злом, только чтобы языки почесать. Бунт возможен только когда есть сила в верхах, желающая направить гнев народа для пущей собственной выгоды. Ну или когда имеет место быть вопиющее нарушение старых правил. Такого не было. А то, что все пропало и Русь в беде из-за латинян поганых и немцев — так это же было еще при Алексее Михайловиче, может и раньше.

А многим, если уж быть объективным, и вовсе безразлично, что там царь делает и делает ли что-то вообще. У крестьян посевная и уборочная на уме, у монахов, да и большинства людей — заутренняя молитва и вечерняя. У кого ремесло и нет время на разговоры. Людям — людское, кесарю — кесарево.

Было грешным делом подумать о том, что упустили царя и он уже начинает употреблять не только крепкие напитки, которые в Немецкой слободе были вполне распространены, но и вкусил европейскую пошлость.

Нет, я не против того, чтобы государь знал европейскую культуру — без этого ныне и нельзя: корабли строить, артиллерию налаживать, да и с послами надобно говорить на их языке, хотя бы и в переносном смысле.

Но я против всяких кухарок в его постели. Не для того матушка его, царица Наталья Кирилловна, воспитывала сына в благочестии, чтобы он теперь по чужим постелям шастал. И вовсе складывается ощущение, что Наталья Кирилловна несколько запустила контроль. Нужно посмотреть, не увлеклась ли вдовушка каким могучим богатырем. Словно бы и позабыла о сыне.

Нужно будет обязательно провести урок — и не один, с привлечением духовников, но так, чтобы не давить на Петра Алексеевича, а мягко, исподволь объяснить ему важность женитьбы. Но женитьбы достойной — не по расчёту боярскому, а по совести и разуму. Чтобы жена была опорой, а не соблазном к новым причудам.

И да… нужно бы посмотреть европейскую невесту. А то усиление какого из родов считаю в нынешних условиях — пагубным. Только-только установилось шаткое равновесие политических сил. Если какая партия приблизиться к государю благодаря «своей невесте», паритета сил не будет. Начнется тайная, может и холодная, но война. Никто бы сейчас и не знал бы о Нарышкиных, если бы Наталья вовремя не приглянулась Алексею Михайловичу. Так что нет, не нужно нам баб местных, нам заморских подавай. Но кого? Подумаем, если мои мысли найдут понимание среди бояр.

— За славного генерала, кто прославил Россию! — провозгласил Петр тост.

Да, был пир. Но… Петру Алексеевичу нравился сам факт застолий. Он пил клюквенный морс, не вино. Но во всем ином подражал мужам. Звенел бокалом, притворялся выпившим, пробовал по-взрослому шутить. Нескладно, оттого пошлые шутки выгляди ну очень вульгарными и неуместными. Нужно же знать, о каких пестиках и тычинках шутишь.

Я смотрел на вот это все и понимал. Сколько волка не корми, он все в лес смотрит. Сколько не воспитывай Петра Алексеевича, а можно только уменьшить его загульность и развратность, по сравнению с иной реальностью. Но вот искоренить и сделать царя благочестивым — нельзя. Да и нужно ли, если уж откровенно? Ведь Петр Алексеевич не был бы самим собой и не поставил бы все с ног на голову в России, если бы не эти протесты. Но углы сглаживать нужно, ой как нужно!

— Рассказывай! — потребовал Петр почти сразу, как мы сели за столы.

Пришлось… Хотя, эти посиделки я бы с превеликим удовольствием заменил на домашний уют, объятья с женой, сюсюканье с детьми…

Но, увы, я не так чтобы и принадлежу сам себе. Точнее, конечно, выбор у меня всегда есть. Могу даже уйти со службы и жить оставшуюся жизнь в своем поместье. И мало кто в во всей своей жизни может сделать больше того, что я уже сделал за полтора года. Но я же не такой, я не смогу усидеть без дела и когда знаю, что могу что-то изменять. В этой жизни я еще тот непоседа.

А почему? Потому как имею возможности изменять себя, свое окружение, Россию. И вот это окрыляет, дает силы, заставляет двигаться. Оказывается, что я такой — где можно, там я всегда постараюсь влиять на процессы.

Так что приходится и дальше служить, превозмогать, игнорировать одни свои желания, чтобы реализовывать другие.

— Славно! Ай как славно! Проси, что хошь… Вот шубу даю. Что еще хошь? — выкрикивал Петр.

А мне тут же бросили на колени соболью шубу. Хороша одежа, ничего не скажу. Но шуба… мне бы с пяток заводов, земли десятин так под десять тысяч, можно и больше. Шуба… А ведь учреждены же ордена… И как только я подумал…

— Орден тоже дам, — словно бы отмахнулся государь.

Читает он мои мысли что ли?

— С кораблем твоим решать будем. Читал я… То, что ты написал… Мне боярин Прозоровский прояснил, что сие, то, что французы помогают туркам, может сменить европейский политик. Коли уж и отдадим, но я не решил, желаю ли сего, в накладе не будешь. Твоя добыча. Вот на нее и не посягаю. Но будь останется корабль… то… отдашь державе моей трофей свой, — сказал Пётр Алексеевич.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, но в глазах его мелькнуло что‑то нечитаемое — то ли насмешка, то ли скрытая угроза.

Сказал — и посмотрел на Лефорта, который ему чуть заметно кивнул головой, едва уловимо, почти незаметно для стороннего наблюдателя. «Вот же змеюка поганая, — пронеслось у меня в голове. — Пробрался в моё отсутствие в самое сердце государя, вложил свои мысли в его уста, как будто они его собственные».

Придётся теперь изо всех сил дёргать за рычаги, использовать все методы, при помощи которых я Петра привязываю к себе — и за счёт которых он меня слушает больше остальных. Впрочем, после всех моих приключений вновь привязать к себе государя будет не такой уж большой проблемой.

Достаточно провести несколько уроков, где разобрать действия моего корпуса. Ну и приукрасить свое участие в войне. А разве стоит приукрашать? Наверное и без того там много героического и невиданного доселе.

— А что с обозами? Скоро ли они дойдут? Мне довели, что они вельми богаты и обильны, — не унимался Пётр Алексеевич, — Скоро прибудут наши обозы в Москву? Там и пушки есть разные, и оружия много, и коней — целые табуны. Какую часть оставить тебе, я ещё подумаю. А какой совет дашь, как распорядиться всем этим для пущего роста отечества нашего?

«Вот тебе раз…» — подумал я, едва сдерживая вздох.

А ведь Лефорт даже не попытался скрыть своего удовлетворения от такой постановки вопроса. Его глаза блеснули, губы дрогнули в едва заметной улыбке — он явно предвкушал, как теперь можно будет направлять царские решения в нужное русло.

Злорадствовал, что обозы, кои я уже считал только своими трофеями, государь без сомнения называл своими, ну или государственными. Мда…

Я тоже, было дело, думал, что уже со всеми поделился, начал распределять ещё не прибывшие обозы — в том числе и как долю боярам. А они, обозы, оказывается, вовсе не мои — или, вернее, не только мои. Теперь же государь рассуждает о «части», которую можно оставить себе, словно речь идёт о не добыче с похода, а о ресурсах государства.

Мысли хаотично метались у меня в голове. Сложно отказываться от истинного богатства. Но успокаивал себя тем, что в обозах ну столько много всего, что хватит мне и часть. А еще… Завтра же отправлю своих людей. Золото и серебро будут моими, по большей части уж точно. И этого немало. Еще и ткани себе выпрошу у царя, чтобы открыть швейную мануфактуру.

Но государь ждал моего ответа, нельзя было разочаровывать.

— Что можно из тех богатств, по большей части военных трофеев — то пустить, конечно, государь, на благоустройство Отечества, — собравшись с мыслями, сказал я. — Армия много потребует вложения, это верно. Но не все, государь токмо лишь на войско отдавать. Пора нам строить свои заводы, своё оружие иметь. Неловко нам, когда мы у голландцев покупаем что-то, что могли бы делать сами. Да и деньги, что утекают за границу, лучше бы пустить на обустройство русских мастерских.

— Помню я, — отмахнулся Петр. — Ты уроки таковые мне давал. Так что не объясняй, разумею я зачем заводы нужны нам.

Пиршество затягивалось. Я чувствовал себя откровенно неуютно — несмотря на то, что улыбался, шутил, был в центре внимания. В какой‑то момент даже перехватил внимание царя полностью, не оставляя и толики участия Петра для немцев, которые стали откровенно скучать. Только и метали в мою сторону искры.

Царь‑батюшка пошёл по своим человеческим нуждам — до ветру, как говорили в народе. Я заметил, что Лефорт стоит в углу и курит трубку. «Вот же паразит, — мелькнуло у меня. — При ребёнке курить! Мало того, хорошо, что я ещё успел объяснить государю, будто тот, кто курит, имеет меньше возможностей любить женщин в будущем, чем те, кто не курит. Да и потомство может быть не самым здоровым…»

— Франц, что происходит? — спросил я Лефорта на немецком языке, подходя ближе.

— А что такое? — состроил он недоуменное лицо, но глаза его оставались холодными и расчётливыми.

— Что? А разве мы с тобой не разговаривали раньше? Разве я не предупреждал тебя о том, что молодому царственному телу не нужны ни курение, ни хмельные напитки? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — И ты же не был в свите Петра Алексеевича. Как пролез?

— Ты меня пугаешь? Угрожаешь, генерал‑лейтенант? — приподнял бровь Лефорт, но в голосе его звучала скорее насмешка, чем испуг.

— Я тебя предупреждаю, Франц. Не дам попользоваться государем. Молод он, падок на всякое, но мы должны присмотреть ему то, что достойно, а не то, что под руку попадётся, — смотря прямо в глаза этому немцу, говорил я твёрдо, но негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я не то чтобы видел в Лефорте своего врага. Если так уж разобраться, то абсолютным врагом, с которым было бы невозможно ни в чём сотрудничать, я видел только бывшего патриарха. А так — соперников много, противников хватает, но, слава Богу, мало тех, кто готов идти до конца. Не иноземные же враги державе нашей.

А Лефорт неплох. Может пригодиться. Он удивительно быстро схватывает все новые тактики, которые появляются у преображенцев и в других полках. Он весьма активный малый, с деловой хваткой — такой, которая в этом времени является скорее исключением, чем правилом. Кстати, именно потому, что Александр Данилович Меншиков обладает этой самой природной предпринимательской жилкой, я во многом и держу его возле себя — и прощаю не такие уж и детские шалости.

— Франц, не хотел бы ты заняться комплектованием иностранного легиона? Но не здесь, под Новгородом? — предложил я, стараясь, чтобы мой тон звучал мирно и доброжелательно. — Даже не надейся на то, что тебе удастся много времени проводить с государем и подкладывать ему девок. Лучше давай займёмся делом, раз уж ты так радеешь за Петра Алексеевича и за Россию. Вот… Новгордский легион из иноземцев. Много нынче из прибывает в Россию. Слобода разрастается, как бы не стала больше Москвы. Так что… Новгород.

— Пусть решает государь, что и с кем ему интересно, — глядя на меня с вызовом, сказал Лефорт. — И нечего меня отсылать по-дальше!

— Что ж, это похвально, — кивнул я. — Когда человек не ценит свою жизнь, это похвально. Но порой смелость граничит с безрассудством и глупостью. Впрочем, абсолютная смелость тогда глупа, когда не просчитаны риски.

В сущности, это была прямая угроза жизни Лефорта — хотя и завуалированная. Но я знал: не побежит он сейчас к Петру Алексеевичу жаловаться, что я пригрозил ему. Не в его интересах выносить сор из избы — да и государь не любит, когда его приближённые грызутся между собой.

Я оглядел зал — музыка играла, вино лилось рекой, бояре смеялись, а иноземные гости переговаривались на своих языках. И в этом вихре веселья, среди блеска и шума рядом со мной царила злость и яркие эмоции брали верх над разумом.

Я отошёл на несколько шагов и услышал:

— Дуэль! Если вы человек чести, то я требую дуэли! — выкрикнул он.

Я стоял спиной к Лефорту, взял некоторую паузу на размышление ну и чтобы не вспылить, а разумом принять вызов. Дуэли сейчас не запрещены. По моему совету я попросил государя не акцентировать на этом внимание, а Боярская дума упустила из виду подобную забаву.

Нет, не потому, что бояре все сплошь слепцы. Просто в России сейчас дуэли не то что немодны — они считаются каким-то сумасшествием, глупостью.

Ну хочешь ты свою честь оборонить? Ну тогда ему в рыльце его пуховое, или по спине нагайкой огрей. Не хочешь сам руки марать — так пошли своих боевых холопов, которых до сих пор хватает у бояр.

А самому — да чтобы со шпагой в руках… Уверен, потому и не прижились пока дуэли, что бояре слишком дорожили своей жизнью. Это не так: нельзя сказать, что русский боярин по сравнению с польским ясновельможным паном трус. Просто у нас культура немного иная, а европейские традиции ещё окончательно не вошли в мировоззрение русского дворянина.

— Я согласен на дуэль. Оружие? — сказал я, резко разворачиваясь к Лефорту.

— На кол обоих посажу! — воскликнул в метрах тридцати от нас Пётр Алексеевич.

— Не до смерти. Посему — на защите и на шпагах, — сказал я достаточно тихо, чтобы мой оппонент услышал, но не Пётр.

Лефорт хмыкнул, показывая тем самым, что я не до конца соблюдаю законы чести. Но ведь всё потому, что я просто не хочу убивать этого человека. А еще, чтобы все выглядело, как учебный поединок, состязание, а не смертный бой. А то ведь сидеть на колу… нет увольте, не хочется.

И да, не убивать. В целом считаю, что Лефорт и такие, как он, — это на данный момент немая опора для Русского государства. По крайней мере, элита, которая образовывается вокруг малолетнего Петра Алексеевича, будет или той силой, которая сможет подмять под себя прежние элиты, тем самым позволив фундаментальные изменения в Русском государстве, или же отвлечёт внимание бояр на противостояние с собой.

А как говорил один персонаж известного в будущем сериала: «Хаос и смута — это всегда лестница наверх», — если немного перефразировать. Ну или китайцы говорят: «Когда две глупых обезьяны дерутся, умная сидит на дереве и ждёт». А я бы сказал, что эта обезьяна не обязательно должна сидеть на дереве: пока другие дерутся. Ведь она может делать свои дела, которые бы не позволили другие обезьяны ей вершить, если бы не были заняты разборками между собой.

Гулянье закончилось только через часов пять после того, как я приехал в Преображенское, в ещё старый терем русского государя.

Между прочим, новый дворец, которого в иной реальности и не случилось, сейчас строится ударными темпами. За год даже начали возводить стены. Пока, правда, только первый этаж, но, учитывая, как медленно в это время строят, уже и это хороший результат.

Цементный завод, который я планировал, уже есть на какие деньги ставить. Пару цементных печей мы можем загружать работой — я в этом полностью уверен. И печи, которые сейчас возводятся взамен старых домниц, будут обжигать известняк при хороших температурах, таких, которые позволят серьёзно увеличить стойкость и клейкость цемента.

В какой-то момент царь стал клевать носом, показывая всем, что он устал. Не специально: пытался храбриться, даже умылся студёной водой, чтобы быть бодрым. Но молодой организм был более настойчив, чем его хозяин, потому в какой-то момент, сидя за столом, Пётр Алексеевич уснул.

— Все расходимся! — сказал я. — Государя есть кому уложить спать.

Лефорт и некоторые немцы, что кучковались возле него, посмотрели на меня вопрошающим взглядом, а потом и на своего предводителя.

— Франц, может, тебе сопровождение организовать? — усмехнулся я. — До Кукуя семь десять верст считай. А тут снег идет, метель.

— Доберемся, не беспокойся. Жду секундантов, генерал, — сказал Франц Лефорт.

Я кивнул и проводил взглядом немцев. А всё потому, что я-то имел право и уже неоднократно это делал — распоряжался здесь, в царских покоях. А вот Лефорт полностью зависел от настроения и воли государя. И если Пётр Алексеевич спать изволил, то на том вольница немца и заканчивалась.

— Ваше превосходительство, я помогу прибраться здесь? — хитрозадый Меньшиков спрашивал меня.

Неожиданно материализовался Алексашка. Во время пиршества только изредка мелькал.

— А ну, сукин сын, домой! Ты что удумал, гад ползучий, — примазаться квасняком к государю? Когда надо будет, представлю тебя Петру Алексеевичу. Но для этого должен увидеть, что ты и науку мою выучил, и справно дела ведёшь, и не обкрадываешь никого, — сказал я, а потом, как щенка, взял за шиворот Меньшикова и указал направление на выход.

«Если все условия соблюсти, то никогда не представлю Алексашку Петру», — подумал я.

Сейчас он поможет прибраться — проснётся государь, так он ему «сядет на уши», расскажет о себе, да похвастается подвигами ратными, а там и гляди: и уже не может Пётр Алексеевич без своего денщика Алексашки Меньшикова.

Я вышел в ворота за пределы двора у теремка государя. Вдохнул воздуха, ибо в помещении стояла не просто лёгкое амбре от алкоголя, но просто смертельный смрад — от вонючих тел, пропитых глоток. А ещё европейцы никогда не сдерживали свои газы, но если только рядом с самим царём.

— Егор Иванович, ну наконец-то, заждался я тебя здесь. Умаялся уже от безделья, — ко мне навстречу рванул Игнат.

И этому уже пожилому человеку, которого ещё год назад сильно били, бодрости было не занимать: ещё фору молодым дал бы.

Я искренне обнял его. Может быть, Игнат тоже давно не мылся или одежда его попахивала конским потом, но есть что-то такое, чего нос уловить не сможет, а вот сердце быстро почует. От Игната пахло домом.

— Быстрее, домой! — сказал я, передавая своего коня одному из телохранителей, сам же сел с Игнатом в карету.

Теплую, с дополнительной шумоизоляцией, с в меру мягкими диванами. Хороший транспорт.

Экипаж двинулся, полозья кареты стали шуршать по только недавно обильно выпавшему снегу.

— Ты как успел сменить колёса на полозья? — удивился я.

Ведь когда я прибыл к государю, снежный покров был таков, что на санях никак не покатаешься. А вот сейчас с неба валил снег огромными хлопьями: моментально, словно бы на глазах, росли сугробы.

— Так колёса были. А тут, в нашем амбаре, у меня полозья. Мало ли, когда зима нагрянет, приготовился? — сказал Игнат.

Казалось, что я наговорился в присутствии государя настолько, что уже болела челюсть: ведь не просто говорил, а старался быть эмоциональным, красочным рассказчиком, ещё и жестикулировал, порой вставал со своего места, чтобы показать, как именно я протыкаю янычара.

А вот, глядишь ты… Игната увидел — мне всё равно хочется говорить, рассказывать, спрашивать, слушать.

Мы ехали не в усадьбу. Оказалось, что всё моё семейство, зная, что скоро я прибуду, ждало меня в Москве. А вот я и не удосужился, когда был на разговоре с боярами, заехать в отчий дом или хотя бы каким-то образом прознать, где находится Аннушка и мои сыновья.

Домой… Как же сладко предвкушение.