Слуга государев 6. Перо и штуцер

Глава 6

Очаков.

16 октября 1683 год.

Дом Ромодановского был самым большим в Очакове. Широкие окна, правда не остекленные, а открывавшиеся деревянными ставнями, выходили на море. Красиво. Правда Григорий Григорьевич еще тот эстет, не ценил именно это. А вот то, что одна из комнат дома была большой, как та Грановитая Палата в Кремле — вот что было самым важным.

Командующий русской армии даже сам занимался обустройством своего быта. Ну как…

— А ну, уды ваши смердящие, стулы нашли мне! Живо! — примерно вот так проявлял свои таланты к обустройству уюта русский командующий.

И ведь находили и стулья и столы, какие только требовал Григорий Григорьевич. А он все больше нервничал, устал уже больше чем полгода находиться в Крыму. Кому этот климат и красоты могли бы и нравиться, но Ромодановский ценил больше боярскую Москву. Домой уже хотел, да и под бок жене, ну или не жене. Местными девицами он брезговал, худы они по большей части.

— Ну кто там еще? — выкрикнул Ромодановский, когда его слуга только зашел на центр большой комнаты.

— Гоподин Гордон пожаловал, — растеряно и несколько испуганно сказал слуга.

— Давай его! — вынуждено сказал фельдмаршал.

Почти что строевым шагом в комнату тут же вошел Патрик Гордон, по новому Уставу, ставший генерал-лейтенантом русской армии.

— Господец фельдмаршал, я есть желать идти в Вену! — горделиво, поднимая свой выдающийся нос с немалой горбинкой, говорил шотландец Патрик Гордон.

Григорий Григорьевич Ромодановский прекрасно знал этого иностранца на русской службе, имел с ним некоторые недопонимания ещё во время Чигиринских походов, но в целом признавал за Гордоном право быть генералом — это если наделять чином по нынешнему военному уставу.

Прекрасно Григорий Григорьевич понимал и то, почему Патрик так сильно рвётся к Вене. Гордон был, остаётся и, наверное, уже этого не исправит: будет католиком до гробовой доски. И для него особенно болезненно, когда один из оплотов католицизма — Австрийская империя — терпит сокрушительное поражение и теряет свою столицу.

— Отчего вы есть молчать? — недоуменно спрашивал Гордон. — Я знать, что прибыть весть несущий от генерал Стрельчин.

— И ты, значит, господин Гордон, решил, что я дам тебе тридцать пять или сорок тысяч своих воинов? — Григорий Григорьевич на самом деле в некотором роде издевался над шотландцем. — Вот так дам и ты сам…

Настроение у Ромодановского было пусть и усталым, но это от безделия в последние дни и тоской по семье. А тут развлечение. Ну хоть какое.

В целом же все очень даже хорошо. Азов он не взял, хотя донские и частью запорожские казаки, ну и ещё десять стрелецких полков осадили Азов, и у них даже есть шансы взять эту крепость. А вот сам Ромодановский взял Очаков.

Оттого он и был доволен, что не только взял крепость, то и смог побороть в Гезлёве вспышку чумы. Да так эффективно, что всего-то четыре сотни русских солдат и офицеров душу отдали. И это был успех. Как и то, что за всё пребывание русских в Крыму уже второй раз чума пытается проникнуть на полуостров и сделать здесь много горя. Но эпидемии удается избежать.

— Пойдёшь ты на Вену, Патрикей. Не жги очами своими так грозно. Как я тебе уже сказал, тридцать пять тысяч отдаю. Али ты думаешь, что не разумею я, что нынче у Вены и решается вопрос, кому быть хозяином в Крыму? Все нынче замерли: черкесы и авары набеги не устраивают, все ждут, кто же выйдет победителем в той войне. И коли это будут турки, то сложности нас не минуют, — сказал, приподнимаясь со своего стула, Григорий Григорьевич Ромодановский.

Как он в последнее время как ни пробует бороться со своим лишним весом, почему-то только приобретает дополнительные жировые прослойки. Ноги начинают побаливать, спина периодически тоже даёт о себе знать.

И в этом Ромодановский сильно отличался от того человека, который сейчас был в доме русского фельдмаршала в Очакове. Гордон был подтянут, скорее, уже немолодой человек, с округлым лицом, но худощавым телом, жилистым. Хотя по щекам и не скажешь, что этот человек не имеет практически ни капли лишнего жира.

— Но ты, генерал Гордон, разве усвоил науку быстрого перехода войск? — Патрик было дело резко поднялся, чтобы объяснить, как он видит эту проблему для себя, но Ромодановский, кряхтя и сморщив лицо от неприятной боли в спине, одёрнул его одним движением руки. — Ты сиди, Патрикей. Разумеешь ли ты, что коли Стрельчин поступает смело и у него всё получается, то ты придёшь туда чином выше, так ещё и испортить чего сможешь. А ведь мне уже известно, что даже некий Евгений Савойский, как говорят, герцог цельный, и тот согласился подчиниться генерал-майору Стрельчину. Как у тебя с этим будет?

Вопрос оказался не таким уж лёгким. На самом деле Гордон как-то не заглядывал настолько вперёд, чтобы думать ещё о подчинении генерал-майору.

— У меня будет свой корпус, — сказал Патрик, но интонация была такова, что эти слова можно было принять и за вопрос.

— Знаешь, Патрикей Иванович… — вновь присев на стул, начал говорить Ромодановский.

Причём Гордону настолько не нравилось, когда его Григорий Григорьевич называет Патрикеем Ивановичем, что тот делал замечание и требовал, чтобы больше так к нему не обращались. А сейчас смолчал.

— Так вот, Патрикей Иванович, я видел, как он, Егорушка Стрельчин, вёл себя во время Стрелецкого бунта. Это ведь только благодаря ему мы взяли Крым. Так что я думаю, что он Богом поцелованный. А ещё у него крест в груди вросший. И энто мне говорит о том, что Господь всегда с ним. Потому ты али подчинишься, али вовсе не пойдёшь к австрийцам, — последние слова Ромодановского звучали грозно.

Патрик пытался посмотреть в глаза первого русского фельдмаршала, но там была такая сила и решимость, что можно было только покориться. Ну или все же настаивать на своем, ведь и Гордон не робкого десятка. Вот только пошел бы он из кабинета. Гордо, но по не совсем благородному маршруту. Ромодановский умел послать так, что без яркого факела и не разобрать дороги.

— Хорошо, я подчинюсь, но пусть у меня останется одна дивизия, коей я буду командовать. Но не буду же я переходить на полк, когда в моём распоряжении уже были десятки тысяч, — сказал Гордон.

— Так тому и быть. Но во время перехода командовать будешь не ты: добрую науку Стрельчину взял для себя полковник Глебов. Между тем он уже генерал-майор Глебов, а Стременной полк, который был у него ранее, уже полудивизия. И оружие они не так давно, почитай, что на днях, получили. Стрельчиновское ружьё!

— Хорошо. Я согласен и на это, — вынуждено сказал Патрик Гордон.

На самом деле этот человек — нельзя сказать, чтобы был сильно предан России. Он был предан своей службе, но в особенности католической вере. И теперь, когда он уже назначен русским генералом, если хоть только немного себя проявит на полях сражений этой Великой войны с Османской империей, то весьма может даже устроиться на службу кому-нибудь другому — к тому же императору Священной Римской империи. А это уже Европа, близкая по духу Гордону.

В России Патрик пока особо не хотел оставаться. Дело в том, что он рассчитывал быть приближённым к царю. Так оно и есть, но влияние особенное на Петра Алексеевича Гордон так и не смог заполучить. Может быть, это случится в будущем.

И даже для того, чтобы царь Пётр увидел его, Гордон не должен числиться лишь генералом: он прекрасно понимал, что для этого он обязан участвовать в активных боевых действиях и прославлять своё имя. Вся слава и всё внимание от государя будет обращено лишь только к Егору Ивановичу Стрельчину.

В сущности, корпус, который Ромодановский планировал отправлять на помощь Егору Ивановичу, был собран давно. И такие планы, что по мере развития событий под Веной могут привлекаться и дополнительные русские силы, были, и они обсуждались даже на Боярской думе.

Правда, как тогда ни уговаривал генерал-майор Стрельчин, чтобы большой корпус от Ромодановского выдвигался практически одновременно с тем небольшим корпусом, который направлял сам Егор Иванович к Вене, так разрешено подобного и не было.

А вот сейчас, когда русские частично в Вене, самое то ударить и по коммуникациям Османской империи, и по самому городу, выторговав для себя в будущем серьёзные политические преференции от Австрии.

Впрочем, Григорий Григорьевич Ромодановский старался никогда не думать о политике. Он считал себя абсолютным военным человеком, который должен быть только лишь инструментом для Отечества, но не собирался сам решать, какие союзы выстраивать, а какие нет. В этом и была некоторая ограниченность Григория Григорьевича, первого в истории России фельдмаршала.

— Завтра же выход. Успеешь, Патрикей? — спрашивал Ромодановский.

Сжав зубы, чтобы не сорваться и ничего не испортить, Гордон только кивнул головой. А после спешно направился готовиться к выходу.

* * *

Вена.

19 октября 1683 год.

— Бах! Бах-бах! — били турки из своих больших орудий.

Но так, далеко, безрезультативно, так как там не было солдат. Ну только если наблюдатели.

У противника не получилось эффективно противостоять нам на улицах города. Подвели было дело они свои огромные орудия, поставили их между домами… А потом и думать забыли, что можно было бы и ещё ударить. Медлительность во всём — это пагубная привычка, которая не доведёт ни турок, ни русских до успеха. Нужно подобное преодолевать.

Так что оставленные четыре больших пушки на ночь были удачно в темноте и угнаны у османов. Конечно, был серьёзный бой: потребовалось не менее сорока минут, чтобы пушки запрячь и подвести их к паромной переправе через Вену.

Но казаки уже и сами наловчились для городских боёв, так что справились почти что и без участия метких стрелков. Тем более, что в ночи сложно было стрелять из винтовок, если только не в местах наибольшего освещения.

Казаки тогда поступили иначе: они закидали вонючими дымящимися тряпками практически всё пространство рядом с пушками. Учитывая, что был лёгкий ветерок и он дул как раз-таки в сторону османов, они надышались неприятными зловониями вдоволь. Тряпки же были не простые… Ох уж эти казаки… Вымочили тряпки в разных непотребствах.

А еще эти дымы ещё и скрывали силы нападающих. Ночь, дым. Растерянность противника была абсолютной.

А закидывали очень просто. Построить пару катапульт не составляло никакого труда. И сейчас даже я думаю о том, что некоторые катапульты, которые будут особо пристрелены по определённым участкам, можно вполне использовать и для нашей обороны.

— Бах-бах-бах! — прозвучал почти слаженный залп турецких осадных пушек.

Это они так лупили по тем воротам, через которые мы заходили в город и которые до недавнего времени полностью контролировали.

— Пора? — спрашивал меня Глеб. — Что, если они войдут через ворота в город?

— Думаешь, дубина ты столяросовая, что, когда будет пора, я этого не скажу? — озлобился я на своего ученика. — Терпение — вот твоя главная добродетель. Ну, если только после разума. А если ворог и войдет, так то нам только и на пользу, больше турки побьем.

Мы ждали подмогу. Она уже подошла. Осталось только больше привлечь противника, чтобы под этими же воротами оставить больше трупов врагов. Ну раз уж вышла такая аказия.

И я был почти уверен, что если бы вы прямо сейчас вывели все свои войска и начали полевое сражение рядом со стенами Вены, то имели бы немало шансов на успех.

Евгений Савойский в нашей переписке настаивал на том, чтобы не менее, чем три тысячи австрийцев включились в системную оборону и, возможно, даже расширение не занятого турками анклава столицы Австрийской империи. Настаивал? Пусть так, если это сильно тешит его самолюбие.

Я же и не против. Свою славу я уже снискал, кроме того, ведь не собирался же я присоединять Вену к России. Да и вопросы о том, что мои воины изрядно устали, — это тоже важно. Я бы с удовольствием даже целый день дал бы своим бойцам на отдых, причём, уже есть заведения и внутри удерживаемых нами пяти кварталов Вены, где можно человеку небедному отдохнуть по-богатому.

Да, работало аж семь таверн, ещё нашёлся один ухарь, который припёрся к нам с целым мешком кофе и потребовал… Да! Потребовал, чтобы я предоставил ему какое-либо помещение, так как он намерен всех нас лечить кофе и кофейными напитками.

Посмеялся с него… А потом просто предложил выпить со мной кофе, который варил мой повар и одновременно бариста. Когда товарищ пил капучино с сахаром… Расстроился. Но кофейню он всё равно открыл, так как обещал, что это будет ещё одно место общепита, где за недорого можно будет поесть хлеба и выпить воды, как и кофе.

— А вот теперь давай показывай знаками союзникам нашим! — ещё примерно через полчаса, после того, как турецкие ядра обрушились на город, а враги, растеряв некоторую долю своих страхов, приблизились вплотную к вратам, отдал я приказ.

Тут же из леса стали выходить многочисленные конные отряды. У них была задача посеять панику в рядах османов, отогнать их от наших ворот, чтобы уже пехотинцы, которые должны будут передвигаться на своих двух ногах, и телеги начали входить в город.

— Наука побеждать во всей красе! — вспомнил я название бессмертного труда Александра Васильевича Суворова, где он описывал очень многое из воинского искусства, которое употреблялось и тогда, и было актуальным даже в том времени, которое я покинул, в XXI веке.

Я пишу свою книгу, которую, но не мог отказать себе в этом удовольствии, назвал также, как и великий русский полководец. Уже не менее ста страниц есть в этой книге, которые можно было бы только лишь подредачить, и отдавать в печать.

Но чего в книге нет, так это психологического исследования. Такого, глубокого, которое можно сделать лишь тому, кто более-менее знаком с наукой психологии.

— Они разучились побеждать! — сказал я, наблюдая за тем, как турки, толком даже и не поняв, не изучив обстановку, бросают свои орудия и убегают прочь, за ту линию обороны, которую накопали недалеко от ворот, которые вновь становятся полностью подконтрольны нам.

— Вот тебе, Глеб, ещё один урок. Могли турки одолеть тех конных, которые нынче их гоняют по полю у города? — спрашивал я.

— Могли, — задумчивым видом отвечал Глеб, выискивая, где же тут подвох. — А коли развернули бы свои орудия и дробом ударили, так и вовсе бы…

— Ну, допустим, развернуть орудие у них не вышло бы. Но если бы они поставили преграду и построились в каре, то тогда уже можно было развернуть орудие и ударить, — сказал я.

А сам принял на заметку, что подобный урок должен будет прозвучать и в Преображенской школе. Ведь это яркий пример тому, когда командиры либо нерешительные, либо не знающие свою науку. Ну и третий фактор: враг проигрывает, когда противник не верит в свою победу, а чувствует наше моральное превосходство.

Наше… В этой атаке в большинстве своём участвовали всё же имперские кирасиры. А у них был ещё один фактор мотивации: они не были в бою, не защищали Вену, но злые на всё происходящее, решительные и хотят доказать свою состоятельность.

Доказали… Они, а так же наши ногайцы еще часа три гоняли вдоль городских стен и возле леса турок. Забавно было наблюдать. Пока наши противники не перегруппировались и не пошли в осознанную атаку.

— Вот ваш участок, — сказал я, указав на большой карте, вывешенной на стене моего кабинета.

Евгений Савойский был рядом, нужно было при встрече многое прояснить и это получалось.

— Вот здесь нам быть? Вы боитесь того, что мы не сможем удержать турок? — спрашивал командующий союзными войсками.

Умён, чертяка! Сразу увидел, что я перестраховываюсь. Я предоставлял участок обороны в плотных городских застройках, но одновременно — который был выведен за один из каналов Вены.

Так что по всему выходило, что если австрийцы не удержат, то мы сможем занять новую линию обороны и сдержать их при отходе союзников. И это, между прочим, нужно было увидеть.

— Я, признаться, восхищён вашей прозорливостью, ваша светлость, — сказал я.

— О, прошу вас, не называть меня светлостью. К сожалению, мой титул во Франции признан преступным. На новой моей родине император так и не удосужился пока даровать мне хотя бы графский титул. Но думаю, что когда мы с вами сработаемся, то и я смогу вас назвать «ваше сиятельство», — молодой военный рассмеялся.

Мне же нужно было взять себя в руки и не думать о том, что прямо сейчас разговариваю с легендой. Это же он — Евгений Савойский, возможно, в будущем австрийский фельдмаршал, который практически никогда не знал поражений.

А ещё, насколько я читал историческую литературу, Евгений Савойский очень даже лестно отзывался о России и был одним из проводников идеи русско-австрийского крепкого союза. И ровно тогда, как этот человек умер, этот союз и дал крен… Австрийцы заключили сепаратный договор во время одной из войн против Османской империи чуть ли не в день смерти Савойского.

— На что мы можем надеяться, господин генерал-майор? — уже серьёзным голосом спрашивал меня Савойский.

— Только лишь на победу, только на неё! — и стал рассказывать, какие действия были мною предприняты.

Самое главное, что подмога от Ромодановского в пути. И с теми силами, которые сейчас на марше, я мог бы даже подумать и о том, чтобы давать генеральное сражение всей Османской армии.

Мог бы подумать об этом, но наверняка не стал бы.

— Теперь я бы настаивал, чтобы вы сказали, на что стоит надеяться нам всем. Вам же пришло письмо от императора? — спрашивал уже я.

О том, что письмо от императора пришло, а за последние три дня так и два письма, знали все. Да и никто не скрывал подобного. А вот что именно там написано, мне пока доподлинно неизвестно.

Да я и не имею никакой «президентуры» в австрийских войсках. Кстати, это в некотором роде и упущение: нужно обязательно найти тех офицеров, которые будут мне с большим удовольствием и за особую плату рассказывать всё нужное.

Но если, конечно, сам Евгений Савойский начнёт юлить, что-то от меня скрывать… Хотя я вижу перед собой молодого и решительного мужчину и чувствую, что есть в нём стальной стержень: характер, ум, рассудительность, которые, судя по всему, столь развиты, что это даже видно невооружённым взглядом.

Ну а если он… а это доказывается ещё и тем, что мы сейчас разговариваем в Вене, и Савойский привёл с собой восемь с половиной тысяч пехоты и две с половиной тысячи кавалерии. Значит, он и решительный, и вполне сообразительный: понял, что мы сюда, в Вену, не на штрудели яблочные приехали любоваться.

— Император сейчас ведёт войско к Праге. У него собралось сорок пять тысяч. Но есть немало отрядов, которые отстали, и которым он приказал, когда они будут подходить к Зальцбургу, чтобы те двигались к Вене. А ещё есть саксонские войска, которые, судя по всему, не будут сидеть в защите у себя дома, а подойдут к императору. С другой стороны, баварцы, если будет вообще куда подходить, придут под Вену, — озвучивал мне расклады Евгений Савойский.

— Турки ждут прихода венгерских отрядов себе в помощь, в Вену. И это вопрос трёх-четырёх дней, чтобы венгры подошли значительными силами. Там будет не менее, чем семнадцать тысяч пехоты и кавалерии, — наверное, даже немного обречённым голосом говорил я.

Но Савойский не понял интонацию.

— Ну вы же не боитесь прихода этих сил?

— Да нет, конечно, — усмехнулся я. — Но нам нужно быть крайне осмотрительными. Сейчас вокруг города очень много трупов, мышей развелось столько, что уничтожить их просто нет никакой возможности. Город вот-вот может захлестнуть эпидемия, и как бы это не была чума. Приход кого-либо ещё сюда может только этому поспособствовать. Ну а что до венгров, то мы с вами должны активно воевать эти три дня, чтобы венграм просто было не к кому приходить, — сказал я, а потом указал рукой на дверь.

Там нас уже ждал обед. И я с удовольствием продолжу разговаривать и с Евгением Савойским, и за обедом будут присутствовать ещё и Андрей Артамонович Матвеев, Бернар Таннер.

Поступил командующий союзными войсками так, что оставил некого Яна Яблонского командовать оставшимися силами в Тульне. Иначе сейчас ссоры было бы не избежать. Да и в целом, из того, что мне рассказал Матвеев-младший, я был склонен даже вызвать на дуэль этого поляка.

Более того, я собираюсь это сделать. И это будет красивым аккордом, завершающим… Надеюсь, что не мою жизнь, а только лишь операцию по освобождению Вены. Ну а пока… Это же забавно, что по моему рецепту приготовили яблочные штрудели и знаменитую венскую отбивную, хотя последняя уже была известна. Но мало ли… От русских в Вене кофе пить стали, штрудели делать. Я и в этом влияю на историю. Чем больше русского в мире, тем шире русский мир!