Слуга государев 6. Перо и штуцер

Глава 14

Стамбул.

Ноябрь 1683 год.

Только по приближению к линейному кораблю я, наконец, понял, что меня смущало всё это время. А ведь это был не турецкий корабль! Никаких противоречий с флагом не было — на белом полотнище, еле-еле, и то лишь вблизи, виднелись контуры лилий. Франция… «Якорь её королю в седалище! Пусть бы забывал, что нужно делать в постели с любовницей» — мысленно выругался я, но тут же усмехнулся.

Расстроился ли я этому обстоятельству? Нет. Более того, я уже понимал, что буду хоть бы и с самим государем спорить, доказывать, что такой корабль России нужно оставлять. Тем более, когда у нас уже есть море, а флота достойного всё ещё нет. Первоначальные планы о том, что нужно покинуть Крым, полностью его разорив, уже казались не такими уж и рациональными.

«Или как? Войны с Францией нет же… — размышлял я, глядя на величественные линии корабля. — За это может и прилететь мне со стороны бояр. А Пётр?..» Вот тут даже я, его наставник, однозначно не скажу. Все же, скорее всего, царь махнет рукой на все обстоятельства и возрадуется кораблю и той лихости, удачливости, грозности русского оружия, что мы продемонстрировали. Если только именно я успею подать в нужном свете информацию.

Но… Вот теперь, когда горят большинство галер, лишь пара стоит нетронутых, когда в порту такой огромный корабль и уже на нём пролилась кровь… Нет, заднюю не дам. Только вперёд. Я же надеюсь быть победителем, а их не судят. Или… Нет, не сомневаться. От сомнений командира больше крови проливается его солдатам — это я знал твёрдо.

— Молодец, Косой! — похвалил я казака и хлопнул его по плечу, как только оказался на палубе морского гиганта.

— Ну, так чего уж там… — неожиданно лихой казак засмущался, переминаясь с ноги на ногу. — Ты бы, генерал-майор, с тем петухом поговорил бы.

Он указал рукой на настоящего франта рядом — под плотной охраной станичников стоял разодетый мужик. Перьев на его шляпе было столько, что они даже не позволяли рассмотреть лицо пленника.

— Вы говорите на голландском или немецком языке? Может быть, на английском? — спросил я, обращаясь к, скорее всего, капитану этого корабля.

— Я говорю на немецком, и сомневаюсь, что вы сможете меня понять хоть на каком, кроме своего варварского, — высокомерно ответил француз, вскинув подбородок.

И тут же меня всё это начало раздражать. Ещё слышались выстрелы в порту, раздавались повторные взрывы в Константинополе — идёт бой! Горят казармы янычар, обрушиваются строения на османских воинов. Нам необходимо уходить. А этот французский петух решил поиграть в благородную обиженку…

— Если вы, месье, не желаете получить много боли, чтобы я соответствовал всем представлениям о варварах, которые у вас сложились, и стал пытать вас с удовольствием, вы станете сотрудничать и перестанете играть в ложное благородство, — неожиданно для себя я выдал фразу на французском языке.

Нет, скорее всего, это было с жутким акцентом, и, может, какие-то слова я использовал неправильно, путал артикли. Но насколько же хотелось утереть нос этому представителю «цивилизованного мира» — и это у меня получилось.

— Я уже дал согласие вашему вооружённому оборванцу, — процедил капитан. — Вы же хотели сжечь мой корабль? Убить всех моих людей? Если я вам сдамся, то есть шансы, что наши монархии договорятся между собой, и мои люди останутся живы, а корабль вернётся во Францию.

Говорил он уже на немецком, и по выражению лица, по тону, по дрожащему голосу, который больше всего остального показывал истинную сущность и, главное, мотивы поступков француза, я понял: им движет не здравый смысл, не желание выжить, а страх перед смертью. О позор! Как раз-таки он и закрывает всеми этими высокопарными выводами то, что сейчас сделал — сдался почти что и без боя. Оправдания о том, что абордажная команда, часть ее, находится в городе… не принимаются.

— Немедленно приказывайте оставшимся в живых вашим людям, чтобы они начинали незамедлительный выход в море! Корабль нужно поставить левым бортом к берегу как можно ближе, — отдал я приказ.

— Вы собираетесь обстреливать порт Константинополя? — уже не скрывая своего испуга и недоумения, спросил француз.

— Ваш белый флаг уже спущен. Так что стреляет по своим союзникам уже не Франция, а те бандиты, которые захватили ваш корабль, то есть мы, — сказал я, казалось бы, даже участливо, но тут же сменил тон: — Капитан, немедленно действуйте! Или мы выйдем в море и без вас, но я буду протягивать вас на верёвке под килем до тех пор, пока вы не испустите дух.

Капитан проглотил комок в горле, затравленным зверем посмотрел по сторонам, задерживая взгляд на своих подчинённых. А потом начал раздавать команды — сперва тихо, потом всё увереннее.

— Косой, у тебя собраны казаки, которые ходили в море? Пусть разумные из них смотрят, что делают французы, и помогают им, — сказал я.

Со стороны города, как я увидел в подзорную трубу, уже стремились в порт разрозненные отряды турок. И я понимал, что если сейчас мы не уйдём отсюда, то можем втянуться в бой. Ещё тот фактор, что запах гари становился всё сильнее, от дыма горящих турецких кораблей и построек порта начинала кружиться голова. Промедление даже в десять минут могло сильно сказаться на успешности операции.

— Александр! — обратился я к Меньшикову. — Возьми людей и найди на корабле все ёмкости — вёдра или ещё что-то подобное. Все их заполнить водой. Следи, чтобы ни одна искорка не прилетела на уже наш корабль!

И пусть линейный французский корабль стоял несколько на удалении от основной массы галер и двух фрегатов, что были в порту, риск загореться и нам оставался высоким.

— Глеб, твою маковку, якорь тебе в седалище! — на разрыв голосовых связок закричал я. — Хватит целовать кобылу и рыдать! Оставляй коней и сюда!

Не только Глеб, но и другие воины прощались с лошадьми. Некоторые так и вовсе рыдали навзрыд. Да, не так легко проститься с верным боевым товарищем, тем более, когда нужно ещё и убить его, чтобы не достался врагу. Но грузить лошадей на и без того переполненный линейный корабль было бы не только долго, да и просто невозможно.

В сопровождении десяти человек, кого я определил себе в телохранители, я направился на нижнюю палубу, где был первый верхний ряд корабельных орудий. Шёл внимательно, в лицах французских моряков, а также офицеров читалось недоумение. Многие из них явно не разделяли решение капитана корабля — кто-то хмурился, кто-то перешёптывался, бросая на нас злобные взгляды.

Когда я вступил на первую ступеньку, чтобы спуститься вниз, увидел, как один из офицеров, до того стоявший ко мне спиной, резко развернулся, потянувшись к шпаге. В руке у него был пистоль.

— Бах! — выстрел из пистолета одного из моих телохранителей попал прямо в грудь непокорённому французу.

Отметил, что ещё двое телохранителей тут же перекрыли траекторию возможного полёта вражеской пули.

— Хорошо сработали, братцы! — сказал я. — Каждому из десятка по десять рублей жалую!

Лица бойцов расплылись в улыбке — награда была немалой. А я отметил для себя, что если бы был один, мог бы и не успеть среагировать на опасность. Однако, есть у меня такое убеждение, что и не моё это дело — реагировать на такие ситуации. Ту науку, которую я знал, во многом передал уже своим особым бойцам. Вот теперь пускай и сами думают, как правильно и надёжно охранять меня или любую другую персону, которую придётся брать под защиту. А в России будет самая надёжная и профессиональная когорта телохранителей.

Рядом с пушками уже находились казаки. Чем мне нравится работать с этими товарищами, так это тем, что от них порой исходит вполне разумная инициатива. В целом для армии это часто играет даже в минус — дисциплина страдает, но для вот таких операций — самое то.

— Для острастки двумя-тремя пушками и ядрами ударьте по порту! — скомандовал я.

— Так это мы нынче сейчас, воевода! — явно находясь в боевом запале, выкрикнул один из казаков.

Вот кто-нибудь другой начал бы прямо сейчас поучать уставу воинскому, но я только лишь улыбнулся. Нет, потом я хорунжему Косому скажу, что это у него за бойцы такие, которые даже не в курсе о новом уставе. А сейчас — пусть радуются победе

— Бах, бах, бах! — три пушки выпустили ядра в сторону порта.

Не знаю, во что именно они попали, да и задачи такой не было. А вот то, что противник, который сейчас концентрируется для возможного удара, начнёт учитывать фактор захвата нами корабля — это как вылить ушат ледяной воды на тлеющие угли. Пусть боятся орудий. И вообще стоят и смотрят. Платочками бы еще помахали нам вслед.

— Продолжать обстрел! Смотрите своих не заденьте! — приказал я и направился наверх.

Там находились все меткие стрелки, и нужно было проследить, чтобы они своими выстрелами помогли прорваться тем моим бойцам, которые занимались поджогом и взрывом казарм. Если бы не эта часть операции, то, я уже уверен, в порту находилось бы не менее пары тысяч янычар и других вспомогательных войск.

Когда начинаются пожары, когда часть этих элитных воинов задыхается от угарного дыма или оказывается погребённой под обрушившимися сводами домов, им намного сложнее организовываться. Тут бы спастись, вытянуть товарища из-под завалов. Янычары ведь особая каста, они за друг друга может даже больше, чем за султана.

И вообще, из того, что я наблюдал на палубе в подзорную трубу, складывалось ощущение, что турецкие войска стягиваются не столько в порт, сколько ко дворцу султана. Вот там уже, по всей видимости, по периметру располагается не менее тысячи бойцов.

Оно и ладно. Цели убить султана у меня не было. А вот напугать его — да. Я уверен, что он сейчас дрожит от страха, как и все люди, наделённые властью: они зачастую думают, будто мир крутится только вокруг них. И что те дерзкие русские или австрийцы — ведь наверняка они ещё не поняли, кто атакует город, — что мы должны в обязательном порядке идти и убивать правителя Османской империи.

Нет. Если бы я видел безусловную перспективу, что нынешний султан умрёт и начнётся серьёзный политический кризис в Османской империи, то я всё сделал бы, чтобы его убить. Но при том, что Османская империя сейчас кажется сильным государством — хотя я знаю, что проблемы в ней уже назревают серьёзные, — с престолонаследием сложностей я не вижу. И не будет этого султана, так придёт следующий, который окажется ещё более обозлённым на ту же Россию, чем нынешний.

Да и скоро, я уверен в этом, султана скинут с трона. Остается только проиграть войну с Австрией. А там янычары, духовные лидеры, простые турки, все вспомнят и потерянные турецкие крепости в Крыму и само Крымское ханство, ныне не существующее. За все в ответе султаны.

— Слева, на десять часов, всем стрелкам поддержать! Только смотрите, братцы, чтобы в своих не попали! — отдал я приказ, как только увидел сигнальный флажок слева, буквально в метрах двухстах от султанского дворца.

На своих двоих, а не на конях, бежали три десятка моих лучших воинов — смельчаков, которые отважились во враждебном городе устроить такие диверсии, что далеко не в каждом полевом сражении можно уничтожить столь грозную вражескую силу.

Часы… Не так-то легко было объяснить, что такое «одиннадцать часов» или «десять часов». Для меня, как человека из будущего, это было настолько естественным, что я не мог отказаться от подобного обозначения направления. Это же очень удобно: в голове всегда держится циферблат, и глаза смотрят именно в ту сторону, куда нужно.

Вот только люди этого времени в большинстве своём даже не понимают, что такое часы. Нет, само понятие у них есть, но они его не воспринимают. Люди живут по принципу «рассвет — закат — полдень» или «время завтрака — время ужина». Но ничего — в ближнем моём кругу уже знают про часы.

А я ещё, откровенно сказать, собирался наладить производство этого замечательного приспособления. В Вене я даже почти насильно — ну или был очень убедительным — забрал двух часовщиков в Москву. Будем делать наручные часы, если, конечно, получится ещё как-то взаимодействовать с ювелирами. Потому что детали нужно делать с точностью, подвластной исключительно людям, работающим с драгоценными металлами.

— Бабах! — снова ударили пушки, уже, к моему удивлению, с нижнего ряда.

А между тем корабль поднял паруса и начинал постепенно, при помощи матросов, отталкивающих палками от причала грозный исполин, уходить в море.

— Успеют! — прошептал я, наблюдая за тем, как бегут тридцать русских смельчаков.

Они бежали, и некоторые турки поняли, что к чему, и стали стрелять нашим вслед. Я уже видел, как четверых моих бойцов ранило или убило.

— Да нет же! — выкрикнул я и в сердцах ударил кулаком о борт корабля.

Один из моих бойцов, которого подранили в ногу, отстал, развернулся в сторону бегущих на него турок, разрядил свой пистолет, а потом хладнокровно перерезал себе горло. Мои зубы заскрипели — казалось, вот-вот начнут крошиться.

Это, конечно… И ведь мог попасть в плен. Я бы нашёл возможность выкупить его, может быть, за очень большие деньги. Тем более, что мы взяли в качестве заложников и пленных каких-то портовых турецких начальников, а также несколько турецких офицеров, возможно, и капитанов кораблей. Уж точно мог бы обменять. Но русский солдат выбрал смерть бесчестью.

Штуцерники начали стрелять так, как никогда раньше. Словно бы каждая пуля находила свою цель. Те турки, которые преследовали бегущих героев, замешкались, понимая, что, чем ближе они приближаются к порту, тем больше теряют людей. Без того с полсотни янычар точно сложили головы в этой погоне.

Так что турки отступили. И теперь уже не тридцать героев, а двадцать пять были в порту и ускорили бег, словно бы на соревнованиях, где нужно вырвать золотую медаль на короткой дистанции.

— Спустить лодку и привязать её на канат! — командовал я.

Забраться на такой высокий корабль сходу будет просто невозможно. И да, одну из галер присоединили к линейному кораблю на жёсткой сцепке. Но и на галеру запрыгнуть с берега невозможно, тем более, что и она была уже в море.

Корабль уже отчалил, канат практически натянулся, лодка стала медленно плыть вдоль причала, то и дело ударяясь о него. И только сейчас русские герои стали запрыгивать внутрь большого яла. А кто-то и откровенно бросался в воду, цепляясь за борта лодки. Двум последним пришлось помогать — протягивать вёсла, чтобы они всё-таки уцепились и не отстали.

А я, облокотившись о борт корабля, тихо сполз, присел на корточки, закрыл руками голову. Внутри всего трясло, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Такого волнения у меня не было ещё ни разу. Ни в полевых сражениях, ни в городских.

— Баба-бах-бах! — выстрелы множества пушек заставили меня вздрогнуть, одновременно прийти в себя, раскрыть ладони и осмотреться. На меня смотрели мои воины.

Я резко поднялся, прикусил нижнюю губу, чтобы не выдать избыток эмоций, чтобы слёзы не стали наворачиваться и не мешали мне сказать то, что нужно.

— Ура! Виктория! За веру, за царя, за Отечество! — выкрикнул я.

И тут же больше трёх с половиной сотен глоток повторили мой клич.

Я улыбнулся, когда увидел, что из люка высунулась голова Косого. Он был весь чумазый, в саже и копоти, но счастливый, и улыбался удивительно белыми зубами. А ещё порадовало то, что ветер донёс крик и со стороны лодки, которая была переполнена русскими героями.

Мы недолго развлекались, обстреливая порт, склады, небольшую крепость, которая стояла на возвышенности на юго-востоке Стамбула. Два залпа дали по верфи, тем более что там на стапелях стоял уже почти готовый линейный корабль. Хотя два залпа… Это когда на одном борту четыре десятка, даже немного больше, пушек? Да мы размочалили и корабль строящийся и верфь. И бомбы французские были чудо, как хороши. Нужно нам делать не хуже.

Но скоро я приказал стать на ветер и мчаться к родным берегам, к Крыму.

Свою задачу мы выполнили — и даже перевыполнили, сделали то, чего до нас никто не делал. Я тому виной? Не без этого. Но если бы не те люди, которые меня окружали, если бы не такие решительные парни, которые могут сражаться до последнего, но убить себя, чтобы только не даться в руки врагу и не рассказать какие-то военные тайны… Вот если бы не они, ничего бы никогда не вышло.

Россия имела колоссальный потенциал — и человеческий, и других ресурсов. Я лишь только помогаю раскрывать этот потенциал, и то считаю, что многого мне не хватает. Нужно думать теперь уже основательным образом, как развивать экономику и строить будущую систему финансов, экономики, производства. И всё это очень сложно, и лучше бы я воевал, хотя колени до сих пор дрожат.

Ко второй половине дня мы заметили, как вдали показались паруса, скорее всего, одного корабля и, скорее всего, не самого мощного. Я уже подозревал, что будет погоня, но… нет.

— Маркиз, — подошёл я на капитанский мостик, где с величественным видом стоял маркиз Антуан Генрих Анри де Ланье.

Именно этот французский аристократ был командиром линейного корабля и, по всей видимости, даже весьма опытным морским волком. Впрочем, сам факт, что он сдал корабль нам, нивелирует полностью все его заслуги, бывшие до столь позорного момента. Но я ему об этом, конечно, не скажу. Напротив, это у нас уже третий разговор, и я пытаюсь убедить француза, что ничего такого страшного он, в принципе, не сделал. А если уж ему сильно боязно будет возвращаться во Францию, то и Россия его приютить сможет.

Несколько лукавил, но так, чтобы не спугнуть маркиза. Начнет еще тут капризничать, как мы доберемся домой? Может быть, какую-то помощь в учебном центре для подготовки русских моряков и морских офицеров этот француз мог бы оказать, но оставить его на командование русским кораблём — это нет. Не бывает такого, чтобы русские корабли сдавались без боя. А сдавший единожды, сделает это и потом.

— У нас хороший ветер. И никто нас не догонит. Некому догонять. Я проходил через проливы. У турок есть линейные корабли, но частью они стоят либо на ремонте, либо не доукомплектованы. Настроили кораблей, а команд к ним толковых набрать не смогли. — Француз оказался словоохотливым, его голос звучал уверенно, почти гордо, словно он не пленник на захваченном корабле, а хозяин положения.

Ну пусть так и считает, особенно когда мы держим курс на Крым. Я-то по компасу стараюсь сверяться. Ну насколько моих знаний хватает для этого.

— И вы, наконец, скажете мне, что же вы делали в Константинополе и что за груз вы везли? Потому как прямо сейчас мы проводим ревизию. Вы должны понимать, что груз и корабль нынче русские, — сказал я.

Он это понимал. И явно хотел бы чего-то другого — может быть, компенсации за потерю груза? А я, например, даже догадывался, что именно может быть на французском военном корабле.

Так и подтвердилось. Французские карабины — вот главная составляющая всего немалого груза. Линейный корабль, как оказалось, даже пожертвовал боезапасом — пороха теперь хватит, может быть, максимум на одно сражение. Но военных грузов было более, чем достаточно. Включая и французские гранаты, аккуратно уложенные в деревянные ящики, пересыпанные опилками.

Да уж. Видимо, всё-таки везёт мне. И этот корабль — не просто огромный шаг на пути создания русского флота. Это ещё и политический аспект, который нужно будет правильно сыграть. Ведь выходит, что в то время, как весь цивилизованный христианский мир с большим трудом отражает агрессию мусульман, французы помогают иноверцам — поставляют им оружие, пусть и косвенно.

В моих руках оказывалась информация, способная начать бескомпромиссную и жесточайшую войну в Европе. А она ещё до конца не оправилась после Сорокалетней войны. Нужно будет об этом основательно подумать. И обязательно посоветоваться с другими — Петром, ближайшими советниками, дипломатами. Советоваться придётся много. Иначе с таким триумфальным возвращением я рискую встретиться с объединённой группировкой, целью которой будет сместить меня.

Я посмотрел на маркиза. Он стоял у борта, глядя на удаляющиеся берега Османской империи. Мы шли сперва капотажно, рядом с берегом, но теперь вышли далеко в море. В осанке француза читалась смесь гордости и горечи — гордость морского офицера, горечь человека, потерявшего корабль. Или наоборот? Черт его знает, что человек думает, когда по сути предает свою Родину. Не дай бог познать такие мысли.

«Он не дурак, — подумал я. — Понимает, что его судьба теперь зависит от моей воли. И от того, насколько убедительно я смогу представить эту историю в Москве».

— Вы опытный моряк, маркиз, — произнёс я вслух. — И, полагаю, могли бы принести пользу. Не только как знаток морских путей, но и как наставник для наших офицеров.

Маркиз едва заметно вздрогнул, но не обернулся. Я говорил то, что он должен хотеть услышать.

— Польщён вашим предложением, генерал-майор, — ответил он холодно. — Но не уверен, что смогу служить под флагом, который… — он запнулся, подбирая слова, — который так неожиданно стал моим хозяином.

— Понимаю, — кивнул я. — Но подумайте вот о чём: если вы поможете нам, то, возможно, сумеете смягчить последствия для себя. Франция и Россия не враги. И кто знает, может быть, однажды мы станем союзниками.

Маркиз усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса.

— Союзники… — повторил он. — В политике нет ничего невозможного. Но и нет ничего более хрупкого, чем союзы.

Я не стал спорить. В его словах была доля истины. Политика — это всегда игра на грани, где сегодняшние друзья завтра могут стать врагами, а враги — неожиданными союзниками.

Ветер крепчал, наполняя паруса. Корабль уверенно шёл на север, к родным берегам. Крым — это Россия. Не отдам. Пусть не рационально, большое логистическое плечо, дорого. Но есть с мире и место для эмоциональных решений. Это мое! Это принадлежит России!