Памир. Том 2

Глава 15

— Вам придётся объяснить, — взяв себя в руки, произнёс я. — Почему в поединке и почему я? Какого чёрта вообще происходит?

— Тебе короткую или длинную версию? — задержав на мне взгляд, спросил магистр.

— Без разницы, я никуда не тороплюсь.

— Хорошо… тогда начнём издалека. Для начала нужно понимать: ни одна действительно крупная держава, даже сверх централизованная, не может иметь лишь один центр силы. Всегда есть сторонники того или иного пути. Есть Мекка, а есть эмират Северные Горы, и при единстве глобальной цели локальные у них совершенно разные.

Поняв, что это может затянуться надолго, я расслабился и сел в кресле поудобнее, что не укрылось от внимательного взгляда магистра. Но он продолжил как ни в чём не бывало.

— Когда-то я считал, что решение Сулеймани о лишении своих детей, самых сильных магов мира, наследуемых земель — это чистая глупость. Особенно на фоне того же Рима, где они получают сенаторские и легатские должности. Но довольно быстро выяснил, что у этого решения есть двойное дно. Нет наследования в Османо-Персидской империи, а за её пределами — пожалуйста. Об этом нигде не говорится прямо, но бездействие султана красноречивее любых слов. Всех провинившихся детей он рано или поздно принимал назад, в качестве эмиров. Вместе с землёй, городами и населением.

— То есть достаточно сильный маг может захватить большой кусок?

— Именно. Как и всё на востоке, его указы имеют двойное, а то и тройное дно, и могут трактоваться так, как удобно ему. Неплохо, для большого государства, в котором проживают миллиарды человек, — хмыкнул Моисей Иоаннович. — Увы, это влечёт за собой споры и прямо противоположные указания на местах, из-за чего бюрократическая машина буксует, процветает кумовство и казнокрадство… но в то же время удерживает сотни народностей в единое целое, без геноцида и рабства, которое практикует Рим.

— Выходит, этот дервиш хотел отхватить себе кусок Великославии.

— До сих пор хочет, и у него для этого есть практически всё. Армия северного эмира готова его поддержать. Знать на его стороне, а среди учеников достаточно сорвиголов, которые выступят за наставника и родителя вопреки приказу султана, — пояснил магистр, двумя быстрыми пассами создал над нами карту региона. — Они не смогли высадить силы у Царицына, и мы позаботились, чтобы по течению Волги не нашлось ни одного крупного источника, пригодной для питья воды. Но это их не остановило, лишь замедлило. Так что через пару недель их армия может быть здесь. А может и не быть.

— У него какие-то трудности? — улыбнулся я.

— Именно. Он проиграл там, где этого даже не допускал такой вероятности. И при дворе эмира уже заговорили, что воинская удача, десятилетиями шедшая за Рустамом, могла от него отвернуться. А может, что в этот раз его отец действительно против. Так или иначе, ему нужно доказать обратное. Показать всем, что он всё ещё единый с пламенем, сжигающий города.

— Отлично… — пробормотал я, вспоминая сегодняшний кошмар, в котором метеоры снесли целую армию. — Вот только я — новоявленный мастер, по бумагам. А он — грандмастер и уже многие десятки лет. Почти без шансов.

— Я бы сказал никаких, — спокойно улыбнулся магистр. — Но другой такой возможности у нас не будет. Если его победить в поединке, то вторжения не случится.

— Армии развернуть не так-то просто. Если военная машина уже запущена.

— Мы уже это сделали один раз — нанесли небольшое, но болезненное поражение. Второе, пусть и формальное, даст понять, что сюда лезть не стоит. По крайней мере, без тщательной подготовки, на которую могут уйти годы, и которая может и не случится. Римский волк не дремлет и всегда готов укусить за бочок.

— Вот только я — не лучшая кандидатура.

— Он выберет места, где нет воды, выжжет воздух и будет готов почти ко всему, — кивнул Моисей, увидев, что принципиально я не против. — Единственное, чего он никак не сможет изменить — не уберёт камни под ногами.

— Тогда почему не послать уважаемого Илью Китежского? Сказать, что он отстроил и оборонял крепость, и пусть работает профессионал.

— К сожалению, о нём враги знают слишком много. Его почерк, его индивидуальные заклятья — всё изучено за многие годы. К тому же это будет слишком явно. А у вас, молодой человек, на самом-то деле есть шансы и неплохие. Стихия воды, в дополнение к земле, позволит хоть немного, но снизить нагрузку.

— Ладно… допустим, я справлюсь. Очень хочется в это верить. Остаётся единственная проблема — зачем мне это? Ведь если победить вашим способом, пройдёт совсем немного времени, и они вернутся. Нужен разгром, убедительный и полный.

— И тогда на этот проблемный, но совершенно неважный, холодный и бедный регион обратит своё внимание сам Великолепный, — покачал головой Моисей. — На этом наша история закончится. С империей мы поделать ничего не сможем. Лет двести назад ещё имелся шанс, четыреста — мы были почти на равных, а сейчас совершенно бесполезно. Нужно действовать хитрее.

— Никогда этого не понимал и не принимал, — поморщился я, признавая недоработки в своём обучении. — И сколько, по-вашему, понадобится времени, чтобы начать восстанавливать страну?

— Восстанавливать? У нас с вами, молодой человек, видно разные представления о происходящем. Нечего восстанавливать. Мы можем только сохранить свободу воли и выбора для славянских народов, живущих на этих территориях, — покачал головой магистр, и у меня от такой перспективы аж зубы свело. — Как я уже сказал, лет двести назад, триста, но, увы, никто не умеет отматывать время назад.

— Кто-то точно умеет, — проговорил я, вспоминая о ритуалах, проводимых в центральном мире. К сожалению, у меня ни таких знаний, ни технологий не было. А если и проявились способности императора по взаимодействию с душами, то только в виде бесконечных кошмаров о смерти.

— Давайте отложим теорию и вернёмся к нашим баранам, то есть османам. Если вам нужен стимул, как насчёт, ну, скажем, автономии в рамках южной губернии? Титул мэтра у вас уже есть, земли Гаврасовых можно сохранить и получить на них полные права. И всё это за один-единственный поединок.

— По факту я это и так получу. Но вы, конечно, можете мне помешать, чтобы сорвать законные процедуры.

— Не стану, — спокойно ответил магистр. — Не настолько мелочен. А вот уверенности в гарантированном успехе, увы, не имею. Но могу добавить своим влиянием. Учитывая скепсис, что вы, молодой человек, хотите такого, чего не можете получить сами.

— Есть одна вещь… — я на мгновение задумался. — Сомнительная, возможно, вообще не существующая. Но чем чёрт не шутит. Я хочу знать всё о магии души.

— О кровавом ритуале, что провела Милослава Ивановна? И о том, почему он сработал именно так? — уточнил Моисей.

— И это тоже. Но вообще всё. Вещие сны, переселение душ и прочее.

— Церковь бы назвала это ересью, наши с вами коллеги по стихийной магии — суевериями и дремучими убеждениями, но за мою долгую жизнь чего только не приходилось видеть. И ваше пребывание в статуе с последующим возвращением в человеческую форму — далеко не самое странное. Я поузнаю.

— Хорошо. Тогда я подготовлюсь к поединку, — вздохнул я, решившись.

На самом деле я и так был готов закончить начатое — этот паразит изрядно потрепал мне нервы. Но не попробовать выбить себе каких-нибудь плюшек, было бы глупо. И мы оба это прекрасно понимали. — Сколько у меня есть времени?

— Неделя, — тут же ответил магистр. — И очень советую провести его с пользой. И заниматься не только землёй, но и водой. Она станет твоим козырем.

— Очень сомневаюсь, что за неделю успею что-то значительное. Но попробовать стоит, — кивнул я, поднимаясь с кресла. — Кто будет моим наставником на это время?

— Подразумеваешь, что раз у тебя столь важная миссия, готовить тебя стоит лично? Впрочем… почему нет. Я найду время. Но большую часть придётся всё равно тренироваться с моим замом и Ильёй, — подумав немного, согласился Моисей Иоаннович.

На этом и разошлись. Перед уходом он даже дал мне пару советов — как улавливать отзвуки стихии, чтобы чувствовать присутствие людей поблизости. Полезная вещь, особенно если не хочешь, чтобы тебя застали врасплох.

Кроме тренировок, которые проходили индивидуально, вдали от посторонних глаз, мне пришлось заниматься и вполне земными делами. Документы подписывать, сходить на официальный приём к губернатору. К слову, выглядел граф Вяземский очень бледно. На фоне начавшегося расследования, в котором мы участвовали в качестве свидетелей.

— … однако в процессе были найдены документы, указывающие на многочисленные связи между тысячником и его непосредственным начальством, — говорил обвинитель в строгой чёрной мантии.

Скучно, почти монотонно, обыденно. Потому что трибуна присяжных пустовала. Как и задние ряды зала, где обычно сидели зеваки и пресса. Слушанья проходили в строго закрытом формате, ведь обсуждалось не гражданское дело, а государственная измена.

— Протестую. Это нормально, когда между подчинённым и начальством есть деловая активность, — возразил защитник. Он вообще вился, словно уж на сковородке, старался изо всех сил отмазать своего клиента. — Дворянским родам не запрещено заниматься торговлей.

— Только если она законна, у нас же тут есть пара записок, согласно которым через отряды ликвидаторов проходили товары, мягко скажем… — обвинитель подал судье плотный лист бумаги, к которому были приклеены несколько восстановленных записок. Одни порванные, другие почти сожжённые, но криминалисты сумели сотворить чудо.

— Дети? Серьёзно? — поднял взгляд на графа судья. — То есть вам мало было просто работорговли, вы решили ещё и сиротами приторговывать?

— Мой клиент понятия не имеет, о чём речь, ваша честь! — тут же вскочил адвокат. — Эти записки могут быть чьей-то глупой шуткой, которую передавали на совещаниях. А отвлечение во время работы — не преступление. Как и плохие шутки.

— Тоже верно, — согласился судья, повернувшись к обвинителю. — У вас есть ещё какие-то доказательства этого преступления?

— У нас есть выписки с банковских счетов и опись имущества, совершенно несоответствующая декларируемым доходам. Но это лишь часть общей картины, которая формирует образ графа, ваша честь. Ведь сегодня мы собрались для обсуждения одного конкретного обвинения, все остальные к нему лишь подводят.

— То есть пустые разглагольствования, не имеющие никакого отношения к нашему делу, — не упустил заметить щёголь-адвокат. — Прошу отметить это в протоколе и исключить из дела.

— Протестую. Пусть эти детали останутся для дальнейших разбирательств. Следователям меньше проблем с поиском доказательств.

— Протест отклонён, — судья устало потёр переносицу. — Если вы сумеете доказать вину графа, его ждёт казнь. Вряд ли можно придумать что-то большее, и материалы не понадобятся. Если же вы опростоволоситесь и развалите дело, то дворянское достоинство защитит графа от мелких разбирательств и тяжб. Продолжайте.

— В таком случае, ваша честь, прошу приобщить к делу бухгалтерскую книгу старшего сына тысячника Клусинского, найденную при обысках в прошлом году…

— Протестую! Мы не знаем ни о каких обысках! В прошлом году их не было, как не существовало никаких подозрений!

— То, что вы о них не знаете, не означает, что их не было. Нам их передал один неравнодушный гражданин, следователь по особо важным делам, уволенный вместе с половиной своего штата за обнаруженные махинации в делах графа, — впервые за заседание обвинитель позволил себе улыбнуться. — Никифор Петрович работает на царскую канцелярию с первого дня в академии, и доверие ему стопроцентное.

— Это подлог! — взвился адвокат. — Документы поддельные, это очевидно! И появились уже после увольнения нечистого на руку инспектора. Почему он не начал расследование раньше? Может, сам замешан в тёмных делах, о которых и узнал губернатор?

— Документы подлинные, хотя бы потому что были переданы до того, как инспектор был уволен, — победно проговорил обвинитель. — Рапорты от него и от его подчинённых также прилагаются к делу, но там несколько тысяч страниц. Но у вас на столе есть выжимка с перекрёстными ссылками.

«Выжимка» оказалась гигантской папкой, листов на двести, но судья честно взял её и начал листать. Всё же дело особое. В нём прения были формальностью, а вот изучение — обязательно. Если государственная измена будет доказана, в петлю пойдёт не только бывший губернатор, но и весь его род.

Увы, свидетелей никто отпускать на перерыв не собирался, потому как к ним, то есть к нам, регулярно возникали вопросы в процессе чтения. В основном уточнялись незначительные детали: кто куда ходил, что говорил, подтвердить описанное и так далее. Из развлечений оставалось только смотреть, как извивается, пытаясь выгородить графа, адвокат, да как злорадствуют бывшие сторонники Вяземского.

Желающих сдать бывшего начальника с потрохами, лишь бы скостить себе срок, оказалось даже слишком много. В какой-то момент мне даже показалось, что до нас очередь вообще не дойдёт, ведь судебные тяжбы такого рода могли тянуться годами, если не десятилетиями. Ошибся, признаю.

Допрашивали нас обе стороны, тщательно и подолгу. И меня, и Милославу, и даже Софью, которую вызвали отдельно, и которая была на удивление тиха и послушна. Будто ей вкололи слоновью дозу успокоительного или прописали целительного ремня. Но, так или иначе, она отвечала только по делу, чётко и без витиеватостей.

— … познакомилась, на губернаторском балу в прошлом году. Как тогда показалось, он мной не заинтересовался, — рассказывала она о встрече с сыном тысячника. — Но потом встретились на ярмарке, случайно столкнулись в толпе. Он извинился, сделал небольшой подарок и в тот же вечер позвал на свидание. Рассказывал о том, что отец доверяет ему ведение дел, что он наследует наравне с братом…

— Когда он предложил вам убить мачеху? — спросил обвинитель.

— Послушайте, это совершенно не имеет отношения к делу! — возмутился адвокат.

— Имеет и прямое. Сначала послушаем ответ свидетельницы.

— На самом деле речь не шла об убийстве. Я просто хотела освободиться, хотела любви и открытости, — скривилась, словно от пощёчины, девушка. — Говорили о том, чтобы выгнать мачеху и её… подруг из нашего поместья. Освободить его для нас и после получать с него доход, а жить в Царицыне или даже переехать в Москву…

— Дату, пожалуйста.

— В середине этой зимы. В январе. Ближе к Новому году, — замялась, вспоминая, Софья.

— То есть числа двенадцатого-пятнадцатого? — задал наводящий вопрос прокурор.

— Протестую! Обвинение додумывает за свидетеля.

— Принимается, — устало кивнул судья.

— Дело в том, что именно в начале января, одиннадцатого числа, было получено письмо, которое тысячник скопировал, а его старший сын сохранил в виде компромата, — победно улыбнулся прокурор. — Если позволите, зачитаю вслух.

— Нет нужды, давайте сюда, — сухо скомандовал судья и, получив бумагу, пробежался по ней глазами. — На османском «…готовь плацдарм для высадки, я иду…». Никакой конкретики.

— Только если не знать, что в это же время Клусинский-младший активизировал уговоры Софьи Гаврасовой, чтобы выгнать мачеху, захватить село и уехать в Царицын, так чтобы она не ведала, что происходит дома.

— Это притянуто за уши, — отмахнулся адвокат, и судья кивнул.

— Увы, переписки внутри семьи Клусинских нет, всё же они жили в одном доме и всегда могли передать что-то устно или договориться, — развёл руками обвинитель, и защитник победно улыбнулся. — Но, у нас есть выживший свидетель — участник команды ликвидаторов, которых тысячник использовал как собственных убийц и громил. Микола, будьте добры, выйдите к трибуне. Представьтесь и…

Снайпер долго и обстоятельно рассказывал, кто он, откуда, когда попал в ликвидаторы и чем занимался их отряд до того, как заслужил дурную славу и одновременно доказал полную преданность тысячнику. Как они проводили разведку южных берегов у слияния Волги и Дона, как уходили всё севернее, хотя по распорядку должны были, наоборот, идти южнее.

— … в тот вечер я выполнял приказ старшего и ходил в роли посыльного, когда меня поймал Войцех и попросил собрать отряд в таверне. Якобы у него для нас есть работа, — рассказывал Лещёв. — Я стоял прямо под дверью и слышал его разговор с братом, хоть тогда и не обратил на него внимания. Они говорили о прибытии гостя с востока, и между делом упоминали Рустама и Ахмеда…

— Послушайте, Клусинский мёртв, и нет никакой разницы, в чём он был замешен. Это происходило без ведома губернатора, — сказал адвокат, когда Микола ушёл с места свидетеля. — Да, он виновен, и он уже получил по заслугам. Всё! При чём тут граф Вяземский и его деятельность, мне решительно непонятно.

— Ну что же, вы правы. И Войцех, и Казимеж Клусинские мертвы. С того света их не достанешь и показания не выслушаешь. Старший же сын, Мешко, сбежал вместе с матерью и сёстрами. Но видите ли, в чём дело… — прокурор усмехнулся и, повернувшись в конец зала, поманил рукой.

Там в уголке, сидело трое. Два рослых, но неприметных мужика, а между ними зажатая фигура в надвинутом на глаза капюшоне. Получив приказ, они поднялись и прошли в центр зала, где стало ясно, что на центральном парне были кандалы. А когда его посадили за трибуну и сняли капюшон, стало видно, что он избит до полусмерти.

В зале послышались недовольные шепотки. Но важнее было другое — как побледнел граф. Он и до этого-то выглядел не лучшим образом, а теперь схватился за сердце и сжал губы до такой степени, что они слились в линию.

— Протестую! На свидетеля явно давили, применяли пытки! — возмущённо указал адвокат. — Нельзя принимать его показания в таком виде.

— Что поделать, он сопротивлялся при задержании, — равнодушно развёл руками обвинитель. — Большая удача, что его вообще взяли живым. Однако вот он, здесь на трибуне. Вне нашей власти. Правда, вы сами только что отметили, вина Клусинских сомнению не подлежит. Перед вами старший сын тысячника, его прямой заместитель и по совместительству сотник. Мешко Казимежович. Представьтесь и можете начинать.

— Я всё скажу… как было, — с трудом ворочая разбухшими губами, произнёс парень, после того, как подтвердил свою личность. — Раз эта мразь решила всё свалить на нас и сделать отца козлом отпущения…

— Поосторожнее с высказываниями, юноша! У губернатора ещё есть власть, и он…

— Нет! Нет у него больше над нами никакой власти! Этот змей всё подстроил! Заставил отца участвовать, вначале мелкими поручениями, ничего не значащими, а потом посылами и деньгами… — несмотря на то что разговаривал Мешко с трудом, гнев и обида придали парню сил, и вскоре на суд полились такие подробности жизни графа, что никаких сомнений не осталось.

— Как представитель его царского величества и рода Рюриковичей повелеваю лишить на время судебного процесса Вяземских всех чинов, званий и титулов. Имущество, все счета, недвижимость и технику арестовать. Дружину распустить и передать в распоряжение армии. Самого Вяземского, его супругу и совершеннолетних детей взять под стражу, дабы избежать попыток побега в Османскую империю, — медленно, чеканя каждое слово, постановил судья и поднял тяжёлый взгляд на графа, уже бывшего. — На этом заседание считаю закрытым. Все, кроме перечисленных, свободны.