Огненный Зверь

7 глава. Ясли

Когда я снова проснулась в шесть утра, я еще долго лежала и думала о вчерашнем вечере.

С Димкой действительно было легко. Мы посидели несколько часов в кафе, болтали ни о чем, вспоминали нашу школу. Ни слова об убийствах и тайнах, именно такой отдых и был мне нужен. Я чувствовала себя нормальной впервые за прошедшую неделю.

"Не хочешь Андрея, хоть к Мартынову присмотрись, — воззвал Зверь к моему здравомыслию. — Отличный парень, не урод, стабильная работа. И самое главное, тебе не придется с ним расставаться, когда вся эта история закончится. Обычный парень для обычной жизни".

— Ты думаешь, я смогу снова зажить этой самой обычной жизнью?

"А разве не об этом ты талдычишь мне изо дня в день?"

— Наверное…

"Или уже передумала?"

— Я не знаю, — призналась я ему или себе самой.

"Твоя личная жизнь — полный утиль, с этим нужно что-то делать. И Мартынов — отличный кандидат в спутники жизни. Как он на тебя смотрит!"

— Но я-то на него смотрю иначе, — возразила я.

"Любовь часто вырастает из дружбы".

— Я почти год морочила голову своему бывшему парню, уговаривая себя именно этим…

"Не видел, не знаю. Но верю, что и он был очень ничего".

— Наверное, — снова повторила я.

Зверь зарычал.

"Меланхолия — смерть!"

— Да знаю я! — мне захотелось кинуть в него подушкой.

"А раз знаешь, не ной, не мелодрама. Соберись, тряпка, и дуй к Золотаревскому. Старшему, я имею ввиду", — и гаденько захихикал.

Он был прав. Я сама себя не узнавала в последнее время. Расклеивающаяся тряпка, в самом деле. Что толку страдать по Кириллу, когда это совершенно бессмысленно?

И я пошла собираться, твердо настроенная, что сегодняшний день будет лучше предыдущих, хотя бы потому, что уже пора бы было случиться чему-нибудь хорошему в этой череде неприятностей.

В офис я приехала вовремя, не первая и не последняя, в лифте ехала вместе с Андреем, который травил пошлые анекдоты, и как ни странно, действительно смешные. Мы смеялись весь путь в одиннадцать этажей, и так же, смеясь, вошли в приемную. Для разнообразия это было уже весьма неплохо. Довольно людям все время видеть мою кислую физиономию.

Утреннее собрание также прошло без происшествий. Не то, что я полностью и внезапно научилась себя контролировать, просто в этот день Кирилла на собрании не оказалось. В первые несколько минут я чувствовала тоску, глядя на его пустой стул, а потом наоборот расслабилась, напряжение последних дней оставило меня, и я стала чувствовать себя в этом месте вполне комфортно.

Когда собрание закончилось, я вздохнула с еще большим облегчением, можно было заняться делом, а не просто просиживать штаны. Естественно, все замечающий Золотаревский тут же заметил перемену в моем настроении.

— Ты сегодня какая-то довольная? — в его тоне был вопрос.

Мы как обычно расположились в его кабинете, когда все разошлись.

Его взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. Интересно, можно ли было утаить хоть что-нибудь от этих проницательных глаз?

Я как можно небрежнее пожала плечами.

— Сегодня я сказала себе, что меланхолия — это смерть, и не стоит ей увлекаться.

Зверь скептически хмыкнул в моей голове, но промолчал. Еще бы, уж он-то знал, что я присвоила себе его слова.

Владимир Петрович продолжал не сводить с меня глаз.

— Ты очень напряжена, — сказал он, — буквально постоянно, я понимаю все трудности, внезапно свалившиеся на тебя. Но у меня создалось впечатление, что ты не расслабляешься ни на секунду. Однако сегодня что-то изменилось.

Я снова пожала плечами, на этот раз безвольно. Что я могла сказать? Что со мной все в порядке? Хотя я сама была в этом совсем не уверена.

Золотаревский посмотрел на меня еще несколько секунд, а потом вдруг откинулся на спинку кресла, его взгляд затуманился, он захрипел, лицо побелело.

Что это сердечный приступ?

Я задохнулась от паники и вскочила.

— Владимир Петрович! — я начала трясти его за рукав. — Владимир Петрович, вы меня слышите?!

"Уймись", — равнодушно посоветовал Зверь.

Я ахнула, как это "уймись", человеку плохо, я, что, должна смотреть, как он умирает и ничего не сделать? Совсем с ума сошел?!

— Леночка! — я бросилась вон из кабинета. — Леночка, "скорую"! Владимиру Петровичу плохо.

Девчонка сидела за своим столом, она немедленно вскочила, ее васильковые глаза стали как плошки.

— "Скорую"! — снова завопила я.

Девушка послушно схватила трубку телефона, поднесла руку, чтобы набрать номер и вдруг замерла.

— Погоди, — произнесла она своим мелодичным голосом, медленно положив трубку на место. — Ну и напугала же ты меня.

Я ровным счетом ничего не понимала. Леночка встала и прошла к дверям кабинета, из которого я только что выскочила, спокойно, без спешки, заглянула внутрь и удовлетворенно кивнула.

Я тут же последовала ее примеру и заглянула в помещение через ее плечо, благо я была выше ростом.

Владимир Петрович уже не задыхался, он сидел, опершись локтями о крышку стола, и тер виски. Я ахнула.

Золотаревский поднял на меня усталые глаза.

— Прости, что напугал тебя, девочка, — виновато пробормотал он. — Но когда ты дотронулась до меня, видение стало особенно ярким.

— Видение? — прошептала я, чувствуя себя полной идиоткой. Ну, конечно же! Я же знала, что он видит будущее, у него просто было видение, а я чуть было не вызвала врачей…

"А я говорил — уймись", — поддакнул Зверь.

Да уж…

Я покраснела до корней волос. Леночка хихикнула и ободряющее похлопала меня по плечу:

— Бывает, — а потом выскользнула из кабинета.

Мне было так стыдно за свою реакцию, что хотелось провалиться сквозь землю.

Золотаревский снова указал мне на кресло, с которого я так скоропостижно вскочила несколько минут назад.

— Не расстраивайся, — его голос был по-прежнему хриплым. — Ты недалека от правды, раньше я переносил видения гораздо проще, сейчас моему организму не так легко справляться с нагрузкой.

Я приблизилась к креслу на негнущихся ногах.

— Это было очень страшно, — промямлила я, медленно усаживаясь.

— Ничего, — он расплылся в самодовольной улыбке, — я еще достаточно крепок для своего возраста, мы еще повоюем.

В этот момент вернулась Леночка с двумя стаканами воды в руках. Один она поставила перед Золотаревским, второй протянула мне. Он тут же осушил стакан залпом и вернул секретарше, я же только чуть пригубила и оставила стакан у себя. Леночка улыбнулась нам обоим и вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

Еще через несколько минут к Владимиру Петровичу вернулся его нормальный цвет лица.

— На что это похоже? — не удержалась я от вопроса.

— На что похоже? — повторил он за мной и снова откинулся на спинку кресла, но на этот раз расслабленно. — Это как удар током, перестаешь осознавать, где ты, ничего не видишь вокруг, только картинки, которые сами по себе вспыхивают в твоем мозгу.

Я поежилась, звучало жутко. Но то, как смотрел теперь на меня Золотаревский, пугало меня еще больше. Словно он знал обо мне что-то такое, о чем я не знала сама.

"Зверь, мне кажется, он видел что-то про меня".

"Вероятно, — откликнулся Зверь. — Кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая".

"Ты это к чему?" — растерялась я, я все еще не совсем оправилась от шока, и моя голова туго соображала.

"Интересно — спроси!" — кажется, Зверь разозлился.

Я сглотнула.

Владимир Петрович все еще не сводил с меня глаз и ничего не произносил. И чего, спрашивается, уставился? Грибы у меня на лбу растут, что ли?

Раздражение добавило мне смелости.

— И могу я спросить, что же вы видели? — уже без всякого страха спросила я. — Вы сказали, что от моего прикосновения видение стало ярче. Вы видели меня?

Он поморщился:

— Подловила.

У него был такой тон, будто он видел, как я разделываю кошку.

— Не пугайте меня! — мой голос помимо моей воли сделался громче и требовательней, раздражение рвалось наружу. — Что вы видели?

— Ты уверена, что хочешь это знать?

Его вопрос поставил меня в тупик, я ловила ртом воздух, как только что выловленная рыба.

Я собрала волю в кулак.

— Уверена.

— Ну что ж, — Золотаревский вздохнул. — Только сразу предупреждаю, что я не смогу ответить тебе, что все это значит, и почему я это увидел именно сейчас, — я сдержанно кивнула. — А теперь дай мне руку, и я покажу тебе.

Я прищурилась:

— Так просто?

Он улыбнулся.

— А ты что думала? Что я вытащу свой хрустальный шар и буду плясать перед ним ритуальные танцы, чтобы он показал тебе мое видение?

По правде говоря, я ждала чего-то вроде этого. Черт возьми, и откуда он все про всех знает?

— Давай руку, не бойся, — теме временем поторопил Владимир Петрович. — Не бойся, это не больно.

Я вздернула подбородок.

— Я не боюсь боли.

"Ой ли!" — хихикнул Зверь.

Я проигнорировала его и протянула Золотаревскому руку через стол, предпочтя не вставать с кресла, не хватало еще, в случае чего, рухнуть носом на пол. Владимир Петрович не возражал, он сжал мою кисть своей, его рука была прохладной.

— А теперь закрой глаза и расслабься, — посоветовал он. — Я покажу тебе, но как только ты захочешь все прекратить, тебе будет достаточно открыть глаза, чужие видения не устойчивы, в отличие от меня, у тебя есть выбор, когда остановиться.

Я кивнула, расправила плечи и попыталась расслабиться. Тема расслабления для меня всегда была самой сложной. Как тогда в фургоне похитителей, я чуть было не умерла из-за своей неспособности вовремя расслабиться и взять себя в руки. Владимир Петрович был прав, я была напряжена почти постоянно, это было мое обычное состояние. Что ж, я должна была научиться справляться с собой и своими страхами.

"Найди островок спокойствия", — посоветовал Зверь.

"Нет во мне островков", — тут же огрызнулась я.

"Тогда закрой глаза и просто ни о чем не думай!"

Ну вот, уже и Зверь на меня кричит. А я-то, наивная, думала, он на моей стороне.

"Мой ласковый и добрый зверь…" — мысленно запела я, пытаясь задобрить обитателя моего тела и одновременно выкинуть все посторонние мысли из головы.

Зверю очень понравилась песня, он довольно заурчал, и под это урчание все мысли стали плавно уплывать из моей головы.

— Молодец, — прошептал Золотаревский, все еще сжимающий мою руку, — а теперь, главное, не пугайся.

"Мой ласковый и добрый зверь…" — продолжала я напевать, путая мотив и слова и песни, но полностью захваченная мелодией в своей голове.

Темнота перед моими глазами замерцала, я вздрогнула, но Владимир Петрович, успокаивающе, сжал мою руку, я снова расслабилась.

Изображение было нечетким, но прорисовывалось все четче и четче с каждым вздохом. Я видела лицо Кирилла, он улыбался, не так, как обычно, одними губами, а по-настоящему, искренне. Я на мгновение залюбовалась его лицом, а потом растерялась. Изображение продолжало прорисовываться, и я поняла, где он находится. На моей кухне! И тут я увидела себя, я тоже улыбалась, и улыбка у меня была такая, как будто мне только что сказали, что я выиграла миллион долларов.

Я не успела удивиться, как картинка мигнула и сменилась. Я не смогла различить ни места, ни окружения, яркое солнце слепило глаза, я видела только нас обоих, меня и Кирилла, мы страстно целовались, и не было похоже, что ему это не нравится.

Я задохнулась. Это правда? Это будет? Это может быть?..

Картинка снова сменилась.

Незнакомая квартира, черное шелковое постельное белье, и я… Я обнаженная на этом белье, белизна моей кожи бьет в глаза по сравнению с цветом простыни. Я целую кого-то, обнимаю… Но кто это? В этой картинке не было того внутреннего света и радости, как в предыдущей, и еще до того, как изображение развернулось, чтобы показать моего партнера, я знала, что это не Кирилл. Это был Андрей!

Нет! Я хотела уже распахнуть глаза и прекратить это, но Зверь остановил меня:

"Досмотрим", — тихо, но настойчиво попросил он, и я сдержалась.

Картинка снова сменилась. И я тут же пожалела, что не послушалась своего собственного внутреннего голоса.

Я увидела Диму Мартынова, на ярком солнце его веснушки снова бросались в глаза. Я была в теплой одежде. Лежала… на снегу? Но ясно я видела другое: он обнимал меня, его губы приближались в моим…

Вспышка, изображение стало осыпаться, как будто кто-то ударил молотком по цветному стеклу.

Я ахнула и открыла глаза, тут же отдернула руку. Мои ладони вспотели, тело била крупная дрожь.

— Что это было? — потребовала я.

Это не могло быть правдой, это все какой-то бред, калейдоскоп с участием знакомых героев, но действие совсем не реалистично. Я никогда не лягу в постель к Андрею, я не подпущу к себе Мартынова, Кирилл никогда не посмотрит на меня с таким обожанием, как в этом видении. Это все неправда!

Золотаревский внимательно изучал выражение моего лица.

— Я знаю лишь то, что я вижу, — спокойно сказал он, во всяком случае, осуждения в его глазах я не заметила.

Я все еще дрожала, мне совсем не нравилось то, что я увидела, и я не могла найти этому объяснений.

— Нет, так не пойдет! — я была на грани истерики. — Вы должны сказать, что это? Это будущее? Это вероятность? Что это?!

— Это будущее, — разбил он все мои надежды. — Видения были очень яркие, когда картинка размыта, значит, это всего лишь возможность, когда такая — это данность.

— Чушь собачья! — я сорвалась с места и заходила по комнате. — Я и Андрей — это бред!

Мне снова захотелось крушить мебель, вот и пошел прахом весь мой самоконтроль. Мне было очень обидно, что Владимир Петрович мог допустить, что я способна на нечто подобное… Как ни крути, это полная ерунда, если Кирилл мог так тепло на меня смотреть, если он целовал меня, как я могла прыгнуть в объятия Андрея и тем более Мартынова, который у меня уж точно не ассоциировался у меня с постелью? Может, меня околдуют, опоят? Может, я не буду отдавать себе отчет?

— Изольда, — мягко сказал Золотаревский, он встал и медленно подошел ко мне, обнял сзади за плечи. — Ты просила меня показать тебе то, что я видел, и я показал. Не заставляй меня сожалеть об этом.

— Простите, — пробормотала я, смотря в пол.

— Ты должна меня тоже понять. Вы все мне как дети, но Кир… Я очень его люблю и переживаю за него. Ты видела его когда-нибудь таким счастливым, как в том видении?

Я шмыгнула носом.

— Я знаю его всего-ничего.

— А я знаю его почти всю его жизнь. И могу с уверенностью сказать, что нет, не видел. Я не знаю, что ты сделаешь, и что заставит его быть счастливым, но прошу тебя как его отец, не сделай ему больно.

Я резко повернулась и вскинула на него глаза. Мое сердце громко стучало.

— Никогда!

Зототаревский же только покачал головой.

— Вы меня осуждаете? — зачем-то спросила я, хотя и видела в его глазах лишь доброту.

— Я уже достаточно стар и опытен, чтобы не осуждать никого и тем более за то, что еще не произошло. Поверь мне, видения — это лишь вспышки, кусочки, вырванные из контекста, мы не знаем, что было до того мгновения, которое было показано нам волей судьбы и что последует после. Я прошу лишь об одном, не сделай ему больно.

Я не знала, что сказать. Мне очень хотелось, чтобы первые два видения сбылись. А остальные я бы хотела никогда не видеть. И пусть Владимир Петрович и говорил, что яркие видения всегда сбываются, я ему не верила. Я знала себя, и знала, на что я способна, а на что нет, и я уже достаточно хорошо знала Зверя, и была уверена, что он без спросу не захватит мое тело и не поступит так со мной и моими чувствами.

— Приступим к занятиям? — спросил Владимир Петрович, вырывая меня от моих мрачных мыслей, которые уже совершенно перепутались и превратились в кашу.

— Не уверена, что настроена на учебный лад, — призналась я, перед глазами все еще были черные шелковые простыни.

Золотаревский смерил меня взглядом, словно взвешивая и оценивая мое душевное состояние. По тому, как он хмыкнул, я пришла к выводу, что вердикт он вынес не утешительный.

— Что ж, — изрек он, — может, оно и к лучшему, — я вскинула бровь, — погода замечательная, предлагаю тебе прогуляться, даже не так, предлагаю тебе прокатиться.

— Куда? — подозрение в моем голосе было просто прозрачно.

— В Ясли, — его улыбка стала самодовольной, видимо, своим детским домом он очень гордился. — Леночка сказала мне, что ты интересовалась Яслями, так вот, я предлагаю тебе прокатиться и познакомиться с ними, так сказать, увидеть все своими глазами. Ты согласна?

Похоже, на отрицательный ответ он не рассчитывал. Интересно, как бы он отреагировал, если бы я сказала "нет"? Впрочем, мне не очень-то хотелось испытывать терпение старика.

— Согласна, — ответила я. Возможно, он был прав, и мне стоит отвлечься, тогда видение черных простыней перестанет быть таким ярким. — Поедем на моей машине?

Золотаревский усмехнулся.

— Ехать нам далеко, и нам потребуется что-то помощнее твоей малолитражки.

Как и все водители, безумно любящие свою машину, я немедленно надулась.

— Я бы попросила, — буркнула я.

— Без обид, — усмехнулся он и нажал клавишу коммуникатора, — Леночка, позвони Степану, пусть будет готов через пять минут.

— Кто это — Степан? — мой голос был похож скорее на шипение, теперь я была абсолютно зла, мало того, что мне показали какие-то пошлые картинки, утверждая, что это мое будущее, так еще и мою машинку обидели.

— Ну-ну, не дуться, — пожурил меня Владимир Петрович. — А Степан — это мой личный водитель.

— Личный водитель, ну надо же! — пробормотала я себе под нос, обозленная на весь мир.

"А чего ты хотела? — тут же вклинился в мое сознание Зверь. — Этот старик ворочает миллионами, думала, у него нет своего личного водителя? Подозреваю, у него и горничная имеется".

"Тебя не спросили", — прорычала я.

"Ой, какие мы злые, — хихикнул он. — Улыбнись, день прекрасный".

Я закатила глаза и последовала за Золотаревским, который направился к выходу из кабинета.

Естественно, личный водитель подразумевал и личный автомобиль. Что в моем понимании представлял личный автомобиль миллионера, вроде Золотаревского? Ну, например, лимузин. Что собой представлял личный автомобиль для преодоления долгой дороги за город? Ну, джип, большой внедорожник.

Личным автомобилем Владимира Петровича оказалось нечто огромное, больше всего напоминающее "Хаммер", возможно, именно он и послужил основой, но сделан был по какому-то индивидуальному заказу. Он был гораздо больше, чем следовало бы "Хаммеру". Огромный и черный с зеркальными стеклами. Я невольно присвистнула при его виде. Да уж, такой агрегат явно не сравнится с моей маленькой машинкой.

"Да ладно тебе, зато на твоей проще припарковаться в центре", — продолжал издеваться Зверь.

Утешил… Да такой может припарковаться сверху на пяти машинках, вроде моей, и даже не заметить!

Нас встретил тот самый Степан, водитель кобылы, так сказать. Это оказался здоровенный детина, не меньше Андрея. На нем не было ожидаемой мной водительской формы, вроде тех, что показывают в фильмах. Простая клетчатая рубаха и широкие льняные штаны, причем на подтяжках. Он напоминал не личного водителя, а скорее тракториста.

— Прошу, — неожиданно галантно для своего вида он распахнул перед нами дверь. — Куда направляемся, Владимир Петрович?

— В Ясли, — коротко кивнул Золотаревский и забрался в машину, я последовала за ним.

— У него тоже есть способности? — шепотом спросила я, когда Степан закрыл за нами дверь и пошел обходить машину, чтобы занять водительское сидение.

— Конечно, — очень серьезно кивнул Владимир Петрович, — у него очень полезный дар, он прекрасный водитель.

Тьфу ты! Я беззвучно выругалась и отвернулась к окну, мы тронулись. Какая остроумная шуточка! Похоже, у старика было прекрасное настроение, несмотря на недавнее видение. Он был вполне серьезен в кабинете, особенно, когда говорил о Кирилле, а теперь будто и не было нашего разговора, он был бодр, даже весел. Я не разделяла его хорошего настроения и предпочла просто молча смотреть в окно и злиться. Я гадала, что стало причиной веселья Золотаревского. То ли он умело умел переключаться от своих проблем на что-то другое, то ли не был так поражен своими видениями, как я. Лично я чувствовала себя совершенно выбитой из колеи.

Вел Степан действительно хорошо, быстро и уверенно перестраивался из ряда в ряд на своей огромной машине, в то же время никого не подрезая и не создавая аварийных ситуаций. Обычно когда кто-то садится за руль "крутой" машины, он мало думает о правилах, Степан же оказался просто образцовым водителем.

— О чем ты думаешь? — спросил Золотаревский через несколько минут.

Мимо на большой скорости проносился город, и я по-прежнему смотрела в окно, стараясь не встречаться с Владимиром Петровичем взглядом.

— Я думала, о том, что Степан действительно хорошо водит, — честно ответила я, хотя я и поняла, что могу обмануть откровенность, вызванную Зверем, но напрягаться для этого по пустякам не хотелось. В конце концов, я не думала ни о чем криминальном. — А еще удивлялась вашему внезапному хорошему настроению.

— Нельзя всегда находиться в похоронном настрое, — возразил он. — Этого я и пытаюсь от тебя добиться. И понять тебя.

— В последнее время мне кажется, все окружающие знают обо мне куда больше, чем я сама о себе. Я для всех открытая книга.

— Ну что ты, — он по-отечески похлопал меня по плечу. — Для меня ты, наоборот, загадка. В тебе очень любопытно сочетаются мягкость, нерешительность и дерзость.

— Это все Зверь, — высказала я привычную уже отговорку.

— Зверь лишил тебя тугих цепей самоконтроля и, наконец, помог раскрыться. Впрочем, это мое мнение.

— Человек должен уметь себя контролировать, — не согласилась я, — самоконтроль — это одно из немногих положительных качеств, которые у меня были.

Владимир Петрович хмыкнул.

— Значит, ты такая положительная девочка, точно знающая, чего хочет от жизни, всегда вежливая, избегающая конфликтов, ее все вроде бы любят, но толком не замечают, — я вскинула на него глаза. — Да-да, я наводил о тебе справки. Твои одноклассники тебя и не помнят толком, однокашники еще куда ни шло, на третьем курсе, я так понял, ты свой самоконтроль ослабила на время, а потом опять все вернулось на круги своя. А на работе ты снова стала покладистой серой мышкой. Поправь, если я не прав.

Я молчала. Особенно паршиво, когда кто-то со стороны начинает анализировать твою жизнь.

— У меня сложилось такое чувство, что ты все время борешься с собой, — продолжал он. — Постоянно, не даешь себе вдохнуть свежего воздуха.

— А разве не этому вы должны и обещали научить меня? — раздражение все же рвалось изнутри.

— Скажем так, не совсем. Я обещал тебе научиться контролировать себя ровно настолько, чтобы ты смогла управлять Зверем. Глобальный самоконтроль — это другое. Человек, не позволяющий себе делать глупости, и не живет вовсе. Как говорится, источник мудрости — опыт, а источник опыта — глупость. И иногда себе нужно позволять их совершать.

— А разве в последнее время я не только и делаю, что совершаю сплошные глупости? — удивилась я. Лично мне казалось, что все мои поступки последних дней иначе как глупостью и назвать нельзя.

К моему величайшему удивлению, Владимир Петрович не стал ни спорить, ни отрицать очевидное.

— Но ведь тебе это нравится, — в его тоне не было вопроса, и меня это удивило еще больше. Я, что, у всех как на ладони? Мисс Очевидность?

Я молчала и теперь смотрела в окно еще старательнее.

— Чего ты злишься? — через несколько минут спросил Золотаревский, так и не дождавшись от меня ответной реплики.

— Я думала, это Кирилл эмпат, а вы провидец, — процедила я сквозь зубы. — Так и занимайтесь каждый своим делом, а не копайтесь в моих чувствах.

— Я думал, тебе не с кем поговорить о том, что творится у тебя в душе, — похоже, Владимир Петрович и не думал обижаться на мой раздраженный тон.

— О, поверьте, я теперь в своей голове не бываю одна, и мне всегда есть с кем поговорить, хоть в три часа ночи!

— И Зверь способен тебя понять?

На этот раз я не сочла его риторический вопрос таковым.

— Во всяком случае, Зверь всегда на моей стороне! — выпалила я.

— Думаешь, я — нет?

Его светлые глаза сверлили меня, пытаясь высверлить… Что?

— Я думаю, вы на своей стороне, — честно ответила я, моя ничем не сдерживаемая откровенность рвалась наружу. — И придерживаетесь вы своих интересов. Не думайте, что я наивная дурочка, нет, конечно, может я в чем-то и дурная, но просто в доброту как таковую я не верю. У всех и всегда есть свой интерес. И…

"Вот сейчас следует заткнуться", — посоветовал Зверь, но меня уже несло, и ничего, кроме прямого удара в голову, не могло меня остановить.

— …И я не думаю, что вы говорите мне хотя бы десятую часть всей правды. И возитесь вы со мной не только ради информации про Зверя. По крайней мере, не только ради нее.

Возможно, Кирилл был прав, и Золотаревский был действительно бескорыстным, но почему-то в этот момент мне так не казалось. Этот человек сколотил свое состояние и создал свою "империю" не из пустого места, он был очень умен и умел управлять людьми, причем делать это ненавязчиво, так, чтобы они думали, что это они сами захотели поступить так, а не иначе. В этот момент у меня словно открылись глаза. Я видела всю сложившуюся ситуацию куда более отчетливо, чем раньше, и гораздо дальше, чем еще час назад.

Золотаревский молчал и выжидающе смотрел на меня, пока в моей голове крутились шарниры, мне казалось, я прямо-таки слышала, как скрипели шестеренки в моем мозгу.

— Вы показали мне не все свое видение! — ахнула я, этот вывод появился в голове неожиданно даже для меня, но вдруг показался единственно верным. Даже Зверь хмыкнул, но не нашел возражений, молча соглашаясь со мной.

На губах Владимира Петровича появилась улыбка, но она показалась мне натянутой.

— И почему ты так решила?

— Ваш приступ был гораздо дольше, чем то, что вы мне показали.

— Но ведь ты не знаешь, как происходит процесс, возможно, я долго настраиваюсь.

Он выкручивался, я готова была поклясться, что сейчас он мне лгал.

— Я так не думаю, — отчеканивая каждое слово, ответила я.

— Должен признать, ты более проницательна, чем я думал, — признал Золотаревский.

Я гадала, что последует за этим признанием. Мешок на голову и в реку? Что было в его видении, о котором он мне не сказал? А вдруг из моей речи Владимир Петрович решил, что мне известно больше, чем на самом деле и решит, что от меня пора избавиться?

"Что-то ты загнула, — высказался Зверь. — Во-первых, пока я в тебе, убить тебя будет проблематично, а во-вторых, я, конечно, не сомневаюсь в его расчетливости, но в жестокости и коварстве я его точно не подозреваю".

Что ж, Зверю я была склонна поверить, уж ему, находясь во мне же, смысла лгать мне не было.

Золотаревский выдержал долгую паузу, прежде, чем снова заговорить.

— Признаюсь, ты меня удивила, — медленно сказал он, и во мне зародилось подозрение, что он тщательно взвешивает каждое слово, чтобы увести меня в сторону от верных выводов.

Что это за прием? Лесть? Нет уж, через лесть меня точно не провести. Он говорил, что я все время напряжена, что ж, я напряглась еще больше. Наш разговор и его ход нравился мне все меньше и меньше.

— Вы все равно не расскажете мне, что видели на самом деле? — спросила я прямо.

— Нет, — так же прямо ответил он.

— Это хотя бы хорошее или плохое? — ну вот, я сдалась и начала играть в "угадайку".

— Видишь ли, Изольда, — он снова говорил, взвешивая слова, но на этот раз мне не казалось, что он хочет запутать или отвлечь меня, скорее не взболтнуть лишнего, — если я тебе сейчас скажу больше, чем ты должна знать, все это кончится ой как не хорошо.

— Для кого?

— Для всех.

Но такой ответ меня не утроил.

— Для кого именно. Для вас? Для меня?

— А если я скажу, что для Кира? — его глаза прямо-таки впились в меня.

Я обмерла. Сердце забилось чаще. Значит, его видение, о котором он не хотел мне говорить, было о Кирилле? Теперь мое любопытство просто зашкалило.

Я облизнула вмиг пересохшие губы.

— Хотите сказать, если вы скажете мне больше, это может кончиться плохо для него?

Владимир Петрович медленно кивнул.

— Ты права, я тот еще хитроумный старик, знающий многое наперед.

— Я ничего такого не говорила, — поспешила я возразить в надежде, что все же узнаю хоть что-нибудь.

— Твои глаза сказали за тебя, — покачал он головой. — И ты права, считая меня искусным кукловодом. Иногда я могу быть даже жесток, иногда чертовски расчетлив, что сам себя пугаю. Но! Жизнь моего сына — для меня величайшая ценность из всех возможных. А потому я больше ничего тебе не скажу о том, что видел.

— Ему угрожает опасность? — испугалась я.

— Сейчас ему ничего не угрожает, — успокоил Золотаревский. — Все должно идти своим чередом, и все будет хорошо. Если ты будешь знать больше, ты не сможешь поступить правильно тогда, когда от тебя потребуются решения. Я показал тебе совершенно безобидные видения, которые произойдут в любом случае. Остальная и гораздо более важная часть была как раз из разряда тех, которые могут произойти так, а могут и по-другому. А этого нам как раз не нужно. Возможно, я еще не заслужил твоего доверия, но я прошу тебя мне поверить. Если все пойдет так, как должно быть, однажды, возможно, не скоро, ты вспомнишь меня добрым словом.

По правде говоря, я растерялась от его слов. Всю мою агрессию как ветром сдуло. Я была уверена, что Владимир Петрович не врал и в том, что Кирилл — самое важное, что есть в его жизни, а также в том, что он умрет, но все равно не расскажет мне правды. Биться головой об гранитную стену не имело смысла.

— Итак, — спросил он, когда мое молчание затянулось. — Твой вывод? Веришь ты мне или нет?

Я вспомнила старый фильм про приключения Буратино. В одной из сцен его состояние определили так: "Пациент скорее мертв, чем жив". Что-то подобное можно было сказать и обо мне.

— Я не хочу, чтобы с Кириллом что-то случилось, — ответила я, подражая его манере медленно говорить.

— Я так и думал, — кивнул Золотаревский.

Я прикусила губу, черт, и откуда он вообще узнал, что меня может интересовать участь Кирилла?

Он хотел сказать еще что-то, но в этот момент машина остановилась, и Степан объявил:

— Приехали.

Я прикрыла глаза рукой от яркого солнца. После темного салона автомобиля с тонированными стеклами, оно просто невыносимо слепило глаза.

Владимир Петрович выбрался из машины после меня, Степан захлопнул за нами дверь.

— Надолго? — осведомился он у Золотаревского.

— Пока не знаю, — сухо ответил старик. — Будь готов, на всякий случай.

Степан кивнул и отошел.

Я же гадала, куда делось хорошее настроение Золотаревского. Неужели, мне все-таки удалось его испортить? И что он видел в своей голове, черт возьми?

— Как тебе тут? — обратился он ко мне, снова улыбаясь.

Я заставила себя убрать руку от лица и осмотреться. Глаза удалось открыть с третьего раза, пугаясь яркого света, они закрывались против воли.

Я обнаружила себя за городом. Увлекшись разговором, я не следила за дорогой, и даже не знала, в какую сторону от города мы двигались. Но заехали мы далеко. Никаких высотных зданий, машин и собственно дорог, кроме той проселочной узкой и неасфальтированной, по которой мы приехали. Покуда хватало глаз, по обе стороны от нее был лес, ветер играл листвой деревьев, пели птицы. Бог ты мой, настоящая глушь!

Наш автомобиль был припаркован у огромных кованых ворот в три человеческих роста. А за ними начиналась цивилизация. Прямо от ворот бежали выложенные плиткой дорожки, они очерчивали разноцветные клумбы и стремились к огромному трехэтажному особняку. Величественное здание, отделанное под старину, или же действительно являющееся древним, иначе как особняком, назвать было нельзя. Я легко могла представить какого-нибудь именитого графа, прогуливающегося со своей графиней по этим дорожкам. Но поверить, что это и есть Ясли, детский дом, о котором мне говорили, было сложно.

Детский дом в моем воображении представлял собой обычное здание в несколько этажей с частыми окнами, если и огороженное, то обычным деревянным заборчиком, ну уж точно не был похож на графскую усадьбу.

Я, не понимая, уставилась на Золотаревского. Может быть, по пути в Ясли мы заехали куда-то еще? Но его улыбка вновь сделалась счастливой и даже чуточку самодовольной, что уничтожило мои последние сомнения — это было Ясли.

— Как… — я задохнулась, не в силах подобрать нужное слово, — как красиво!

— Ты еще внутри не была, — гордо сказал Владимир Петрович.

— Но как? Почему? — у меня в голове было слишком много вопросов, чтобы я могла облачить их в слова.

— Это же для детей, — ответил он, — дети должны жить там, где красиво и ни в чем не нуждаться. Дети, которых не любят, становятся взрослыми, которые не умеют любить. А такой участи я для своих воспитанников не хочу.

— И сколько же у вас этих воспитанников? — я подошла ближе к воротам, провела пальцем по кованой розе, которая выглядела совсем как живая, у меня было ощущение, что я попала в сказку.

— На сегодняшний день не много, — вздохнул Золотаревский. — Всего сорок дев… — он вдруг резко осекся и сделал вид, что закашлялся, — сорок восемь. Видишь ли, это специализированное учебное заведение. Исключительно для детей с магическими способностями. Я ищу таких детей по всей стране.

— И здесь только сироты? — не поверила я. Может быть, для него сорок восемь сирот с суперспособностями и казались небольшим количеством, то мне наоборот стало жутко.

— Конечно, — ответил он. — Дети должны расти в семье. Я готов помочь познавать свой дар каждому, но ради этого отобрать ребенка у семьи неправильно. Здесь собраны именно те дети, которым негде жить, или же которые жили в других детских домах с куда худшими условиями.

Я не нашлась, что ответить. Я просто стояла и заворожено смотрела через ворота на этот замок.

И только потом сообразила, что прекрасный двор совершенно пуст, клумбы, цветочки, скамеечки… А где же сами дети?

— Сейчас время занятий, — пояснил Владимир Петрович на мой невысказанный вопрос.

— Они учатся магии в кабинетах? — удивилась я.

— Вот еще, выдумала, — фыркнул он. — Этому они учатся в свободное от основных предметов время.

— Основных? — снова переспросила я, чувствуя себя очень глупой.

— Ну, алгебра, геометрия, химия… Изольда, ты, что, в школе не училась?

Я удивилась еще больше, выходит, он еще и собрал здесь учителей этих предметов. Вот это размах!

Сзади раздался голос Степана:

— Звонок через две минуты.

Я резко обернулась, так как не услышала его приближения. Он стоял перед машиной, а возле его ног расположились два огромных мешка из синей шелковой ткани в золотых звездах.

— Что это? — не поняла я.

— Что-что! — передразнил меня Золотаревский, хорошее настроение возвращалось ему на глазах. — Подарки, конечно! Неужели ты думаешь, я могу заявиться в Ясли к детям без подарков? К сожалению, я не так часто тут бываю, а потому хотелось бы приносить детям радость хотя бы в свои редкие приезды.

— Понятно, — протянула я, хотя мне еще совсем ничего не было понятно, Золотаревский поражал меня все больше и больше, а о размере его состояния я уже просто перестала гадать, очевидно, оно было гораздо больше, чем я думала сначала и даже больше, чем я могла представить.

Все пространство заполнил звон, и даже когда он смолк, мне все еще казалось, что у меня в ушах звенит.

— Пора, — кивнул Степану Золотаревский, и тот открыл пред нами ворота.

Я опасливо посторонилась, когда водитель протаскивал тяжелые мешки с подарками через ворота. Владимир Петрович зашел следом.

В этот момент двустворчатые двери здания распахнулись, и оттуда посыпались дети. Вот именно, что не выбежали, а посыпались! Они бежали нам навстречу со всех ног, не разбирая дороги, кто-то что-то кричал, размахивал руками. И это называется мало воспитанников? Не хотелось бы мне попасться им на пути.

На всякий случай я отошла еще на несколько шагов в сторону.

Почти полсотни детей неслись к Золотаревскому. Именно детей, никого старше лет четырнадцати я не увидела.

Он распахнул объятия, и кто-то тут же влетел в них, остальные обступили вокруг. Владимир Петрович называл их по именам, кого-то трепал по волосам.

Маленький дурдом, вот как мне хотелось это назвать. Несмотря на свой возраст и на то, что большинство моих ровесниц уже обзавелись потомством, в роли матери я себя никогда еще не рассматривала, и даже не думала на эту тему. У меня не было младших братьев или сестер, я не умела общаться с детьми и опасалась их.

Мне захотелось отойти еще дальше.

Золотаревский же, казалось, искренне наслаждался сценой приветствия, он развязал один из мешков и начал раздавать подарки. Я не сомневалась, что их там припасено ровно сорок восемь.

— Тетя!

Голос раздался совсем рядом, но, засмотревшись, я не поняла, что обращаются ко мне.

— Тетя! — на этот раз голос был настойчивее, кто-то дернул меня за рубашку.

Я опустила глаза. Возле меня стояла маленькая девочка лет трех-четырех, хотя я не могла быть в этом на сто процентов уверена, я не очень хорошо разбиралась в детском возрасте. Он была маленького роста, тем не менее кудрявые светлые волосы, убранные назад ободком, спускались у нее за спиной до того места, где через десяток лет у нее появится талия. У девочки были огромные голубые глаза, слишком большие для ее маленького лица, смотрелось это немного нелепо, но в то же время придавало очарования. В руках она сжимала небольшую тряпичную куклу, которую, видимо, уже успела получить от Золотаревского.

Я присела на корточки, чтобы не возвышаться над ней и как можно более мягко спросила:

— Что ты хотела, маленькая?

— Я не маленькая! — тут же заявила девчонка. — Я Линка-Малинка!

Я кое-как смогла сдержать смех, такая маленькая и такая серьезная.

— А я Изольда, — представилась я, пытаясь подражать ее серьезному тону, и протянула ей руку.

Линка-Малинка пожала ее с деловитым видом и не менее серьезно спросила:

— Изоля, — тут же исковеркала она мое несчастное имя, — ты с дедушкой Володей?

Зверь в моей голове уже ухохатывался.

"Давай-давай, — смеялся он. — Привыкай общаться с молодым поколением!"

"Заткнись, гаденыш", — мысленно процедила я, стараясь сохранить на лице доброжелательную улыбку.

— Да, я приехала с Владимиром Петровичем.

Девочка нахмурилась.

— Петловичем? — постаралась повторить она, и стало ясно, что буква "р" ей не удавалась.

— Ну, дедушкой Володей, — подыграла я.

Морщинка между бровей девочки тут же разгладилась.

— А-а-а, — протянул она. — Это холошо. Дедушка Володя холоший.

"Наверное" — хотелось сказать мне. Хороший ли? Затеял ли он эти Ясли, чтобы помочь детям или же чтобы потешить свое самолюбие?

"Даже если второе, это не значит, что он плохой, — встрял Зверь. — Дети тут счастливы, что еще тебе нужно?"

"Не знаю", — призналась я, все равно на душе было какое-то неприятное предчувствие.

— Хороший, — кивнула я девочке, все еще не понимая, чего она от меня хотела.

— А Килилл плиедет? — голосом полным восхищения спросила она.

— Я не знаю, — призналась я, честно говоря, я сама расстроилась, я-то думала, раз Кирилла не было в офисе, он здесь.

— Жаааалко, — протянула Малинка. — Дядя Килилл — самый холоший!

— Я тоже так думаю, — я заговорчески подмигнула ей и решила перевести тему на более безопасную, в конце концов, я действительно не знала, где сейчас Кирилл и не могла пообещать ребенку, что он скоро вернется. — А это тебе дедушка Володя подарил? — я кивнула на куклу в ее ручках.

— Это Килилл мне такую обещал, а дедушка Володя пливез. Дядя Килилл знал, что моя сталая для меня тяжелая, — и она застенчиво пошаркала ножкой. — Килилл все знает.

Я улыбнулась, еще бы Кириллу не знать с его даром.

Тем временем подарки были розданы, Степан унес пустые мешки в багажник и остался в машине, дети разбежались с новыми игрушками. Владимир Петрович направился к нам.

— О, я смотрю, ты времени зря не теряла, — кивнул он на Линку-Малинку. — Познакомились?

Я выпрямилась в полный рост.

— Да, — кинула я, — Лина показывала мне свою новую куклу.

— Не Лина! — тут же возмутилась девочка. — А Линка-Малинка!

Владимир Петрович покачал головой.

— Ну что ты будешь делать. Кир ляпнул, не подумав, а она подхватила.

— Дядя Килилл сказал, мне так идет! — не унималась девочка.

— Ладно-ладно, — Владимир Петрович потрепал ее по светлым волосам, — Линка-Малинка, так Линка-Малинка, а теперь беги, играй с куколкой.

Девочка нахмурилась, между ее бровей снова появилась морщинка.

— А Килилл сегодня плиедет?

— Обязательно приедет, — пообещал Золотаревский. Я, как и Линка-Малинка, внимательно смотрела на него, пытаясь углядеть ложь в его словах, но выглядел он вполне искренне, голос звучал уверенно.

Видимо, девочка пришла к тем же выводам, что и я, она удовлетворенно кивнула и побежала к группе своих ровесников, расположившихся неподалеку.

— Любимица Кира, — прокомментировал Владимир Петрович, смотря ей вслед. — Она от него ни на шаг не отходит.

— Она… забавная, — я не нашла лучшего определения.

— Наверное, он видит в ней себя, всеми брошенная, оказавшаяся одна… — продолжал Золотаревский, вроде бы, ни к кому не обращаясь. — Именно он и нашел ее на улице. Она тогда плохо говорила и не смогла рассказать, кто и откуда, потом мы узнали, что ее родители были бомжами и умерли также на улице.

— Ужасно! — ахнула я.

— Это жизнь, девочка, — он по-прежнему не смотрел на меня. — У большинства этих ребят очень печальные истории.

Мне стало не по себе, и не хотелось продолжать эту тему.

— Вы ее не обманули? Кирилл и вправду сегодня приедет? — я посмотрела на девочку, которая во время игры то и дело оборачивалась на ворота. — Она поверила, она будет ждать.

Вот теперь Владимир Петрович посмотрел на меня, смерил взглядом.

— В какие же вруны ты меня записала? — с грустью спросил он. — Конечно же, я сказал правду. Только не всю…

— Разумеется, — не удержалась я.

— Разумеется, — повторил он. — Правда в том, что Кир не может приехать, — я открыла было рот, чтобы возмутиться, но Золотаревский предостерегающе поднял руку. — Кир не может приехать, потому что он уже здесь. Со вчерашней ночи.

— Но… я не понимаю…

— В том-то и дело, Изольда, — его тон стал учительским, — ты многое не понимаешь, но торопишься с выводами.

Я поняла, что краснею, я, кажется, действительно перестаралась со своими подозрениями.

Когда я снова обрела способность трезво мыслить, я удивилась. Кирилл здесь? Но почему тогда дети не знают об этом? Где он? Ну не прячется же, в самом деле?

— Что случилось? — прошептала я, скорее утверждение, чем вопрос.

— Мы потеряли вчера одного ученика, — так же тихо ответил Владимир Петрович.

Теперь я понимала еще меньше.

— Как такое могло произойти?

— Долгая история, — он поманил меня за собой, начав медленно двигаться по дорожке, вдоль одной из клумб. — Не стоит привлекать к себе внимание детей, когда говорим на такие темы, — пояснил он, хотя я не задавала вопросов, я вообще утратила способность говорить. — Этот мальчик появился у нас месяц назад. Артем. Ему было тринадцать. Его родители тоже обладали даром. Счастливая семья. Знаешь, детям очень тяжело приходится, когда родители не понимают их магических способностей, не хотят понять или не могут. Артему же повезло. Его семья была полноценной и по-настоящему счастливой, — мне уже стало страшно, чем закончится эта история, я догадывалась. Золотаревский продолжал: — Месяц назад его родителей убили Черные Капюшоны, — я сглотнула. — На его глазах. До мальчика просто не успели дойти, ему удалось сбежать, и мы нашли его вовремя.

— Какой ужас, — прошептала я. — Но я все равно не понимаю, если эти Капюшоны ничего не боятся, жестоко и не особо таясь, продолжают убивать людей с магическими способностями и присваивать их, почему вы их не видите? Почему ваши ведения не подскажут вам, кто они? Тогда их можно было бы остановить. Что это за название — Капюшоны? Кто они? У них же должны быть имена!

Владимир Петрович еще больше замедлил шаг, посмотрел на плывущие в ясном небе облака, вздохнул:

— Как много вопросов, и как мало тех, на которые могу дать тебе ответ. Конечно же, у них есть имена. Но я не знаю их. Возможно, это их природный дар, возможно, они выпили его у одной из своих жертв, но я никогда не вижу их ясно, обрывки, непонятные кусочки, вырванные из контекста. И всегда в плащах с капюшонами. Я никогда не видел их лиц…

— Это легко может быть кто-то из тех, кого вы знаете, — предположила я. Уж Золотаревский-то явно знал всех магов города.

— Может статься и так, — подтвердил он худшие из моих опасений. — Но перед ними я бессилен, я могу только надеяться, что одно из моих видений покажет лицо под капюшоном, а не просто черную ткань.

В последнее время я так увлеклась мыслями о Кирилле, самобичеванием и разговорами со Зверем о смысле жизни, что, по правде говоря, даже думать забыла о загадочных Черных Капюшонах. А ведь они представляли опасность для всех моих "коллег", для этих невинных детей, ведь дар любого из них может приглянуться злодеям. Мне сделалось совсем жутко.

— Так что случилось с Артемом дальше? — спросила, будучи совсем неуверенной, что хочу услышать продолжение.

— Артема поселили здесь, — снова заговорил Владимир Петрович. — Его состояние очень беспокоило Кира, мальчик совсем не хотел жить, не мог смириться с потерей родителей, обвинял во всем свои способности, считал, что они всему виной… — Золотаревский скривился, — впрочем, с этим трудно поспорить. Кир тратил на него очень много времени, он все время чувствовал, что состояние мальчика не предвещает ничего хорошего. Кир — отличный психолог, он уже больше десяти лет занимается такими проблемными детьми, сам еще был мальчишкой, когда начал мне помогать тут. И, должен признать, ему всегда удавалось. Люди тянутся к нему, верят. Он вытянул многих почти с того света, дал новую надежду. Дети вырастают и уходят от нас, а мой мальчик всегда остается здесь, чтобы помогать другим. А в этот раз он не смог.

В горле запершило.

— Как? — все же спросила я.

— Несколько раз Кир улавливал в настроении Артема нежелание жить, настрой что-нибудь с собой сделать. Он дважды вынимал его из петли. Первую неделю пребывания здесь Артема, Кир проводил здесь дни и ночи, сканируя настроение мальчика. В последнее время, нам стало казаться, что мальчик смирился.

— Он смирился не с тем, с чем вы думали, — догадалась я.

Владимир Петрович кивнул:

— Ты права. Видишь ли, Кир не умеет читать мысли, только чувства. Он чувствовал, что Артем смирился и успокоился. Никто не мог подумать, что это спокойствие означает, что он определился для себя раз и навсегда, что не будет жить, — от этих слов я вздрогнула. — Способность чтения мыслей — дар не редкий, но обстоятельства сплелись так, что последний из воспитанников, обладающий им, вырос и оставил Ясли полгода назад. Есть у нас правда еще один, но ему всего три годика, он еще сам ничего не понимает, не то, что предупредить нас. Вчера Кир уехал домой, а ночью ему позвонили. Артем повесился на чердаке.

Я зажмурилась. Это было так страшно, в смерти это всегда самый страшный момент — момент осознания невозвратности, непоправимости, когда ничего изменить уже нельзя.

— Но неужели за детьми плохой присмотр? — в это я поверить никак не могла. — Как он вообще пробрался среди ночи на чердак?

— Видишь ли, я не упомянул самого главного, о том, какого рода дар был у Артема. Он умел проходить сквозь стены.

Он замолчал, я тоже не знала, что сказать. Эта история была ужасной. А то, что все это произошло здесь, всего лишь в нескольких метрах от того места, где были мы сейчас, делало ее еще страшнее.

Мы так и прохаживались молча по аллее, ветер трепал мои волосы, солнце слепило глаза. Казалось бы, чем не райский уголок. Да, всего лишь казалось бы…

— Дети знают? — спросила я.

— Нет, им объявили, что Артем уехал. Не зачем им это знать. Так совпало, что взрослых в Яслях не осталось, Петя — наш старший и тот отказался жить здесь, ищет самостоятельности, а школу он окончил экстерном, так что я его не держал тут, тем более он все равно предпочел остаться с нами.

— А похороны?

— Его похоронят там, где покоятся его родители, Кир уже все устроил. Кстати, пока мы тут раздавали подарки, тело Артема было незаметно вынесено через черный ход.

Я смотрела на Золотаревского и не верила. Он все это время был в курсе всей этой истории, и, я видела и была уверена, ему не было все равно, для него это была настоящая потеря, но его истинное отношение вышло наружу только сейчас. Но ведь утром в офисе и по пути сюда нельзя было догадаться, что что-то не так. Он даже поездку в Ясли обставил так, будто это было спонтанное решение.

Он лишь раз ошибся, когда говорил мне о количестве воспитанников. Вот почему он тогда осекся, он хотел сказать сорок девять!

Великий махинатор шел рядом со мной или сгорбленный старик? Сейчас Владимир Петрович казался мне старше, чем обычно.

— И вам не было ведений? — задала я последний и совершенно глупый вопрос. Можно подумать, он не предотвратил бы трагедии, если бы мог.

— Было, — его голос был очень усталым. — Еще в самом начале, когда Артем попал к нам. Но у него было две попытки самоубийства, мы думали, что сумели предотвратить… это.

Оказывается, даже магические способности не всегда могут творить чудеса.

— Где сейчас Кирилл? Он, наверно, ужасно себя чувствует.

Золотаревский остановился и пристально на меня посмотрел:

— Хочешь его найти?

Я кивнула:

— Мне кажется, это будет правильно.

— Я не знаю точно, но я знаю своего сына, раз тело увезли, и все необходимое сделано, поищи его на чердаке.

Мои глаза немедленно взметнулись вверх, к крыше особняка. О боже, там, где повесился тот мальчик!

"Иди уж, — подтолкнул меня Зверь. — Обещаю заткнуться".

Я снова кивнула. Себе, Золотаревскому и Зверю.

— Я пойду.

— Иди, — Владимир Петрович улыбнулся своей обычной улыбкой, но она была немного грустной, а потом вдруг встряхнулся, расправил плечи, и, казалось, на глазах скинул лет десять. Грусть из его улыбки пропала, она снова стала веселой и даже озорной. И с таким видом он бодро зашагал к детям.

— Кукловод, мать его, — пробормотала я себе под нос и направилась к зданию.

Уже поднимаясь на высокое мраморное крыльцо, я обругала себя за то, что всего лишь сказала Золотаревскому короткое "я пойду", а не попросила у него карты с подробным маршрутом. Не удивилась бы, если бы у него нашлась и такая на всякий случай.

Время было за полдень. То ли у ребят уже закончились занятия, то ли наступило время большой перемены, но все они расслабленно расположились во дворе, особняк был пуст.

Покружив по огромному, выложенному шахматной плиткой полу я все же отыскала лестницу. Значит, полдела сделано.

Я легко и быстро преодолела первые два этажа, ход на третий оказался не прямо по лестнице, а в конце длинного коридора, на третьем мне пришлось еще поблуждать в поисках лестницы на чердак. Наконец, мне удалось ее обнаружить за толстой портьерой.

Взявшись за ручку, я замерла.

Когда Золотаревский мне все рассказал, я почему-то сразу решила, что Кириллу нужна поддержка, но совершенно не подумала, что от моих чувств ему может стать еще тяжелее. Я и так всегда вводила его в напряжение своими эмоциями, а сейчас я хотела помочь, а могу только еще больше все усугубить.

Я посмотрела назад. Уйти? Развернуться и уйти и оставить его в покое? Сколько можно быть навязчивой?

Но мои ноги стояли на месте. Уйти или остаться?

"Иди, — мягко подтолкнул Зверь. — Жалей о том, что сделано, ладно? Упущенные возможности не лучший выбор".

Зверь был как всегда прав.

И я решилась. Вздохнула и повернула ручку.

Дверь была не заперта, и я только сейчас сообразила, что бы я делала, если бы она оказалась закрыта.

На чердаке было прохладнее, чем на улице, и полутемно. Небольшое окно под потолком давало мало света. Вопреки моим ожиданиям, здесь не обнаружилось ни вековой пыли, ни пауков. Похоже, здесь регулярно прибирались. Чердак был немного захламлен, как и положено чердаку, здесь обреталась старая мебель и ненужные игрушки, видимо, уже выросших воспитанников.

Когда глаза смогли привыкнуть к полумраку после яркого солнца, я увидела его.

Кирилл сидел на полу под окном, лицом к двери, ноги согнуты в коленях, спиной опершись о стену и закрыв глаза.

— Ты долго не решалась войти, — сказал он вместо приветствия, не меняя позы и не открывая глаз.

— Я поздно вспомнила, что тебе могут докучать мои чувства, — пробормотала я, чувствуя себя нелепо.

— Ты мне не докучаешь, — сказал он и замолчал.

Я не знала, что это значит. И решила расценить это как разрешение остаться.

Я медленно прошла вперед, прикрыв за собой дверь, обошла огромный старый диван и приблизилась. Помялась несколько секунд, потом тоже опустилась на пол, села и подтянула колени к подбородку.

— Как ты? — мой голос даже мне самой показался чужим, я говорила неестественно тихо, но мне казалось, что громким голосом я могу потревожить дух умершего мальчика, которого я никогда не видела, но который умер здесь, на этом самом чердаке, всего несколько часов назад.

Я опустила глаза и, наконец, рассмотрела, что было у Кирилла в руках — веревка!

— О боже! — я по-настоящему перепугалась. — Не думаешь ли ты…

Кирилл оторвал голову от стены и открыл глаза, его взгляд сфокусировался на мне.

— Не думаю ли я тоже повеситься? С ума сошла?!

Я отпрянула.

— А что я, по-твоему, могла подумать? Ты бы видел себя со стороны!

Он прищурился, внимательно глядя на меня.

— Так паршиво?

Я кивнула.

— Вообще-то да.

— Да уж, — наконец, Кирилл тоже сообразил, что пресловутая веревка все еще находится у него в руках, и отбросил ее от себя. — Я просто снял ее с потолка, а потом задумался и забыл о ней.

— Бывает, — сказала я, по правде говоря, я не знала, что сказать. Мне просто хотелось быть именно здесь в этот момент.

— Не переживай, — он устало потер глаза, наверное, этой ночью поспать ему не пришлось, — я не собираюсь ни вешаться, ни резать вены. Сейчас посижу немного, соберу себя в кучу и спущусь вниз. Старик уже волнуется.

Я вспомнила своего бывшего парня Костю. Конечно, подобных проблем у него не было, но когда случалось то, что он считал проблемой, он приходил и рассказывал мне, долго ныл и жаловался, он прямо-таки нуждался в том, чтобы его пожалели, поддержали, утешили.

Кирилл был другим, он не искал ни поддержки, ни утешения, это он привык давать это людям, отдавать, а не брать самому. Я вспомнила нашу первую встречу, как он привез меня к Золотаревскому, и как уже менее чем через час знакомства я не хотела, чтобы он выходил из кабинета и оставлял меня одну с Владимиром Петровичем. Он вызывал доверие, он дарил уверенность. Как же трудно бывает ему самому на самом деле?

— Ой, только жалости не нужно, — его голос вторгся в мои мысли.

Я смутилась и поняла, что краснею, благо тут было темно, хотя, конечно же, он знал, что я чувствую.

— Прости.

— Со мной все нормально, правда, — он легко и ненавязчиво коснулся моего плеча, — просто устал.

Я хмыкнула, я шла, чтобы помочь ему, а, выходит, он снова успокаивает меня.

— Я боялась, ты винишь себя, — призналась я.

Он на мгновение задумался и кивнул, его серые глаза были очень серьезными.

— Я и виню. Но моя вина не станет меньше, если я превращусь в стонущую лужицу. Есть еще очень много людей, кому я могу понадобиться в здравом рассудке, — он посмотрел на часы на левой руке. — Что ж, пора выбираться. Линка-Малинка совсем заждалась.

Я против воли улыбнулась:

— Она смешная. И очень тебя любит.

— Я знаю, — я была очень рада, что он не утратил способность улыбаться. — Она уже дуется на меня. Я обещал лично привести ей эту куклу.

— Она ей понравилась.

— Знаю. Даже отсюда было слышно ее радость. И расстройство, что я не приехал.

— Ты тоже ее любишь, — это не было вопросом.

Кирилл пожал плечами.

— Ее сложно не любить. Она такая маленькая, такая чистая. В таком возрасте дети не врут, не притворяются, они любят искренне. Искренние чувства не так часто встретишь, можешь мне поверить.

Мне вдруг стало обидно, он, что, считал, что и мои чувства не искренни?

— Можешь не обижаться, — тут же прочел он, — ты со Зверем уж точно как ребенок, говоришь то, что думаешь.

Теперь я обиделась еще сильнее. Он считает меня глупой, как ребенка, вот и приехали.

— Глупая, это был комплимент.

От того, каким голосом он это сказал, я вздрогнула. Что это было? В его голосе была… нежность?

Пока я тупо моргала, пытаясь хоть что-нибудь сообразить, Кирилл легко поднялся со своего места и протянул мне руку:

— Пошли, Линка-Малинка уже горит от нетерпения.

Я приняла его помощь, хотя благодаря Зверю я тоже могла без труда вскочить с места с грацией лани.

Его ладонь была теплой, но я безропотно отпустила ее, как только оказалась на ногах.

— А у Линки какой дар? — спросила я, чувствуя, что что-то нужно сказать.

— Она целитель, — ответил Кирилл. — Исцеляет все болезни, любые раны. Но она еще очень маленькая, целительство требует много сил, поэтому мы пока не злоупотребляем. Но вся ребятня бегает к ней лечить разбитые коленки.

Он поднял с пола злосчастную веревку и задумчиво покрутил в руках, очевидно, раздумывая, что с ней делать.

— Дай мне, — попросила я.

В кои-то веки мне удалось застать Кирилла врасплох. Он удивился, но без колебаний протянул веревку мне.

"Зверь, сделай милость", — попросила я.

"Бу сде", — с готовностью ответил мне обитатель моего тела.

Едва веревка оказалась в моих руках, она вспыхнула ярким пламенем и уже через две секунды полностью истлела. Не оставив после себя ни искорки, только сухой, холодный пепел.

"Больше ничего не загорится", — пообещал Зверь.

Кирилл благодарно кивнул.

— Спасибо, а то я бы долго еще с ней носился.

Я улыбнулась.