Огненный Зверь

16 глава. Потеря

"Девочка моя, — начиналось письмо, — я обещал тебе новостей завтра, чтобы хотя бы немного охладить твой пыл, но до завтра ждать нельзя. Я расскажу тебе обо всем сегодня…"

Я сползла вниз по двери спиной, села на пол. Мое сердце гулко стучало. Почему он ничего не сказал там, в офисе? К чему это письмо?

"Читай! — зарычал на меня Зверь. — Потом успеем все обдумать!"

Я послушалась, снова вернулась к письму.

"…Я начну издалека, чтобы тебе все стало ясно. Я знаю тебя давно. Впервые я увидел тебя еще тогда, когда ты еще не родилась. Я видел зеленые глаза, светлые волосы, волевое лицо и знал, что эта девушка способна изменить мою жизнь…"

Я снова прервалась, зажмурилась. Это все походило на какой-то бред, розыгрыш.

"…Я ждал твоего появления, но я не знал ни твоего имени, ни где тебя найти. Я был вынужден только ждать. Когда я стал стар, я понял, что ты будешь послана моему сыну, и именно его жизнь ты изменишь.

Ты даже представить не можешь, какое я испытал счастье, когда увидел тебя в своем видении несколько месяцев назад. Тогда, когда на тебя напали слуги Черных Капюшонов. И я сознательно послал именно Кира тебе на выручку. Когда я впервые увидел тебя лично, я сразу понял, что ты именно такая, какой я тебя видел в своих видениях, немного потерянная, но все-таки та самая.

Я знаю, читая это, ты хмуришься и думаешь, что старый кукловод выжил из ума, но, поверь, я отдаю себе полный отчет за каждое свое слово.

Ты правильно все поняла, мои видения завязаны на тебе, именно от тебя и твоих решений зависит, победим ли мы. Может быть, поэтому мой дар и показывал мне тебя долгие годы. И поверь, если именно ты не сдашься в критический момент, мы победим. Жаль, что я этого уже не увижу, но я верю в тебя…"

— Как это, не увидит? — простонала я.

"Читай!" — прикрикнул на меня Зверь.

"…Я не могу сказать тебе большего, так как боюсь все испортить. Но я уверен, ты справишься со всем сама.

Без меня вам будет трудно, но вы преодолеете и это. Ты и Кир, держитесь вместе, вы очень подходите друг другу, вы оба очень сильные люди, вы бойцы, и, если вы будете вместе, вам ничего не страшно, я это вижу, я это знаю.

А теперь я бы хотел перейти к сути. Я ухожу. Не уезжаю за границу, как ты подумала сегодня, не бегу от ответственности, я ухожу из жизни. Осознанно, самостоятельно…"

— Как?! — закричала я, схватившись за голову. — Не надо!

"Да читай же ты!"

"… У меня было видение. Черные Капюшоны. На данный момент я стал их первостепенной целью. Но, поверь, я ухожу сам не потому, что боюсь попасть к ним в руки и все равно умереть, но только в страшных муках. Если бы был хотя бы малейший шанс, я бы боролся до конца, но я не могу себе это позволить. Если мой дар достанется Черным Капюшонам, они будут знать все наперед, они будут опережать вас на несколько ходов. С моим даром у них, у вас не будет ни единого шанса победить. А я не могу рисковать вашими жизнями ради своей.

Не знаю, как, но у Капюшонов существует защита от моего дара предвиденья. Я по-прежнему не вижу их лиц, лишь плащи, лишь обрывки фраз и образов. Из этих обрывков я понял одно: среди нас есть предатель…"

Мои глаза наполнялись слезами с каждой прочтенной строчкой.

"…Я не знаю, кто этот предатель, но я уверен, что он среди нас, ежедневно ходит на наши собрания и играет роль. Благодаря маскировке Черных Капюшонов я не могу вычислить предателя. Я видел, как этому шпиону дали задание: схватить меня и привести на заклание. Это должно произойти завтра, и видение было особенно ярким, поэтому я и не мог больше тянуть.

А теперь послушай меня особо внимательно. Я на самом деле не знаю и даже не могу предположить, кто нас предал. Я люблю вас всех, как своих собственных детей, и мне больно подозревать кого-то из тех, кто провел со мной бок о бок столько времени. Наверняка я знаю одно: это не ты и не Кир. За него я отдам руку на отсечение, ему я верю, как никому другому. По сути, именно ради вас с ним я и ухожу сейчас, чтобы дать вам шанс на спасение.

Ты можешь доверять только Киру, только ему одному. Любой (понимаешь, ЛЮБОЙ!!!) может оказаться предателем.

Ты спросишь, почему я адресовал свое письмо тебе, а не своему сыну. Ответ прост: ты научилась великолепно управлять своими чувствами, ты сможешь спрятать свои знания о предателе так глубоко, что никто не догадается о твоей осведомленности. Кир тоже превосходно владеет собой, но я допускаю возможность того, что он сорвется, когда узнает о моей смерти. Он слишком любит меня. И моя смерть принесет ему боль, и ему понадобится некоторое время, чтобы справиться с ней и мыслить трезво.

Я достаточно обучил тебя, и ты многому научилась сама, теперь пришла пора тебе применить все то самообладание, которому ты научилась.

Сейчас ты оденешься и пойдешь по адресу, который указан в конце письма. Именно пойдешь, оставь машину во дворе, поверь мне, так нужно.

Ты, наверное, уже догадалась, в этом конверте лежат ключи от моей квартиры. Ты войдешь внутрь, защитное заклинание я перенастроил на тебя, поэтому ты войдешь беспрепятственно, а также сможешь впустить тех, кого посчитаешь нужным. (Только не бойся, пожалуйста, Я выпил таблетки и лег в постель, поэтому ничего страшного ты не увидишь, я просто уснул).

Мне нужно, чтобы ты забрала письмо, которое я оставлю для Кира, оно будет лежать рядом со мной на кровати. Отдашь ему, когда будешь уверена, что вы одни и за вами никто не следит. Я хотел тоже отправить ему письмо по почте, но понял, что мне так много нужно ему сказать, что я закончу его писать уже перед самым своим концом.

Спрячь письмо. Под одежду, куда угодно, но чтобы его никто не увидел. После этого вызови полицию и "скорую", чтобы констатировали смерть.

Все именно в таком порядке!

И только после этого позвони Киру.

Никаких разговоров по телефону, ни слова о моем письме ни тебе, ни ему. Все только при встрече с ним и только наедине.

Встретишь полицию, расскажешь такую версию: договорились встретиться у меня, ты приехала, дверь открыта, я уже был мертв.

Я побоялся на самом деле оставлять открытой дверь, вдруг кому-то пришло бы в голову зайти. Хотя этого и не было в моих видениях, но сейчас рисковать нельзя.

Проследи, чтобы никто не видел, как ты открываешь дверь, надень перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев. После этого уничтожь ключи огнем Зверя, чтобы не оставить никаких следов.

Изольда, ты должна четко осознавать, чего я от тебя хочу. Я хочу полного самоконтроля, никаких истинных эмоций. Предатель очень близко, и вы должны быть втройне осторожны, пока не узнаете, кто это. Играй, лги, притворяйся — что угодно, чтобы все поверили именно в твою версию событий.

Ну вот, пожалуй, и все.

Напоследок повторюсь, я очень люблю вас. Будьте счастливы.

Я знаю, ты сильная, ты справишься со всем, что встретится у тебя на пути. Прошу об одном, никогда не теряй веры в себя, девочка моя.

Ты была права, я старый искусный кукловод, но это мой последний акт.

P.S. Уничтожь это письмо сразу, как только прочтешь.

С любовью,

В.П. Золотаревский".

Ниже шла его размашистая подпись и, как и было обещано, адрес, по которому я должна была ехать.

Я выронила письмо и залилась рыданиями. Этого не могло быть, это все неправда. Так не должно быть!

— Зверь, скажи, это ведь все неправда? — взмолилась я между всхлипами. — Скажи! Он ведь жив, правда?

"Такие письма в шутку не пишут, — пробормотал Зверь. — Я думаю, тебе нужно успокоиться и пойти по адресу".

Я только мотала головой и отчаянно ревела. Мне казалось, мир рухнул. Все было нереальным, неправильным. Это же Золотаревский, бессмертный старик! Он не победим, он вечен!

Через пять минут я стала пытаться себя успокоить, получалось плохо.

Дрожащими руками подняла письмо с пола, пробежала его еще раз глазами, а потом сожгла прямо в руке. Слезы струйками стекали по подбородку, капая на свитер.

Одевалась резкими движениями, чуть не отломав "собачку" на замке сапога. Нашла шапку, которую еще ни разу не надевала в этом сезоне, натянула ее по самые глаза, сунула в карман куртки ключи из конверта, надела перчатки, как и было велено, и вышла за дверь.

На улице было уже совсем темно. Поднявшийся к вечеру ветер, снова замел весь двор, пришлось пробираться через сугробы.

Я ничего не видела из-за слез, застилавших глаза. Споткнулась и свалилась в снег, едва сошла с крыльца. Слезы душили, мне казалось, что я сейчас умру, мозг отказывался верить в реальность происходящего.

Я поднималась из сугроба не меньше пяти минут. Сначала просто лежала, свернувшись калачиком, и ревела, уткнувшись лицом в снег. Мне нужно было выплакаться, выжать из себя все переживания и эмоции здесь и сейчас, потому как, когда я доберусь до квартиры Золотаревского, я должна абсолютно контролировать все свои чувства. Он верил в меня, он просил…

От моих горячих слез снег таял и тут же замерзал, превращаясь в лед. Я кусала губы, бессильно сжимала руки в кулаки и снова разжимала их, пытаясь заставить боль убраться подальше и восстановить самоконтроль. Мне хотелось выть во весь голос, но я боялась привлечь внимание, слава Богу, двор был слабо освещен, и моей агонии никто не видел.

Кое-как успокоившись, поднялась на ноги, потратив оставшиеся силы, чтобы удержать равновесие. Мое тело казалось чужим, тяжелым и неповоротливым, координация движений нарушена.

За все это время Зверь не проронил ни слова, дав мне время выплакаться. Я была одна: я и мое горе. Я даже представить не могла, что я так сильно люблю старика, такого доброго великодушного человека, пусть и всегда полного загадок. Я столько раз обвиняла его во всех смертных грехах и столько же раз ошибалась. И вот сейчас настал момент, когда извиняться поздно, моих слов никто не услышит. Я могу шептать извинения или же кричать во весь голос — это не имеет значения, до адресата они уже никогда не дойдут, потому что он ушел. Навсегда. Наверное, человеческий мозг слишком мал, чтобы осознать всю глубину и весь ужас слова "навсегда", поэтому моя истерика только усиливалась при мысли об этом. Навсегда — это так страшно.

Будь моя воля, я бы ревела всю ночь, забившись в какой-нибудь угол, где бы меня никто не видел и не слышал. Но последняя воля Владимира Петровича, высказанная в письме, не позволила мне отдаться своим эмоциям, несмотря на всю боль и отчаяние, клокотавшие во мне и разрывающие изнутри, я твердо знала, что должна встать и идти.

Кое-где снега намело до пояса, я пробиралась по нему медленно, словно старушка, норовя нырнуть носом в сугроб практически после каждого шага.

Мой двор представлял собой прямоугольник, ограниченный четырьмя длинными домами, выезд из двора был узким, в нем не могли бы разъехаться и две машины, поэтому приходилось сначала пропускать выезжающих, и только потом въезжать самой. В этот вечер на въезде во двор встретились два одиночества. Мало того, что все замело, так оба водителя не желали пропускать друг друга. Я видела свет фар, темные фигуры, размахивающие руками, крики и ругательства.

"Так вот почему Золотаревский приказал идти пешком!" — первым понял Зверь.

Он был прав, я бы элементарно не смогла даже покинуть свой собственный двор.

— Старый кукловод, — прошептала я с грустной улыбкой. Наверное, если бы меня кто-нибудь видел, испугался бы. Уверена, улыбка на заплаканном распухшем лице больше напоминала гримасу.

Я бочком протиснулась мимо машин, перегородивших проход, только покачав головой, услышав те ругательства, которыми их обладатели осыпали друг друга. В этот момент их поведение казалось полным ребячеством, таким мелочным и глупым. Как можно тратить столько сил и времени на то, чтобы облить другого грязью чисто из принципа, когда можно просто пропустить человека? И пусть прав ты, а не он, какое это имеет значение? Пусть он едет и упивается своей победой, какое тебе до этого дело? Но, видимо, никто из водителей не думал, как я, или же не торопился домой к семьям этим снежным вечером. Вокруг умирают люди, а они тратят свою жизнь на ругань…

Я обошла спорящих и вышла на дорогу. Здесь трудилась снегоуборочная техника, и почти не было сугробов.

Я втянула голову в плечи, еще сильнее натянула шапку на глаза и двинулась в нужном направлении.

"Зверь, — попросила я, — приведи меня в порядок, пожалуйста. Иначе мне не удастся сыграть нужную роль".

Я чувствовала, как отекли веки от слез. Должно быть, я выглядела отвратительно.

"Хорошо, — откликнулся Зверь. — Попытайся расслабиться".

Я расслабилась после двух вздохов и без особых усилий. Когда я встала из сугроба и поставила себе четкую цель — добраться до дома Владимира Петровича — стало немного легче. Боль уползла куда-то вглубь и затаилась там, мозг начал функционировать.

Я просто шла вперед, слушая, как снег скрипит под ногами, ветер утих, и ничто не мешало моему передвижению.

Я шла вдоль дороги по тротуару, опустив голову и смотря только перед собой. Возле меня остановилась машина, из окна высунулся парень с доброжелательной улыбкой, предлагая меня подвести, но я одарила его таким убийственным взглядом, что он немедленно поднял стекло и, вдавив педаль газа, скрылся за поворотом.

Дом Золотаревского находился в нескольких километрах от моего, гораздо ближе, чем я могла подумать. Я преодолела это расстояние минут за двадцать, не было бы снега, наверное, и десяти хватило. К тому же, я шла, не торопясь, силясь привести свои чувства в порядок и осознать, что действительно сегодня произошло. С осознанием получалось плохо. Четко поставленная перед собой цель заставила встать и двигаться, но прийти в себя окончательно я так и не смогла.

Владимир Петрович жил в элитном районе, однако, не в новосторое. Квартиры здесь стоили очень дорого, но в то же время не пестрили излишествами: не было ни навороченных камер слежения, ни шлагбаумов, ни консьержек, которыми любят себя окружать современные богачи. Обычные многоэтажные дома старого фонда, на подъездах металлические двери с домофонами.

Найдя нужный мне подъезд, я обнаружила, что дверь с кодовым замком на нем сломана и открыта настежь. Кто-то заботливый наклеил на дверь записку: "Граждане, не дергайте дверь. С утра приедут ремонтировать".

Мне снова захотелось улыбнуться. Старый кукловод и здесь все продумал. Действительно, как бы я объясняла свое появление в квартире Золотаревского, если подъездную дверь открыть мне было некому?

Я осторожно вошла в подъезд, огляделась: никого.

Я тщательно стряхнула с себя снег: и с одежды и с обуви. И только потом пошла верх по лестнице.

Сориентировавшись по номерам квартир, я прикинула, что нужная мне квартира находится на седьмом этаже. Подниматься на лифте не рискнула, боясь столкнуться с кем-нибудь из соседей, поэтому и выбрала лестницу.

Поднималась медленно, то и дело оглядывалась и замирала от каждого шороха. Было еще совсем не поздно, всего-то девять часов вечера, и были высоки шансы наткнуться на обитателей дома. А в письме Золотаревского было ясно сказано: никто не должен меня видеть, пока я не вызову полицию.

Не вышло бы из меня шпиона, шпионы передвигались осторожно, но быстро, мне же с моим способом передвижения понадобилось довольно много времени, чтобы преодолеть какие-то семь этажей.

Вот она, квартира с нужным мне номером. Но, прежде, чем войти, я решила перестраховаться. Ошибок быть не должно, я готова была на все, только чтобы не обмануть ожидания старика.

"Зверь, улучши мне слух", — попросила я.

"Выполняю", — Зверь тоже был напряжен и немногословен.

Подъезд наполнился тысячами звуков, так, что в первое мгновение я испугалась и присела, оглядываясь. Но вокруг никого не было.

В соседней квартире семья садилась ужинать, хозяйка накрывала на стол, ее муж вполголоса возмущался, что такими темпами они дождутся завтрака, а не ужина. Бормотал нудно, на не зло. Их сынишка, судя по голосу, мальчишка лет десяти, рассказывал о школе, про Ваську из "А" класса, с которым они поссорились в этот день и доказывал, что это противный Колька разбил окно в спортзале, а потом все свалил на него.

Убедившись, что никто из обитателей этого жилища не собирается подходить к входной двери, я приблизилась к другой квартире, находившейся на лестничной площадке.

Здесь было слышно, как работает телевизор, шла мыльная опера, где фигурировали Педро и Мария. Также я услышала мерное дыхание обитателя квартиры. Никаких лишних звуков, никакого движения.

Убедившись, что опасности нет, я подошла к двери Золотаревского. Аккуратно достала ключи из кармана, стараясь не издать ни звука, медленно вставила ключ в замочную скважину, еще раз огляделась и только потом повернула ключ. Раздался отвратительный громкий скрежет. Я вздрогнула и только потом сообразила, что мой слух по-прежнему улучшен.

"Пардон", — виновато пробормотал Зверь, исправляя оплошность.

Дверь была закрыта на два ключа. Открыв второй замок, я замерла, слушая громко бьющееся сердце. Мне было по-настоящему страшно.

Наконец, я решилась и медленно открыла дверь, придерживая ее, чтобы она не издала ни единого скрипа.

В прихожей царил полумрак. Мои ноги ступили на мягкий коврик.

Я аккуратно прикрыла за собой дверь, но закрывать на ключ не стала.

Помедлила еще пару секунд, а потом, не разуваясь, двинулась в комнату, откуда лился яркий свет.

Все было именно так, как и обещал Владимир Петрович. И, не смотря на мои тайные надежды, его письмо не было ни шуткой, ни розыгрышем, ни проверкой.

Он лежал на огромной двуспальной кровати посередине большой аскетически обставленной комнаты. Лежал на спине, руки сложены на груди, одет был в черный костюм-тройку, даже галстук не забыл.

Несмотря, на весь ужас происходящего, Золотаревский выглядел величественно. Все как он и обещал: будто бы просто уснул.

Я подошла ближе на негнущихся ногах, не сводя глаз с его лица. Он выглядел как живой, казалось, мгновение, и его веки дрогнут, он откроет глаза, улыбнется своей доброй отеческой улыбкой и скажет: "Девочка моя…"

Но напрасно я тешила себя глупыми надеждами. Он не встал и не улыбнулся. Его грудь не вздымалась от дыхания, кожа была безжизненно бледной.

Я все же подошла ближе, поборола инстинктивный страх перед мертвым, сдернула с руки перчатку и дотронулась до его шеи, надеясь почувствовать пульс. Его кожа была холодной. Похоже, он умер еще несколько часов назад.

Я отступила назад, закрыв лицо руками.

"Тише, — сказал Зверь. — Вот теперь точно не время для истерик".

— Знаю, — прошептала я.

На бежевом покрывале, на котором лежал Золотаревский, я увидела белый конверт. На нем почерком Владимира Петровича было написано: "Киру".

На глаза снова навернулись слезы. Я упрямо вытерла их тыльной стороной ладони и решительно взяла конверт, потом спрятала его во внутренний карман куртки.

Что ж, часть моей миссии выполнена. Продолжим.

Но я все же помедлила, остановилась возле кровати.

Говорят, что мертвые вскоре после смерти слышат все, что говорят им живые. Так это или нет, я не знала, но очень надеялась, что легенды на пустом месте не рождаются.

— Владимир Петрович, — тихо произнесла я, — если вы меня слышите, я хочу сказать вам спасибо за все, что вы для меня сделали. Я никогда вас не забуду… И, клянусь, я буду достойна вашей веры в меня…

Мне никто не ответил, не включилось оставленное для меня голосовое сообщение, не пришел курьер, чтобы принести мне письмо с ответом. Тишина. Только мы со Зверем и мертвый человек в холодной пустой квартире.

Я вытянула руку с ключами вперед и выпустила огонь. Пламя уничтожило металл, будто бумагу, не оставив на ладони даже пепла.

Я выдохнула. Ну что ж, великий кукловод, пусть все будет по-твоему.

Я набрала в легкие побольше воздуха.

— Владимир Петрович! — громко закричала я. — Владимир Петрович! — и бросилась в прихожую.

Не требовалось никакого актерского мастерства, чтобы на глаза выступили слезы, которые и так просились наружу.

— Помогите!

Я выбежала на лестничную площадку и начала стучать в ту дверь, за которой смотрели сериал.

— На Помощь!

За дверью послышался шорох домашних тапочек, волочащихся по полу.

Не дожидаясь, пока появится соседка, я достала телефон и набрала номер "скорой", демонстративно, в подъезде.

Как в этот момент щелкнул замок, отворилась дверь и на пороге появилась пожилая женщина в полосатом махровом халате. Она удивленно уставилась на меня из-под толстых стекол очков.

— Тут человек! Он умирает! Или умер! Помогите! — тем временем уже кричала я в трубку. — Помогите!

— Назовите адрес, — спокойно ответила девушка, видимо, уже привыкшая к истерикам.

— Адрес? Адрес… — я сделал вид, что забыла адрес и обратила полные паники глаза на соседку Золотаревского. — Какой здесь адрес?!

Женщина опешила, но все же ответила.

Я, старательно заикаясь, повторила адрес девушке из "скорой", та в свою очередь заверила меня, что бригада уже выехала и попросила меня успокоиться.

— Что случилось? — набросилась на меня соседка, уже оценившая мой испуганный вид и открытую дверь в квартиру Золотаревского. — Владимиру Петровичу плохо?

— Мне кажется, он умер! — закричала я, схватив ее за рукав. — Я пришла, дверь открыта, а он… он там! — мой палец указал на дверь. — Он холодный!

— Батюшки святы! — ахнула женщина, мгновение помедлила, видимо, решая, связываться ей или нет, но хорошее в ней победило страх и желание не вмешиваться, наверное, у нее были теплые соседские отношения со стариком.

Женщина перекрестилась и решительно прошла в квартиру Золотаревского. Я же, старательно изображая испуг, засеменила за ней.

Почему только изображая? Я удивлялась сама себе, но едва я бросилась тарабанить в дверь этой бедной женщины, мой страх исчез. Я чувствовала пустоту и ледяную уверенность в каждом своем движении и слове. Я обещала Владимиру Петровичу, а значит, я обязана сделать все идеально, у меня была цель, чувства оставим на потом.

Женщина вошла в освещенную комнату и испуганно вскрикнула потом бросилась к телу стрика, дотронулась до него и снова закричала:

— Господи! Совсем холодный!

— И не дышит! — выдала я свою реплику.

— А такой бодрый был… — она осеклась, оценивая сцену смерти, костюм, галстук позу. Теперь и я заметила несколько баночек с таблетками, стоящими на прикроватной тумбочке, а рядом бокал с недопитым коньяком. — Боже мой… — ее глаза стали испуганными. — Да тут нужно полицию, а не "скорую" вызывать!

Я сделала умоляющие глаза.

— Ладно, — сдалась она. — Сейчас позвоню, — женщина нашла взглядом стационарный телефон на стене и пошаркала к нему, потом снова обернулась ко мне: — А ты ему кто? Дочь? — и ответила сама себе: — Так у него, вроде, сын…

— Я у него работаю, — быстро ответила я. — Договорились, что зайду вечером, он даст мне книгу, а прихожу, а он… — мой голос сорвался.

— Понятно, — протянула женщина. — Я в полицию, а ты его сыну позвони. Телефон знаешь?

Я послушно закивала. Все-таки это была отличная идея — привлечь соседей, теперь моя версия событий выглядела еще более натуральной.

Когда соседка начала набирать номер, я выскользнула с соседнее помещение, щелкнула выключателем, это оказалась кухня, правда не менее огромная, чем комната. Я вышла, потому что не хотела, чтобы женщина услышала, как мой голос из испуганно-истеричного становится спокойным и безжизненным.

Кирилл взял трубку после первого гудка.

— Я тебя слушаю.

У меня сжалось сердце от того, что я должна была ему сказать. Это все было неправильно, несправедливо. Не должны умирать такие люди, ни за что не должны…

— Ты в городе? — спросила я.

— Да, — его голос стал настороженным. — Я дома. Что случилось?

Я сглотнула, слова из себя пришлось выдавливать, язык отказывался произносить то, что должен был.

— Владимир Петрович… — вот теперь мой голос сорвался по-настоящему.

— Что с ним? — тон Кирилла стал требовательным и напряженным.

— Он… он умер, — выдохнула я. В трубке была тишина, я даже испугалась, что связь прервалась. — Ты меня слышишь?

— Да, — голос Кирилла изменился до неузнаваемости. — Где ты?

— У него в квартире.

— Что ты?… А, к черту, не важно… Сейчас приеду.

Я не успела ничего ответить, когда услышала гудки. Зажмурилась.

"Все правильно, — заговорил, молчавший до этого Зверь. — Ты все делаешь правильно. Успокаивайся".

"Я спокойна".

"Еще спокойнее. Сейчас, когда Кирилл приедет, ты не должна добить его еще и своими переживаниями".

"Знаю", — кажется, теперь я была способна лишь на односложные ответы.

Меня знобило. Я подняла руку к волосам и обнаружила, что на мне все еще надета шапка. Я стянула ее нетерпеливым движением и сунула в карман куртки.

Мне хотелось забиться в угол и ждать приезда Кирилла тут, но это было бы неправильно. Если бы я, и вправду, только что обнаружила тело старика, у меня сейчас была бы та самая истерика, которая случилась у меня дома. Поэтому сесть и спокойно ждать — поведение, которое не может не вызвать подозрений.

Я заставила себя вернуться в комнату, взглянула на труп, вздрогнула и отвернулась, позволила глазам наполниться слезами.

— Позвонила? — спросила соседка.

Я кивнула.

— Он выехал.

— Бедный парень, — пробормотала она, звучало искренне, все любили Золотаревского.

В дверь постучали, и я бросилась открывать. Приехала "скорая", и я тут же проводила их в комнату.

Молодой врач так же, как и я несколько минут назад, проверил пульс и покачал головой. Потом посмотрел на таблетки и бокал.

— Стакан коньяка и десять таблеток этой дряни, — он кивнул на баночку, — уже смертельная доза, и лошадь свалит.

Я отошла в сторону, спрятавшись за спиной соседки, и старалась не отсвечивать. Мозговая деятельность постепенно приходила в норму, словно выплывая из густого тумана.

Приехала полиция, вошли трое в штатском. Последний в руках нес чемоданчик.

Я сглотнула с облегчением, в глубине души я боялась, что приедет Дима Мартынов. Конечно, это был глупый страх, он же не единственный полицейский в этом городе. Но все же не хотелось попадаться ему на глаза, тем более с третьим уже по счету трупом.

Полицейские прошли в комнату. Последний бесцеремонно положил свой чемоданчик на кровать возле ног Золотаревского, достал из него резиновые перчатки и тут же отправился снимать отпечатки пальцев с бокала и банки с таблетками.

— Судя по прикиду, самоубился, — весело сказал самый молодой из прибывших.

Я прикусила язык, хотя мне чертовски хотелось многое высказать этому парню по поводу его веселья. Но нельзя. Не хватало еще привлечь к себе лишнее внимание. Да и мои нравоучения ничего не изменят. Был человек и нет больше человека. Разве ему хуже или лучше от цинизма этого парня? Как мертвому припарка, так, кажется говорится? Вот то-то и оно, мертвому уже все безразлично.

Мужчины разговаривали между собой, один что-то записывал, другой продолжал исследовать помещение, убрал бокал в прозрачный пакет и положил в свой чудо-чемоданчик, стал обходить комнату в поисках подозрительных вещей, которые могли бы стать уликами.

Я отошла к окну и замерла там практически без движения и тайком разглядывала помещение.

Квартира старика была большой, но в то же время без излишеств. В обстановке преобладали светлые тона. Все просто: кровать, тумбочка, комод, тяжелые шторы на окнах, большой мягкий ковер на полу. Я с сожалением смотрела на этот самый бежевый ковер, теперь он был весь истоптан и пропитан грязью. Не знаю, какое мне дело до ковра, но меня этот факт почему-то расстроил. Все было неправильным, невозможным.

На комоде я увидела фотографию в рамке. На фото был сам Золотаревский, только лет на двадцать моложе, еще не такой седой, он держал на руках темноволосого мальчонку лет пяти-шести с большими серьезными глазами.

Я поморщилась, мне показалось жутким кощунством, что все эти посторонние люди видят такое личное фото, которое явно много значило для старика.

Еще раз хлопнула дверь, я вскинула голову, эти шаги я бы не спутала ни с чьими другими. И пусть это было так же неправильно, как и все происходящее, и чересчур эгоистично с моей стороны, но появление Кирилла было для меня как глоток свежего воздуха в душном помещении.

Все тут же посторонились, даже веселящийся до этого паренек вмиг стушевался и отошел в сторону.

Кирилл молча подошел к кровати, на которой лежал старик, у него было такое лицо, что мне показалось, что он сейчас упадет рядом с ним. Но я ошиблась.

Глаза Кирилла блеснули, он по-прежнему молча обвел присутствующих бешеным взглядом. Его челюсти были плотно сжаты. Чуть дольше его взгляд задержался на мне.

— Кто-нибудь мне объяснит, что произошло? — его голос прозвенел в наступившей тишине.

Первым очнулся тот полицейский, что был постарше.

— Капитан Ивлин, — представился он. — Мы прибыли по вызову. А вы, собственно?

— Его сын, — в голосе Кирилла сочетались ярость и паника.

— Могу я попросить ваши документы?

Кирилл потянулся и извлек из внутреннего кармана куртки паспорт, молча протянул его капитану, испепеляя его взглядом.

Полицейский спокойно взял документ, открыл, посмотрел на фото, потом на Кирилла, сравнивая. Черт бы побрал полицию и их спокойное отношение к смерти!

— Да, сын, — пробормотал капитан, кивая. — Золотаревский Кирилл Владимирович, — потом вернул паспорт.

— Итак, что произошло?

Я просто физически чувствовала энергию, исходившую от Кирилла.

Капитан хмыкнул.

— Похоже, ваш отец покончил с собой. Сделаем вскрытие, проверим пальчики, но, скорее всего, уголовное дело не будет возбуждено.

— Покончил с собой? — по сравнению с остальными Кирилл говорил очень громко. — Что за бред?!

— Да, старики кончающие с собой, это что-то новенькое, — весело брякнул молоденький.

Он не смотрел на Кирилла, и ему повезло, я бы до смерти испугалась, если на меня ТАК посмотрели.

— Приструните своего недомерка, или я его сам придушу, — прошипел Кирилл.

Я чуть не упала. Ничего подобного мне от Кирилла слышать не приходилось. Он всегда был предельно вежлив.

Старик был прав, его смерть настолько потрясла Кирилла, что самоконтролем здесь и не пахло.

Самое странное, что от его тона стушевался даже капитан.

— Извините парня, — пробормотал он. — Это наш стажер. Учится.

— Тогда пусть учится держать язык за зубами.

Меня пробирал озноб от его голоса. Я поежилась.

В этот момент бригаде "скорой" поступил новый вызов, они отдали какие-то бумаги капитану и откланялись. Молодой врач обошел Кирилла по дуге, стараясь не приближаться к нему, попрощался и вышел.

С уменьшением количества присутствующих, стало легче дышаться.

Капитан взял показания у соседки, дал что-то подписать и отпустил домой. По лицу женщины было видно, что она уходит с огромным облегчением и уже сама не рада, что стала участником этой ужасной истории.

После этого настал мой черед. Полицейский расспросил меня о том, как я попала в квартиру и обнаружила труп.

Я рассказала свою версию событий. Кирилл сидел в кресле и испепелял меня взглядом, ловил каждое мое слово и хмурился все больше. Я поставила блок чувств, силясь удержать самоконтроль, и он не мог пробиться через него. Но и без своего дара он прекрасно видел, что все это полный бред, и я бы не поперлась к Владимиру Петровичу на ночь глядя за какой-то книгой. Я была благодарна небесам за одно: он молчал, не произносил ни слова, просто сидел и молча смотрел на меня, пока я рассказывала, а капитан записывал.

Информация была собрана, приехали люди, чтобы забрать тело.

Кирилл встал и подошел ближе, когда тело его отца упаковывали в черный пакет. Казалось, его запал иссяк, он не произносил ни слова, а на его лице не наблюдалось никаких эмоций. Мне хотелось подойти и обнять его, но я почему-то тоже стояла столбом.

Капитан записал все необходимые контакты, в том числе телефон Кирилла и пообещал, что он с ним свяжется и сообщит, когда можно будет проводить похороны. Потом попрощался и ушел вместе с экспертом с чемоданчиком и пареньком-стажером, который словно воды в рот набрал после вспышки Кирилла.

Мы остались вдвоем.

Кирилл, как подкошенный, рухнул в кресло и обхватил голову руками.

В квартире повисла страшная, звенящая тишина.

Я не знала, что сказать или сделать. Кирилл не произносил ни слова и не шевелился, этакая статуя.

Я постояла несколько минут, бессильно заламывая руки. Мне хотелось помочь ему, подойти, обнять и утешить, но я чувствовала свою беспомощность и неспособность что-либо исправить.

Я медленно и беззвучно вышла из комнаты, прошла в прихожую, заперла дверь, а потом так и замерла возле нее.

"Зверь, мне уйти?"

Я не была способна мыслить ясно, я нуждалась в совете.

"А чего ты сама хочешь?" — ответил он вопросом на вопрос.

"Я хочу помочь ему, но ничего не могу сделать".

Ощущение беспомощности и бесполезности было невыносимым.

"Тогда не оставляй его одного, — посоветовал Зверь. — Хочешь помочь, наберись терпения".

Я кивнула ему и своим мрачным мыслям, отошла от двери.

Из комнаты не доносилось ни звука.

Я сделала неуверенный шаг в сторону спальни и остановилась, потом решительно повернулась и прошла на кухню, включила там свет.

Я не хотела оставлять Кирилла, но сейчас он во мне не нуждался, ему нужно было побыть одному, и я не собиралась ему докучать.

Странно было находиться в квартире, хозяина которой только что увезли в морг. Я стояла в окружении вещей старика, которыми он уже никогда не сможет воспользоваться. Чайник, холодильник, стол, посуда в шкафу со стеклянными дверцами… Он пользовался всем этим ежедневно, пил чай или кофе по утрам и отправлялся в офис, где встречался с нами, с его детьми, коими он всех нас считал. И кто-то из этих "детей" воткнул ему нож в спину, предал безжалостно и беспощадно…

Как?! Мне хотелось выкрикнуть это. Как такое вообще возможно? Кто-то из людей, которым он доверял больше всех на свете, оказался предателем, работающим на наших смертельных врагов. Этот кто-то приходил ежедневно в офис, делал вид, что сочувствует общим проблемам, изображал скорбь из-за смерти Илоны, приходил на ее похороны… При мысли об Илоне стало еще больнее. Этот загадочный кто-то, возможно, присутствовал при ее пытках, видел ее мучительную смерть, стоял и равнодушно смотрел, как она умирает, а быть может, и участвовал в ее истязании…

Слезы ярости вытеснили слезы горя. Как такое возможно? Кто же может быть способен на это?

Я села на стул у стола и тоже обхватила голову, точь-в-точь как Кирилл.

Перед моими закрытыми глазами проплывали лица людей, с которыми я сидела за одним столом каждый день, вела непринужденные беседы, которым доверяла. Ковров, Молотов, Андрей, Петя, Леночка… Кто из них? Кто способен на такую подлость?

Я сидела, кусая губы и не открывая глаз, не в силах пошевелиться.

Андрей. Такой веселый бесхитростный парень, который, казалось бы, не способен на хитроумные интриги. Мог ли это быть он? Были ли его благодушие и простота всего лишь маской, прикрытием? Это звучало полнейшим безумием, я не могла поверить, что это могло оказаться правдой. Но я точно также не могла подозревать и остальных.

Леночка. Глупенькая девочка, милая со всеми. Она была в восторге от своей новой жизни, училась с усердием и благодарила Владимира Петровича за то, что он ввел ее в свой круг, посвятил в тайны для избранных. Я помнила, как она испугалась, когда старику стало плохо, как переживала и хотела бежать за "скорой". Неужели это могла быть игра?

Ковров. Человек, который сначала мне совершенно не приглянулся, мы со Зверем даже прозвали его Коршуном. Я не доверяла ему поначалу, даже опасалась. Но потом не было ни единого повода, чтобы усомниться в его верности старику. Это ведь он помогал Кириллу устанавливать новую защиту вокруг Яслей. В его глазах я явственно видела боль во время похорон Илоны. Он не мог быть предателем! Да если бы им был он, зачем ему нужно было искать одаренных детей и привозить их Золотаревскому? Он мог бы сразу отдавать их Капюшонам…

Молотов. Не герой моего романа, но добрый человек, любящий детей. Он много времени проводил в Яслях, просто радовал ребятишек свои даром, учил тех, кто постарше. Я помнила, какой он был молчаливый и грустный, когда узнал о гибели Илоны, видела, как он сжимал кулаки в бессильной ярости, как я сейчас. Его дома ждали маленькие дети, он был примерным семьянином, и я никак не могла представить его с орудиями пыток в руках.

Петя. Подозревать Петю было бы вообще верхом абсурда. Сирота с раннего детства, старик вырастил его, поддерживал, обеспечил отдельным жильем, сделал членом наших собраний, обучал его. Все, что имел Петя, досталось ему от Золотаревского. Он не мог предать, я бы ни за что не поверила, что в мальчике-подростке может прятаться такая злоба и жестокость, которой должен был обладать предатель.

Тогда кто? Я поняла, что мысли пошли по кругу, я вспоминала каждого, прокручивала в голове их реплики, выражения лиц, но не могла найти ни единой зацепки, никто из них и никогда не вызывал у меня подозрений.

Тогда кто?!

Даже Владимир Петрович не смог ответить на этот вопрос, он не смог подозревать никого, но он точно знал, что предатель среди нас.

Я могла только гадать, как я за такой короткий срок заслужила его доверие, что оказалась у него на одном уровне с Кириллом, которому он доверял безоговорочно. Ведь именно я появилась последней, по всем правилам подозрения должны были пасть на меня, но он даже мысли такой не допустил, более того, именно мне доверился в последний раз…

По щекам катились слезы. Слезы боли, отчаяния и гнева. Если бы я знала, кто оказался способен на предательство, я бы жарила его на медленном огне до смерти, чтобы он испытал на своей лживой шкуре то, что чувствовали жертвы Черных Капюшонов. Я была бы безжалостной… Если бы я только знала… Если бы…

Дверь на кухню отворилась, я вскинула голову, вытерла слезы рукавом свитера.

Кирилл оперся плечом на дверной косяк и так и остался в проходе. Он был бледен, никогда еще я не видела у него такого потухшего взгляда. И мне было даже страшно представить, что он чувствовал в этот момент. Но, как бы ему не было больно, я еще раз убедилась, что Кирилл не из тех, кто забивается в угол и подолгу жалеет себя. По правде говоря, я вообще не ожидала, что он придет в себя так быстро.

Кирилл стоял, руки в карманы джинсов, и не произносил ни слова, просто смотрел на меня.

Я сглотнула.

— Я подумала мне лучше остаться? — промямлила я, пытаясь объяснить ему свое пребывание здесь, и в то же время добавила в голос вопросительной интонации, давая понять, что одного его слова будет достаточно, чтобы я ушла.

— Я напугал тебя своей реакцией.

Я несколько раз моргнула, прежде чем до меня дошел смысл его слов. Нет, такого ответа я не ожидала.

— Ты, что, извиняешься? — удивленно прошептала я, в горле почему-то першило.

Он дернул плечом.

— В некотором роде.

— Я все понимаю, — заверила я. Хотя я не понимала, не могла понять, откуда в нем могло взяться столько силы, чтобы подняться, взять себя в руки и прийти сюда, а потом еще извиниться за свое излишне эмоциональное поведение.

Кирилл кивнул.

— Я знаю, — мне казалось, его глаза прожгут меня насквозь. — Все, я вполне спокоен, теперь ты можешь мне все рассказать.

— Что именно? — да, мне многое нужно было ему рассказать, но в его моральном состоянии я еще не была уверена. Стоит ли все выложить ему прямо сейчас?

В ответ Кирилл только хмыкнул.

Я поставила себя на его место. Будь я им, я бы сейчас трясла за грудки того, кому было бы что-то известно о смерти моего отца, и я точно не стала бы вежливо разговаривать, пока не узнала бы всю правду.

Кирилл же спокойно подошел к столу.

— Кофе будешь? — он щелкнул кофеваркой.

Я по-прежнему удивленно кивнула. И на его месте я бы сейчас пила точно не кофе.

Кирилл почувствовал меня.

— Удивляешься выбору напитка? — сказал он. — У отца богатый бар, выбор есть, но, боюсь, начав, я не скоро закончу, а я все еще жду объяснений.

На моей памяти Кирилл впервые назвал Золотаревского отцом, обычно он звал его стариком или же Владимиром Петровичем, отцом — никогда.

Я не знала, что сказать, сидела и молчала, следя за ним, пока он готовил кофе. Его движения были совершенно спокойными.

Кирилл поставил передо мной кружку и сахарницу.

— Извини, молока нет, старик никогда не покупал молоко, — в его взгляде что-то мелькнуло при воспоминании о Золотаревском, но он снова загнал чувства глубоко в себя. — Итак, я тебя слушаю. Зачем он сказал тебе приехать и что ты знаешь о том, что произошло?

Кирилл опустился на соседний стул напротив меня и сверлил меня взглядом.

Мне было не по себе. Безусловно, я собиралась все ему рассказать. Но здесь? В квартире, где меньше часа назад лежало тело Владимира Петровича? Мне хотелось сбежать отсюда, но Кирилл, похоже, пока не собирался никуда уходить.

— Откуда ты узнал, что мне известно больше? — спросила я. В конце концов, я ведь ставила блок чувств и врала полиции очень убедительно.

Взгляд Кирилла явно сказал: "Я, что, похож на идиота?"

Но вслух он ответил все также спокойно и вежливо:

— Во-первых, это полная чушь, что ты на ночь глядя пошла к старику за какой-то там книгой. Он мог спокойно передать тебе ее в офисе утром, — я кивнула, признавая его правоту. — Во-вторых, ты пришла без машины, я не заметил ее у подъезда, — ну, конечно же, он всегда все замечал. — Если бы тебе, и вправду, вдруг понадобилась какая-то редкая книга в срочном порядке, может, ты бы и поехала за ней, но с работы, а не заскочила бы домой, бросила там машину и побрела по сугробам пешком. Ну, и, в-третьих, зачем старик настроил защитное заклинание на тебя? Это самый подозрительный момент. Оно всегда было настроено только на него и на меня. А он не просто добавил тебя в список тех, кому можно входить в любое время, но и сделал так, чтобы ты могла пускать сюда других людей.

Все звучало очень логично, когда он успел все сопоставить?

— И, в-четвертых? — подтолкнула я.

Кирилл скривился, будто съел лимон.

— В-четвертых, — его тон стал жестче, — я даже не могу представить, что могло заставить моего отца убить себя, тем более сейчас. И ни записки, ничего. Так не бывает. А раз вместо записки, я нахожу тут тебя, это значит, что он что-то передал тебе. Я прав?

Можно подумать, он сомневался в своей правоте.

— Прав, — призналась я.

— Ты была здесь, когда он это сделал?

О Господи! Я чуть не захлебнулась кофе и вскочила. Да как он мог такое подумать?!

— Думаешь, даже зная его план, я бы стояла и смотрела, как он умирает?! — закричала я, я, которая обещала держать себя в руках, во что бы то ни стало.

Меня просто распирало от возмущения. Если бы только Владимир Петрович сообщил мне о своих планах заранее, да я бы костьми легла, но не позволила ему убить себя. Я бы уговаривала, умоляла, да хоть бы связала, чтобы он не смог причинить себе вред — что угодно, но только не стоять и смотреть.

Кирилл пронзительно посмотрел на меня. Сканируя?

— Прости, — выдохнул он.

Моя грудь вздымалась.

— Да как ты мог такое подумать? — всхлипнула я. — Да я…

Кирилл молча встал и сгреб меня в объятия, я уткнулась носом ему в плечо, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Слишком много эмоций на сегодня. Слишком. А теперь снова еще и он меня успокаивает?

"Тише, — посоветовал Зверь. — Может быть, он нуждается в твоем тепле не меньше, чем ты в его?"

Я крепче обняла Кирилла. Хотелось забрать себе всю его боль.

— Прости, — повторил он.

— Не извиняйся, — пробормотала я, получилось глухо, слова уходили ему в плечо, но я все еще прижималась к нему, — это я виновата, не объяснила толком, и ты начал строить версии.

— Тогда расскажи.

Я не знала, с чего начать, как рассказать все спокойно и по порядку, не сбиваясь и не отвлекаясь на собственные эмоции и переживания.

Мы так и стояли посреди кухни, а я пыталась пересказать все, что мне известно, иногда вздрагивая и прерываясь, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Кирилл не перебивал, прижался щекой к моим волосам и молчал. Мы могли бы сесть, снова вернуться к кофе, мой голос стал бы спокойнее, я бы видела его глаза и их реакцию на мои слова, но мне казалось, что если я отодвинусь от него хотя бы на сантиметр, мой рассказ вообще оборвется и мысли смешаются. Кирилл тоже не выражал желания переместиться или поменять позу, просто обнимал меня и слушал.

Я рассказала о курьере, письме, ключах в конверте. Приложила максимальные усилия, на которые была способна, чтобы вспомнить содержание письма, как можно более подробно. Потом рассказала, как пришла сюда, как импровизировала, вытащив на лестничную площадку соседку. Умолчала только о своей истерике возле подъезда, сказала только, что Зверь привел меня в порядок по дороге сюда, чтобы никто ни о чем не догадался, остальное Кирилл мог додумать сам.

— Значит, пожертвовал собой ради нас, — горько произнес Кирилл, когда я выдохлась и замолчала. — К черту это благородство…

Теперь он отстранил меня и сел, выпил уже остывший кофе залпом, будто спирт.

— Ты подозреваешь кого-нибудь? — спросила я, тоже возвращаясь на свое место.

Он помедлил, потом покачал головой.

— Даже представить не могу, кто может быть эта сволочь.

— Вот поэтому старик и попросил меня разыграть этот спектакль, чтобы никто не догадался, что нам что-то известно.

— Всегда впереди всех на два шага, — пробормотал Кирилл, поморщился и исправился: — Был на два шага впереди.

Только сейчас я поняла, что все еще в куртке, я совсем забыла о ней, не чувствовала ни жара, ни холода. Расстегнула замок, достала конверт.

— Это он просил передать тебе.

Кирилл протянул руку, взял конверт и потом еще несколько секунд просто держал его в руках, затем решился, оторвал край и вытащил письмо.

Я тактично молчала, пока он читал, только следила за его лицом, он то хмурился, то грустно улыбался, но не произносил ни слова.

Наконец, он закончил, положил листок на стол и закрыл глаза.

— Что там? — решилась спросить я, когда поняла, что он не собирается ничего говорить.

Кирилл подтолкнул ко мне письмо:

— Читай.

Мне было приятно его доверие, но меня еще в детстве приучили никогда не читать чужую корреспонденцию.

— Краткого содержания мне будет достаточно, — я покачала головой и снова подвинула к нему листок.

— Помимо лирики, там сказано, где находится его завещание, что все его имущество переходит ко мне, и я вправе распоряжаться им так, как мне заблагорассудится. Еще подробности по финансам, список счетов и банков, куда он вкладывал свои деньги. А еще, — его взгляд стал жестким, — а еще он просит не переставать проводить собрания и вести себя, как ни в чем не бывало, пока мы не выясним, кто предатель. "Как поступить потом, только твой выбор, — процитировал он. — Если сочтешь нужным, ты можешь распустить наш маленький совет, а можешь продолжать все так, как было при мне"…

— Он очень тебя любил, — прошептала я.

— И я его, — Кирилл отвернулся, пряча боль в глазах. — И я чувствовал, что с ним что-то не так, чувствовал, что он будто прощается, но решил все выяснить завтра. Только завтра для него не наступит.

— Я думаю, последнее, чего бы Владимир Петрович хотел, это чтобы ты винил себя, — высказалась я.

— Я знаю, — голос Кирилла был лишен красок. — Он всегда утверждал, что я слишком многое на себя взваливаю. Он хотел, чтобы я был счастлив.

— Ты самое дорогое, что было у него в жизни.

Кирилл невесело усмехнулся.

— Знаешь, когда-то я ненавидел его, за отнятое детство, за рано взваленную ответственность, за высокие требования, за то, что, когда я был подростком, он ломал мой характер под свой вымышленный идеал, который он пытался создать всю свою жизнь, — я слушала, и не решалась даже вздохнуть. — А когда я вырос, я понял, что он единственный человек в этом мире, которому было до меня дело. Он создал меня, не переделал, как мне казалось в бунтарском возрасте, а создал, создал из ничего. Все, что есть во мне, взращено им. И он был мне больше, чем отец, во мне нет его крови, но во мне часть его огромной души. И очень странно осознавать, что его больше нет, нет великого человека, который все знает наперед, который всегда даст совет. А еще тяжелее осознать, что он умер, чтобы жили мы.

Кирилл всегда был сильным, впервые он показывал мне свою слабость, но мы оба прекрасно знали, что пройдет пара минут, он встряхнется, и все снова встанет на свои места.

— Владимир Петрович верил, что мы со всем справимся, — сказал я, чтобы хоть как-то его подбодрить.

Кирилл хмыкнул.

— Ну, теперь мы втройне обязаны выжить, чтобы не обмануть его ожидания.

— Все будет хорошо, — не знаю, откуда взялась уверенность в моем голосе, но в это мгновение я искренне в это верила.

Это был долгий день, насыщенный переживаниями и событиями.

Мы с Кириллом еще немного посидели на кухне Золотаревского, пока не спохватились, что нужно известить остальных о смерти старика. Если мы не хотели, чтобы предатель что-либо заподозрил, мы должны вести себя, как обычно.

Кирилл обзвонил всех.

У Леночки началась истерика прямо в трубку. Он разговаривал не по громкой связи, но даже мне прекрасно были слышны ее всхлипы. Это казалось искренним горем, и я не могла допустить даже мысли, что предателем может оказаться она.

Ковров предлагал приехать и помочь, но Кирилл ответил, что тело уже увезли, а на приготовление похорон еще полно времени, и нет смысла торопиться.

Все, казалось, искренне расстроены, бедный Петя даже начал заикаться в трубку и три раза переспросил, правильно ли он расслышал.

Кирилл держался спокойно, не выражая эмоций, это напугало Андрея, когда он с ним разговаривал, тот тоже рвался приехать, но Кирилл отказал и ему.

Когда все были оповещены, у Кирилла появилось растерянное выражение на лице. Все, что от него требовалось на сегодня, было сделано, все остальное завтра.

Кирилл побарабанил пальцами по столу, видимо, придумывая себе занятие, чтобы не раскиснуть.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — спросил он.

Я внимательно смотрела на него, пытаясь найти причину его предложения. Он хотел отделаться от меня или уехать отсюда? Но точного ответа так и не нашла.

В конце концов, я согласно кивнула. Какими бы ни были причины, мне самой уже давно чертовски хотелось убраться отсюда. Ощущение, что совсем недавно здесь лежало мертвое тело, не оставляло, от этой мысли по коже бежали мурашки.

Мы оделись и вышли из квартиры, Кирилл закрыл дверь своим ключом.

Поездка в его машине была короткой, дороги уже окончательно расчистили, и мы оказались в моем дворе буквально через пять минут. Слава Богу, въезд во двор был свободен, видимо спорщики все же пришли к компромиссу, или же кто-то из них оказался умнее.

Кирилл остановился прямо перед моим подъездом.

Мое сердце гулко стучало в груди. Я не знала, как себя вести, что говорить и что делать. Я не хотела расставаться с ним, не хотела оставлять его один на один с его горем, да и сама не была уверена, что этой ночью не буду видеть призраков.

Кирилл не глушил мотор, но в то же время и не торопился уезжать. Что он чувствовал сам в этот момент и какие эмоции считывал с меня, мне оставалось только гадать. Я не знала ответов ни на один заданный себе же вопрос. Зверь молчал, вообще не вмешиваясь в происходящее, и не пытался давать мне советы. Только я и Кирилл в теплой темной машине.

Я подняла на него глаза, поймала пристальный взгляд. Я чувствовала себя школьницей. Никогда и ни с кем я не ощущала себя такой неуверенной.

— Ты останешься? — спросила я, набравшись смелости. Я не могла удержать его силой, но я больше всего на свете хотела, чтобы он остался.

Его ответный взгляд был долгим.

— Останусь, — одно это слово заставило сердце биться с удвоенной силой. — Скажи, где можно припарковаться на ночь.

— Вон там, слева, — указала я, — как раз из моих окон будет видно.

Кирилл кивнул и повел машину туда, куда я показала.

Я же не верила в реальность происходящего. Он, что, правда остается? Это казалось невероятным.

— Проходи, — пригласила я, открывая дверь. По всей квартире валялись вещи после мои поспешных сборов. Я сделала неопределенный жест рукой: — Прости за это.

Кирилл даже не удостоил ответной реплики мои нелепые извинения, только отмахнулся. Он был прав, все казалось таким мелким и незначительным по сравнению с тем, что произошло сегодня.

— Чувствуй себя, как дома, — пробормотала я, мне казалось, что, что бы я ни сказала, это будет звучать нелепо.

— Дом там, где нам рады, — философски ответил Кирилл. Конечно же, он знал, что я безумно рада его присутствию. — Так что не беспокойся.

— Располагайся, — сказала я. — Я в душ.

Он только кивнул, и я, схватив полотенце, умчалась в ванную комнату.

Когда дверь за мной закрылась, я сползла по ней спиной, спрятала голову в коленях.

"Ну что с тобой?" — наконец, подал голос Зверь.

"Не знаю, — призналась я. — Мне страшно".

"И чего же ты боишься?"

"Мне страшно, что будет дальше, — мысли путались, но я попробовала их сформулировать. — Что теперь с нами будет? Старик сказал, шансы пятьдесят на пятьдесят. Нас могут всех перебить".

Мысль, что кто-то может причинить Кириллу вред, пугала до дрожи.

"Но могут и не перебить", — напомнил Зверь.

Но это не уменьшило мой страх.

"Мне страшно сделать что-нибудь не так. Он сказал, чаши весов завязаны на мне. Один мой неверный шаг…" — моя мысль оборвалась.

Зверь немного помолчал, прежде чем ответить.

"Я знаю тебя уже очень хорошо, — сказал он после паузы. — А также знаю, что если ты будешь тщательно обдумывать любое свое действие и зацикливаться на этом, каждый твой шаг приведет в болото".

Я хмыкнула.

"Хочешь сказать, меньше думаешь, крепче спишь?"

"Типа того, — Зверь привычно хохотнул. — Расслабься и получай удовольствие, так, кажется, сейчас говорят? Если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней. Ты не Золотаревский и не умеешь просчитывать все наперед. Старик просил тебя только не терять веры в себя, и тогда все будет хорошо. Хоть это-то ты можешь?"

Могу ли? Обещала — это да.

Я встала, разделась и залезла под душ, звук текущей воды успокаивал.

Не знаю, сколько времени я провела в ванной, но точно достаточно долго. Мне нужно было успокоиться и снова взять свои чувства под контроль. Я боялась, что Кирилл может неправильно понять мое долгое отсутствие, но никак не могла заставить себя поторопиться.

Когда выбралась из ванны, обнаружила, что не взяла с собой сменной одежды, даже халата. Не выйти же, в чем есть, и щеголять перед Кириллом в одном полотенце?

Вздохнув, я принялась снова натягивать на себя то, в чем пришла.

Вытерла волосы, расчесалась, но сушить не стала.

Посмотрела на себя в зеркало. Взгляд затравленный, под глазами залегли синяки.

"Зверь, может, приведешь в меня порядок?"

"И не подумаю! — совершенно по-хамски ответил он. — Хватит прятаться".

"Ну, Зверь!" — заныла я, но на этот раз мой друг был непреклонен.

"Нет", — отрезал он и затаился.

Я беззвучно выругалась. Да что за опала? Но и мои ругательства также не возымели действия. Я вздохнула и вышла из ванной. Может, Зверь и прав, какой смысл прятаться и казаться лучше, чем я есть? По-моему, Кирилл уже видел меня с худшей моей стороны, и если убрать синяки под глазами, это не сделает меня для него привлекательнее.

Когда я вошла в комнату, он сидел на краю моей кровати с пультом от телевизора в руках, бездумно переключая каналы. По его взгляду было очевидно, что он не замечает ничего, что делается на экране.

Я вежливо кашлянула, чтобы он меня заметил. Кирилл моргнул, вздрогнул и посмотрел на меня.

— Прости, задумался.

— Если ты хочешь побыть один, я посижу на кухне, почитаю, — предложила я, что угодно, чтобы ему помочь.

Кирилл скривился.

— Если бы я хотел побыть один, я бы поехал домой.

Что ж, логично.

Я помялась в дверях, не зная, что сделать и что сказать.

— Может, ты голодный? — ляпнула первое, что пришло в голову. — Я могу что-нибудь приготовить.

Он покачал головой и приглашающе протянул ко мне руку.

— Иди ко мне.

"Иди, дуреха!" — прикрикнул на меня Зверь, видя, что я все еще стою, как вкопанная.

Я подошла, забралась на кровать с ногами и обняла его. Когда он был рядом, становилось так уютно, все проблемы и беды отходили на второй план.

— Мне тоже с тобой очень хорошо и спокойно, — сказал Кирилл, приживая меня к себе. — Знаешь, ты ведь теперь мой единственный близкий человек в целом свете.

У меня перехватило дыхание. Это было лучше признания в любви, важнее, значимее.

Его губы оказались совсем рядом с моими.

— Я люблю тебя, и я никуда от тебя не денусь, — прошептала я.

Он меня поцеловал. Этом поцелуе слились воедино горечь, отчаяние и страсть. Страсть побеждала. Каждое движение было таким естественным. Он стянул с меня свитер, не прекращая целовать.

Как же долго я мечтала о прикосновении именно этих рук, как мучительно долго! И кто бы мог подумать, что только такие страшные сложившиеся обстоятельства приведут к этому…