Огненный Зверь

14 глава. Пустота

Когда падаешь в бездну, бесполезно выставлять вперед руки, пытаясь смягчить падение, что бы ты ни сделал, это только продлит агонию.

Моя жизнь стала убогой, лишенной красок и эмоций. Было время, когда я страдала от своей любви к Кириллу, было — когда пыталась душить в себе эти чувства. Теперь у меня не было ничего: ни любви, ни тоски, ни ненависти. Была пустота, пустота в сердце и в мыслях. Я потеряла цель, направление, а все мое существование лишилось смысла.

Это было так, словно я шла по темному лабиринту, освещая себе путь, а потом в моем фонарике кончились батарейки, и я осталась в кромешной тьме. И в этой темноте я была совершенно одна, со мной рядом не было никого, но страшнее оказалось другое — я ни в ком не нуждалась.

Еще на уроках обществознания в школе нас учат, что человек — существо биосоциальное, не способное жить без общения и нуждающееся в нем. Я же больше не чувствовала, что подхожу под это определение человека. Я была одна, не стремясь ни к кому и ни к чему.

Это мое состояние было необычно даже для меня самой. Я всегда была нелюдима, сторонилась шумных компаний, предпочитая проводить вечера дома с книгой, а не с друзьями. Но даже за книгами под теплым одеялом я о чем-то мечтала, надеялась на перемены в своей унылой серой жизни, чего-то ждала, пусть даже нелепого принца на белом коне, но все же ждала.

Наверное, это странно и неправильно, только в двадцать шесть лет обнаружить, что принцев не бывает, а сказки наяву не случаются. Кирилл был моим принцем, моим персональным чудом. Но, как и положено, настало утро, и сказочный туман рассеялся. А я осталась одна.

Я долго и часто думала о своем поведении, когда я побежала за Кириллом, пытаясь перед ним извиниться, что-то объяснить. Это было так нелепо и глупо, что я совершенно не понимала, как в тот момент это казалось мне таким правильным и единственно верным поступком.

Никогда в жизни я не бегала ни за кем, никогда не произносила слов: "умоляю, прости меня". Никогда и никем в своей жизни я так не дорожила, как им…

Повторись тот миг, я бы не бросилась за ним, сломя голову, я бы вынесла эту боль стойко, не сходя с места, сжав руки в кулаки и заперев все свои чувства глубоко внутри. Если бы я могла тогда думать, я бы сообразила, что конечной точкой был его уход, а попытка остановить его только еще больше унизила меня в его глазах.

Но все это я поняла только через несколько дней, проворачивая случившееся в голове и так и эдак.

На следующий день, я пришла в офис не первой и не последней. Кирилл уже был там, он улыбнулся мне и пожелал доброго утра. Сторонний наблюдатель не заметил бы ничего подозрительного. Встретились два коллеги, мило и доброжелательно поприветствовали друг друга. Сторонний наблюдатель не заметил бы разницы, которая была очевидна для меня.

Маска Кирилла была почти не заметна, его поведение было совершенно обычным, он улыбался, был если не весел, то, по крайней мере, вполне позитивно настроен. Милый, добрый, вежливый, уверенный в себе, такой, каким его привыкли видеть окружающие. Никто бы не смог уловить разницы. Только я.

Даже его приветствие, в ответ на мое, было совсем другим. Вроде бы, тот же голос, та же интонация, только глаза, не выражающие эмоций. Так он приветствовал Леночку или Петю. Так он никогда не разговаривал со мной.

Теперь я поняла слова, которые он сказал, когда мы сидели на моей кухне после гибели Илоны. Тогда я рассказала о своей последней встрече с ней и о том, зачем именно она меня позвала и что хотела сказать.

— А без нее ты не знала, что ты мне нравишься? — с издевкой в голосе спросил тогда Кирилл.

Вот теперь я поняла, что действительно была слепа все это время. Никогда, начиная с первого момента нашей встречи, он не смотрел на меня, как на остальных, никогда не был равнодушен.

Сейчас же я стала в один ряд с Леночкой, просто девчонкой, с которой он ежедневно встречался в офисе, с ней можно было попить кофе и весело поболтать. С ней не нужно было показывать свои истинные чувства, с ней можно было промолчать о своих проблемах.

Я, как и раньше, села рядом с Кириллом на собрании. Он не остановил меня. Никак не выразил, что ему не приятна моя близость, ни один мускул не дрогнул на его красивом лице. Я ждала чего угодно, хотя бы гневного взгляда, тайком брошенного в мою сторону, недовольного изгиба губ — да чего угодно, что бы служило выражением его эмоций! Но не дождалась ничего.

Он был безупречно вежлив, как всегда, сказал что-то о первом снеге, который выпал тем утром, когда понял, что молчание затянулось, и надо бы что-то сказать. Я ответила ему тем же — парой ничего не значащих вежливых фраз, какими совершенно незнакомые люди обмениваются в транспорте. "Вот это снег сегодня!" — "И не говорите, весь двор замело". — "Опять не пройти, не проехать". — "Да-да, ужас, и никто ведь не чистит!.."

Именно таким и было наше общение, вежливым, сдобренным улыбками, но ничего не значащим. Так мы не разговаривали никогда. Даже когда я пыталась его забыть, это я старалась перейти с ним на такую манеру общения, но Кирилл по отношению ко мне — никогда.

Я больше не делала попыток достучаться до него. Мне не хотелось ничего объяснить, не было желания и просить прощения. Есть в жизни такие моменты, до наступления которых, ты готов биться за свою жизнь и счастье, воевать с целым светом ради своей цели, а потом случается нечто, что ставит жирную точку над всеми твоими трепыханиями, и ты просто складываешь лапки и идешь ко дну.

Момент, когда Кирилл тогда на стоянке сел в машину и уехал, стал для меня таковым.

Мне хотелось вернуться в прошлое и все исправить, но я не была волшебницей, я просто женщина, оказавшаяся однажды не в то время не в том месте, а потому ввязавшаяся во всю эту волшебную историю. Если бы я умела путешествовать во времени, я бы могла что-то предпринять, и все стало бы, как прежде. Но, не имея таких способностей, я понимала, что возврата к прошлому нет. Мне казалось, что, что бы я ни придумала или не предприняла, это только причинит ему еще большую боль. Я не хотела и дальше портить ему жизнь своими неумелыми попытками помириться или заслужить прощение.

Быть может, старик все-таки был прав, и, возможно, Кирилл, и вправду, однажды простит меня, и тогда ему станет легче. Это было единственным, чего я хотела — чтобы ему больше не было больно. Возможно, это все же случится, и, избавившись от своих чувств ко мне, он сможет встретить девушку, достойную его, которая посвятит ему жизнь, а не будет путаться в своей собственной, как я. Быть может…

Я больше не пыталась запирать свои чувства, отправляясь в офис, уже на третий день я поняла, что мне нечего прятать, как спрятать то, чего нет?

Наверное, психологи назвали бы мое состояние депрессией, я же называла его пустотой. Я просто ходила в офис, высиживала собрания, отвечала на вопросы, если кто-то обращался непосредственно ко мне, иначе же, молчала, а потом садилась за книги и училась. Я не загадывала наперед, я не знала, действительно ли уеду по прошествии месяца, и мне не понадобится вся эта учеба, но я знала одно — я дала слово Золотаревскому, и я его сдержу, во что бы то ни стало.

Так, в пустоте, протекли две недели, полмесяца, ровно половина срока, который я обещала пробыть здесь, ничего не предпринимая.

За это время я повторила столько материала, сколько бы изучала в университете несколько семестров. Я перечитала тонны классической литературы, заново переосмысливая и открывая ее для себя. Кто бы мог подумать, что я буду трижды перечитывать эпизод встречи Андрея Болконского со старым дубом, а потом еще несколько дней анализировать его?

Многое я открыла для себя с новой стороны. Возможно, правы те, кто утверждают, что нельзя и неправильно читать классику в юном возрасте, чаще это воспринимается, как каторга и читается через силу. Теперь я поняла, что все было совершенно по-другому. То, что казалось в детстве незначительным, при перечитывании оказалось глубоким и многослойным.

Я проводила за чтением целые дни в офисе, а потом продолжала дома, пока не засыпала без сил.

Я прочла горы литературы, ежедневно перерывала кучу материалов по методике преподавания. Оказалось, я многое помнила со времен университетской эпохи. Хотя все казалось совершенно забытым, стоило капнуть глубже, память услужливо выдавала информацию.

Я была удивлена, но все это оказалось ужасно интересным. Я не насиловала себя, как в школе или в университете, заставляя себя прочесть ту или иную научную статью, я читала с живым интересом, выискивала в интернете свежие материалы, перечитывала и переосмысливала старые.

Дни текли быстрее обычного, и эти две недели я практически не заметила, занятая работой-самообучением.

Настали очередные выходные, которые ничем не отличались от серых будней, те же книги, то же одиночество.

С утра в субботу, как всегда, позвонила мама, недовольная, что я так и не сдержала обещание и не приехала в гости.

А когда мама спросила о Кирилле, сама от себя такого не ожидая, я полчаса рыдала в трубку, толком ничего не объяснив, но испугав маму своей реакцией.

— Доченька, ну что случилось? — переживала она. — Ты же говорила, он тебя любит, а значит, все уладится.

— Ничего уже не уладится, — постыдно ревела я, не в силах успокоиться. — Никогда уже не уладится…

Потом мне еще очень долго было стыдно такого взрыва своих чувств, которые, как мне казалось, уже умерли во мне. Как мама ни пыталась, но успокоить меня она так и не смогла. Наверное, возраст все же уже не тот, в детстве поплакать и пожаловаться маме всегда приносило облегчение, теперь же только новое чувство вины, что расстроила еще и ее.

Когда мама уже повесила трубку, а моя истерика сошла на нет, я снова почувствовала себя опустошенной. Опять попыталась заполнить пустоту знаниями классической литературы и углубилась в чтение. Этот процесс отвлекал и успокаивал, давал чувствовать себя занятой делом.

Вечером объявился Дима Мартынов.

— В эти выходные ты от меня не отделаешься, — заявил он, едва я взяла трубку.

В ответ я вздохнула:

— Я и не собиралась от тебя отделываться.

"Попытаешься, придушу, — прорычал Зверь, которому уже порядком надоела моя депрессия. — Куда бы ни позвал, побежишь, как миленькая".

Со Зверем я спорить не стала, я действительно засиделась.

— Приглашаю тебя завтра на культурный отдых, — провозгласил довольный Дима. — Куда предпочитаешь? Галерея, музей, зоопарк?

Я поморщилась.

— А посидеть в тихом уютном кафе уже не считается за культурный отдых?

— Ни в коем случае, — отрезал Мартынов. — Знаю же, что безвылазно прозябаешь на своей работе, да и я не лучше. Нужно приобщаться к искусству!

Я представила наш совместный поход в музей, стало совсем тоскливо.

— Может быть, хотя бы кино? — взмолилась я. По мне, так такой вариант вполне походил на компромисс. В кино не нужно было разговаривать — отличный план.

— В кино? — Дима задумался. — А что там сейчас идет?

Я автоматически пожала плечами, хотя он, конечно же, меня не видел.

— Не знаю, — призналась я. — Я в кино уже полгода не была.

По правде говоря, мне хотелось чего-нибудь мрачного, а еще лучше кровавого. Только бы не слезливую мелодраму.

— О, ну если полгода, — сдался Дима. — Так, погоди… — он застучал по клавиатуре, видимо, открывая расписание сеансов. — Что хочешь? Ужасы, комедию, романтику?

— Только не романтику! — выдохнула я.

— Тогда комедия, идет?

Я хотела ужасы, но смолчала, пока Дима окончательно не решил, что у меня не все дома. Комедия, так комедия. Может быть, удастся отключить голову и посмеяться? Давненько я искренне не смеялась.

— Идет, — согласилась я. — Тогда до завтра?

— Отлично, — обрадовался Мартынов моей покладистости. — Завтра в двенадцать заеду. Хорошо?

От радости и энтузиазма в его голосе стало немного стыдно, ведь я не разделяла эти чувства даже наполовину.

— Хорошо, — ответила я, попытавшись вложить в голос побольше оптимизма.

— Ты как вообще? — не желал он заканчивать разговор.

— У меня все хорошо, — лучше ответить, что все отлично, чем объяснять, почему все так плохо.

— У тебя голос грустный, — не укрылось от него.

— Я просто устала.

Кажется, по моему ответу он, наконец, понял, что стоит оставить меня в покое по крайней мере до нашей встречи.

— Что ж, — вздохнул Дима. — Тогда до завтра?

В его голосе была надежда, что я продолжу разговор, но я только пожелала ему спокойной ночи и пообещала быть готовой на следующий день к двенадцати.

Поговорив с Димой, я снова ушла в себя на весь вечер.

Я не испытывала ни малейшего желания идти с ним завтра куда бы то ни было. Однако, подумав и несколько раз задав себе вопрос, чего же я тогда хотела, я поняла, что ни-че-го, и мне было совершенно безразлично, проведу ли я день с Мартыновым или же как-то иначе. Во всяком случае, это хотя бы доставит ему удовольствие.

На следующий день погода была просто отвратительной. Новый снег, выпавший на днях, поднимал в высь ураганный ветер. Настоящая метель. И почему каждый раз, когда я собиралась встретиться с Димой, погода выдавалась хуже некуда?

Зверь разбудил меня рано. Я не жаловалась, я вообще перестала жаловаться в последнее время, не испытывая бурных эмоций ни по какому поводу.

Встала, позавтракала, приняла душ.

Теперь я регулярно завтракала. Зверь настаивал, а мне было все равно. Чтобы избежать споров, я вела себя, как послушная девочка: делала все, о чем меня просили, так как для меня все это не имело никакого значения.

После еды, принялась за книги, читала до половины двенадцатого, пока Зверь не заставил меня отложить учебу и пойти собираться.

"Тебе не кажется, что твое состояние ступора затянулось?" — заметил он.

— Какая разница? — я только равнодушно пожала плечами, мне действительно было все равно.

"Изольда, так нельзя, — не отставал Зверь, пока я одевалась. — Ты же еще молодая, тебе нужно радоваться жизни, наслаждаться каждым днем, а ты тратишь свою молодость на депрессию".

— Может, я просто неудачница? — отозвалась я. — Не смотрел с этой стороны?

"Ты умная, красивая, чего тебе еще надо? Миллионы девушек мечтают о том, что есть у тебя".

Я остановилась.

— Это я-то умная-красивая?

"Пардон, — зарычал Зверь, — действительно, с умной я загнул, только красивая".

— Никакая я не красивая, — я натянула через голову вязаный свитер с большим горлом.

"О, ну конечно, если будешь пялить на себя вот такие мешки вместо одежды, с этим никто не поспорит".

— Зверь, прекрати, — попросила я. — Ну, перед кем мне красоваться, перед Димой?

"А почему бы и нет? Он же мужчина. Потешь свое самолюбие".

Я покачала головой.

— Димка — друг. Это другое.

"Ну, неужели тебе не хочется быть красивой хотя бы для самой себя?" — не сдавался мой невидимый собеседник.

Я послушно обдумала эту мысль. Нет, определенно нет.

— Может быть, потом, — пообещала я. Должна же моя депрессия закончиться, рано или поздно.

В итоге я все-таки оделась в первое, что попалось под руку, заплела волосы в косу и не стала краситься. Если Мартынов сочтет мой вид непрезентабельным для совместной прогулки и откажется выходить на улицу с таким чучелом, что ж, так тому и быть, я опять-таки не расстроюсь, пожалуй, даже разницы не замечу, если останусь дома с книгами.

Дима приехал ровно в полдень, минута в минуту.

— Привет, — я распахнула перед ним дверь, его плечи и капюшон куртки были в снегу. — Зачем поднимался? Позвонил, я бы вышла.

Димка улыбнулся:

— Мне не сложно.

Я только пожала плечами и стала натягивать сапоги.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он.

— Ага, — откликнулась я, — по-моему тоже, чудный свитер.

"Слышал?" — указала я Зверю.

"Да ты хоть эскимосский костюм напяль, ему понравится", — высказался он.

"Какая разница", — ответила я, быстро сняла с вешалки куртку и вышла из квартиры вслед за Мартыновым.

Погода разгулялась ни на шутку. Снег застилал глаза и не позволял видеть дальше, чем на пару шагов перед собой.

В Димкиной машине было тепло. Не тепло и уютно, как у Кирилла, а просто тепло.

Я села, скинула капюшон, протерла глаза, забитые снегом.

— Ну и погодку ты выбрал!

— Отличная погода, — не согласился Дима. — Тем более, во второй половине дня обещали прекращение осадков и солнце.

— Такой большой мальчик, а веришь синоптикам, — хмыкнула я.

Мартынов рассмеялся, как будто бы я рассказала смешной анекдот.

— И чего ты пряталась от меня? — спросил он, когда мы медленно выехали из моего двора. Дороги были не расчищены, транспорт еле передвигался.

— Я не пряталась, — без запинки соврала я. — Работы было много.

Но провести Диму оказалось не так-то легко.

— Ты сама на себя не похожа. Ты никогда не была Мисс Позитив, но сейчас вообще какая-то мертвая.

— Тебе показалось.

— Не думаю. Может быть, поделишься? Легче станет.

Я покачала головой и отвернулась к окну. Плохое решение — за окном было ничего не видно, кроме кружащегося снега.

Молчание затянулось.

— Дим, — спросила я, — почему ты со мной возишься? Тебе пора найти порядочную девушку, жениться, она нарожает тебе парочку маленьких Мартыновых, вы будете счастливы.

— Может быть, я хочу, чтобы это была ты.

Я подавилась слюной и закашлялась.

— Чего-чего?

— А чему ты удивляешься? — не понял он. — Можно подумать, Америку для себя открыла, и не знала, что ты мне нравишься?

— Нравиться — это одно! — возмутилась я. — Про маленьких Мартыновых — совсем другое!

— Да, ладно, — отмахнулся Дима. — Не бери в голову. Мне просто приятно проводить с тобой время. Пойдет такой вариант? — он посмотрел на меня.

— За дорогой смотри, — буркнула я, в глубине души радуясь, что его признание вызвало во мне хоть какие-то эмоции, значит, я еще не совсем мертвая. — Мы друзья, и точка, — напомнила я. — Будешь настаивать на другом развитии событий, лучше останови прямо сейчас, я выйду.

— Прекрати, — усмехнулся он. — Куда ты пойдешь пешком по такой погоде?

Я начинала злиться, и мне это чертовски нравилось. Я живая!

— Домой пойду. Хочешь проверить?

— Уймись, — сдался Дима. — Я, кажется, ни на чем и не настаивал. Мы едем в кино, а потом я отвезу тебя домой. Такой был план, кажется?

— Такой, — согласилась я.

Кино оказалось именно таким, каким я и ожидала: глупая американская комедия, напрочь лишенная смысла. Зал хохотал от тупых пошлых шуток, Дима тоже улыбался.

"И как только можно такое снимать!" — убивался Зверь.

Я с трудом удержалась, чтобы не пожать плечами.

"У каждого кино свой зритель", — ответила я.

"А у тебя какое любимое? — вдруг заинтересовался Зверь. — Ты при мне и телевизор-то толком не смотрела".

"Назад в будущее", — подумав, ответила я. — Красивая добрая сказка о том, как все можно исправить".

Зверь хмыкнул.

"Видел. Думаешь, создатели хотели сказать именно это своим фильмом?"

"Не знаю. По-моему, в фильмах и книгах не столь важно, что хотел сказать автор, имеет смысл то, что нашел потребитель".

"Философствуешь".

"Пытаюсь думать. Возможно, мне придется учить детишек".

"То есть план побега отменяется?"

"Не знаю, — честно ответила я. — Не хочу ничего решать импульсивно. Уже наделала дел. У нас еще две недели подумать. Все еще может измениться".

"Ну да, — хихикнул Зверь, радуясь, что я хотя бы немного вышла из своей апатии. — Вдруг за две недели ты влюбишься в Димку, и вы сделаете "маленького Мартынова". Это ж надо было так выразиться!"

Против воли, я тоже улыбнулась. Ляпнула, так ляпнула. В этот момент Дима посмотрел на меня, увидел на моих губах улыбку и обрадовался.

— Я же говорил, смешной фильм будет, — шепнул он.

— Очень смешной, — подыграла я, хотя уже давно даже не пыталась следить за сюжетом.

За два часа фильма я откровенно утомилась, лучше бы книжку почитала. Зал выходил большей частью довольный, Дима тоже не выглядел расстроенным. Я тщательно себя контролировала и даже улыбалась. Не хотелось портить Мартынову настроение.

Когда мы вышли из кинотеатра, снег и вправду кончился, на этот раз синоптики не соврали, тучи таяли прямо на глазах, выглядывало солнце.

— Пройдемся? — предложил Дима, останавливая меня, когда я направилась к его машине.

На самом деле я не видела никакого удовольствия гулять по сугробам, но альтернативы предложить не могла.

— Давай, — согласилась я.

Мартынов подставил локоть, я помедлила пару мгновений, но все же взяла его под руку, мне было все равно, а ему этого хотелось.

— Почему ты выбрал такую профессию? — спросила я в поисках безопасной темы. — Убийства, трупы. Неужели тебе это нравится?

Дима пожал плечами.

— Хотелось что-то доказать и себе и другим. Чего-то добиться. А смерти — так это же часть нашей жизни, куда без нее? Трупы гораздо безобиднее, чем живые.

Я поежилась, такой подход был мне чужд. Дима же решил, что мне холодно.

— Замерзла? Вот я дурак, предложил гулять, у тебя же куртка легкая!

В ответ я окинула его критическим взглядом.

— А у тебя ботинки не зимние, — заметила я.

Дима отмахнулся:

— Терпеть не могу громоздкую зимнюю обувь, всегда ношу легкие ботинки, в них удобнее. Лишь бы ты не простудилась.

— Все нормально, — заверила я, холод меня точно не беспокоил, а если его тоже, то все просто отлично. — Мне действительно полезно дышать свежим воздухом, а то скоро совсем прорасту в душных помещениях.

Дима расслабился и выглядел очень довольным.

— Ну вот, а ты артачилась куда-нибудь идти. Ожила немного.

— Наверное, — пробормотала я.

Сейчас, если ни о чем не думать, казалось, что все действительно хорошо. Белый снег искрился на солнце. Он был еще таким свежим, девственно чистым. На дороги уже вышла снегоуборочная техника, похоже, возвращаться домой мы будем по расчищенной дороге.

По аллее мы дошли до парка. Тут было красиво, еще почти не протоптанные тропинки, деревья, присыпанные снегом, смотрелись величественно, особенно хвойные. Я никогда не была романтиком, но даже я оценила эту красоту.

Мы подошли к скамейке, Дима расчистил снег на ней своей кожаной перчаткой, и мы сели.

Здесь было тихо и спокойно. От дыхания шел пар. Я заметила, что Мартынова покраснел от холода кончик носа и хихикнула. Казалось, сейчас никаких проблем не существовало. Но, как показывала практика, когда мне в голову приходила мысль, что все хорошо, обязательно случалось что-нибудь непредвиденное. Так случилось и в этот раз.

— Ты очень красивая, — сказал Дима, не сводя с меня глаз.

Может быть, я неправильная женщина, но я не любила комплименты. Я всегда искала в них подвох и искренне считала, что если кто-то тебя незаслуженно хвалит, этому кому-то от тебя что-то нужно, и он просто пытается усыпить твою бдительность.

— Дим, я самая обычная, — немного раздраженно ответила я. — И не надо меня хвалить.

— Ты даже не представляешь, какая ты особенная, — продолжал он.

Я забралась на скамью с ногами, обхватив руками колени.

— Ну, что во мне особенного?

— Ты не такая, как все, глубокая.

Я хмыкнула.

— Как колодец, что ли?

— И ассоциативный ряд у тебя необычный, — не унимался Мартынов.

На что он рассчитывал своей откровенной лестью? Кукушка хвалит петуха… Ну, если он об этом, то пусть не рассчитывает, что кукушка начнет хвалить его в ответ. Я очень хорошо относилась к Диме, но до обожания моим чувствам к нему было далеко.

— А еще я злобная и психованная, не забудь, — напомнила я.

— Это мне в тебе и нравится.

— Да ну? — вот это было чем-то новеньким, я ожидала, что он станет меня убеждать, что я не такая, что я хорошая и так далее и тому подобное в том же духе, ан нет.

— Ты мне еще в школе очень нравилась, — признался Дима.

— Я в школе была нелюдима, — впрочем, как и сейчас.

— Вот именно, этим ты мне и нравилась, не такая, как все.

Тьфу ты, черт, еще немного, и он мне серенады петь начнет, с этим нужно было что-то делать.

Я тайком набрала полную ладошку снега и запустила ему прямо в лицо. Получилось очень смешно, он не ожидал, как раз раскрыл рот, чтобы озвучить следующий комплимент, и естественно, тут же наглотался снега.

— Ах ты!

Как и ожидалось, Мартынов не обиделся, а тоже схватил охапку снега и запустил ею в меня.

Я завизжала и вскочила с лавки.

Несколько минут мы кружили вокруг нее, пригибаясь и отстреливаясь. Мне давно не было так весело, я чувствовала себя маленькой девочкой, вышедшей во двор. Игра в снежки оказалась очень увлекательной, особенно, когда Зверь предохранял от холода.

Один из снежков Мартынова угодил точно в цель, мне залепило все лицо, на ходу пытаясь открыть засыпанные снегом глаза, я бросилась наутек.

Дима догнал, повалил на снег.

Я, смеясь, отбрыкивалась от него, пока не оказалась на спине, наконец, смогла разлепить глаза и замерла. Мартынов был прямо надо мной, лицо очень близко. Его веснушки были отчетливо видны на раскрасневшейся коже и под ярким солнцем.

Совсем как в видении Золотаревского…

Только не это!

Но догадалась я слишком поздно:

— Дима, не… — только и успела вымолвить я, как он попытался меня поцеловать.

Почему попытался? Да потому что, едва его губы коснулись моих, я оттолкнула его со всей силой, данной мне Зверем. Потом вскочила.

"Так его! — угугукал мой друг. — Еще пни его, пни!"

Но, в отличие от Зверя, мне больше не было весело.

Я стояла по колено в снегу, сжав ладони в кулаки, моя грудь бешено вздымалась.

Дима поднимался из сугроба с виноватым выражением лица.

— Прости, — он даже поднял руки в знак того, что сдается. — Изольда, я не хотел тебя обидеть.

— Не хотел он! — мой голос походил на рычание, я была в настоящем бешенстве. — Мне казалось, мы все обсудили! Мы друзья, не больше! Мы общаемся только на таких условиях.

— Но я с ума по тебе схожу, — в этот момент он выглядел жалко. Это было неправильно, я не должна была так думать, он не сделал мне ничего плохого, не заслуживал к себе такого отношения, но я не могла ничего поделать со своими чувствами.

— А я схожу с ума по другому человеку! — выкрикнула я. Себе. Ему. Небесам.

В глазах Димы мелькнуло что-то нехорошее, всего на мгновение, но и этого мига хватило, чтобы у меня по спине пробежали мурашки.

— Это он? Этот богатенький сынок Золотаревский? — в его голосе была нескрываемая ненависть. — Такой правильный, такой красавчик! Конечно, девушки всегда сохнут по таким, как он.

— Перестань! — прошипела я.

— Да чего уж там! — я никогда его таким не видела, все лицо Мартынова перекосило от злости. — Хватит притворяться. Ты всегда смотрела на меня свысока! Еще в школе!

— Да я тебя вообще в школе не замечала, — ляпнула я, прежде чем успела подумать.

Теперь его лицо стало цвета спелой свеклы.

— Куда уж тебе до меня! Третий сорт не твой выбор, не так ли?

Моя злость прошла. Я не хотела его ранить, я не думала, что его детские комплексы вросли настолько глубоко. Но оказалось, что я задела его куда больше, чем могла даже предположить.

— Я ничего такого не имела в виду, — сдала я назад, но было поздно.

— О! Ты как раз имела в виду! — кричал он. — Такие, как ты, никогда не посмотрят на такого, как я!

Я смотрела на него, не веря своим глазам и ушам. И это тот Дима Мартынов, которого, как мне казалось, я довольно-таки хорошо знала? Этот, полный ненависти и злобы человек, Дима Мартынов, мой друг?

"Сматываемся отсюда, — предложил Зверь, — пока он не бросился на тебя с кулаками".

Но я стояла, как вкопанная.

Дима первый не выдержал моего взгляда.

— Чего ты смотришь?! Поражена, что не все такие добренькие, как твой Кирилл? Да меня тошнит от таких, как он!

Я только вскинула брови, все еще не в силах пошевелиться. Откуда столько ненависти в человеке?

"Ну же!" — Зверь толкнул меня изнутри, заставляя сделать шаг, на этот раз я послушалась.

— Куда ты? — дернулся Мартынов, увидев, что я отступаю назад, в его глазах все еще горела ненависть.

— Я пойду, — как можно спокойнее сказала я.

— Стой! — его тон походил на приказ. — Я тебя отвезу.

Я замотала головой.

— Не стоит. Я доберусь.

— Изольда! — ненависть и отчаяние вплелись воедино в его голосе.

— Я пойду, — сказала я тверже, развернулась и быстро пошла прочь.

Несколько секунд за моей спиной скрипел снег, он шел следом, потом остановился, я слышала ругательства.

"Зверь, что это было?" — в ужасе спросила я.

"В яблоке оказалась гнилая сердцевина", — ответил он.

Я поежилась, мне стало жутко. Я совсем этого не хотела.

Я была поражена, даже нет, я была в полнейшем шоке. Мне хотелось плакать. Я только что потеряла друга.

"Ты не можешь себя винить в том, что он не пришелся тебе по душе", — сказал Зверь.

"Кажется, я несу с собой разрушение".

"Сильный человек умеет принимать поражение, — не согласился Зверь. — И, слава богу, ты не послушала моих опрометчивых советов и не присмотрелась к Мартынову, как к мужчине".

"Если бы присмотрелась, ничего этого бы не было".

"Просто ты бы вспорола гнойник позже. Ты же видела, сколько в нем ненависти и комплексов. Тут дело не только в тебе. Этот парень обижен на весь мир. От таких стоит держаться подальше".

Я шмыгнула носом и решительно зашагала прочь из парка, теперь мне предстояло добираться домой пешком по сугробам.

"А ты заметил?"

"Что?" — не понял Зверь.

"Это было последнее видение старика, из тех, которые он мне показал", — объяснила я.

"Ну, да, — после небольшой паузы ответил он, видимо, тоже сопоставляя факты. — Все сбылись, а ты не верила".

"От этого еще страшнее, что он видел дальше".

Интересно, каково это, знать, что будет дальше? Видеть картины будущего?

А я ведь не верила Золотаревскому, думала, что все это ерунда, ничего из увиденного не может сбыться…

Я вспомнила про Илону, про истощение Пети на полигоне, о том, как обвиняла старика, что он знал все наперед, но не предупредил. Но ведь и я знала заранее, что проведу ночь с Андреем, но ничего не смогла изменить, знала, что Мартынов меня поцелует, но упустила момент и не смогла предотвратить.

"Кажется, мне стоит извиниться перед Владимиром Петровичем", — сделала я вывод.

"Кажется, да", — эхом отозвался Зверь.