Новая надежда

Глава 13

Вещи я перевезла на следующий вечер. Да сколько там было вещей — едва набралась сумка. Смысла упорствовать я не видела, и всю последнюю неделю жила на двенадцатом этаже.

Заниматься любовью мне понравилось. Опыт оказался настолько ошеломляющим, что я весь день не могла прийти в себя. Впервые на работе я думала не о задании, а о том, что происходило между мной и Севериновым ночью. Впервые я была рассеянной и не собранной. Впервые мне делал замечания Иванченко.

Проблемы подросткового возраста и связанный с ним гормональный взрыв прошли мимо. В то время я оканчивала школу и готовилась поступать в МГУ. Потом усиленно училась. А теперь меня терзали сомнения: неужели в человеке больше от животного, чем от homo sapiens? Неужели инстинкты имеют такое сильное влияние на организм?

Я, та, которая всю жизнь полагалась на разум, знания и науку, оказалась бессильна перед обычными плотскими желаниями. Я же не люблю Северинова. Да, он мне нравится, но не больше… Почему тогда я бросилась в его объятия, не задумываясь? Почему ночью мне даже в голову не пришло отстраниться, сказать «нет» или уйти? Наоборот, я с радостью принимала каждую его ласку. А его шепот до сих пор стоит в ушах.

Неужели я вошла в тот возраст, когда инстинкты продолжения рода сильнее разума? И так хорошо было бы с каждым?

Мне стало страшно. Я неосознанно помотала головой. Нет, не может быть. Я же не приняла ухаживания ни Ивана, ни Павла, а выбрала Макса.

Стоп. А вдруг я выбрала его только потому, что он самый подходящий самец в стае? Сильный, красивый, умный, способный обеспечить меня и мое потомство… То есть, поступила как самка животного в период овуляции?

Жуть. Я поежилась от неприятной догадки.

— Наталья! — раздался рассерженный возглас профессора. Я вздрогнула. — Сколько можно витать в облаках? Когда Вы собираетесь предоставить мне расчеты по весу капсул в процентах?

— Сейчас будут, — я смутилась и постаралась выбросить дурь из головы.

Если раньше Макс осторожничал, то после той ночи полностью перестал сдерживаться. Он встречал меня у лаборатории, обнимал и целовал перед всеми. Я молча злилась, но прилюдно отпихиваться было еще более неловко, чем принимать ласку. Он не давал ни единой возможности отстраниться, сделать вид, что мы не вместе.

Из одежды у меня было несколько комплектов белья и два комбинезона на разные виды работ. Один сделан из хлопка, другой — непромокаемый из полиэстера. Они скромно приютились в угловом отделении шкафа спальни. Макс взял меня за руку и повел в коридор. Открыл центральное отделение, где была развешена женская одежда.

— Это мамино. Все новое, — он едва заметно сморщился. — У вас разные размеры, но большинство вещей подойдет. Трикотаж, например.

Я протянула руку и закрыла створку.

— Пока не нужно, — ответила спокойно. — Комбинезон вполне меня устраивает. В нем удобно. Да и не хочу я выделяться из общей массы студентов.

Зная мое упрямство, Северинов лишь пожал плечами. Уговаривать не стал, за что ему плюсик в карму. Он взял меня за руку и потащил в спальню. Я не противилась. Наоборот, мне безумно нравилось все, что он со мной делал. Это было как открывать для себя новый мир со своими законами, устройством и откровениями. Иным запахом и вкусом. Чувственный мир прикосновений, поцелуев, ласк.

Этот мир воплотился в одном человеке, который всегда был рядом. Работая, я старалась спрятаться от него, закрыться, отодвинуть в сторону воспоминания. Но они всегда стояли, словно за тонкой дверью, ожидая своего часа. Отдыхая, я откидывалась на спинку стула и мысленно открывала им дверь. И они тут же обрушивались на меня, словно и не было никакой преграды. Его голос, запах. Его нежность, страсть, жажда. Его шепот: «Как же я люблю тебя. Ты — все для меня, мое счастье, мой космос, моя вселенная».

Скорее всего, Лев Николаевич был прав, и все счастливые пары похожи друг на друга, и эти слова уже кто-то говорил раньше. Кто-то другой так же обнимал и целовал свою любимую девушку, говорил о счастье. Плевать. Для меня эти слова были откровением, таинством, великим даром.

Впервые в своей жизни я не анализировала, просто принимала его любовь такой, какая она есть, эгоистично наслаждаясь ею, с каждым разом все больше понимая, как убого жила раньше, оперируя лишь разумом и наукой. Как много мне не хватало.

Матвей и Лиза приняли мое переселение на ура.

— Мы как семья! — захлопала девчушка в ладоши.

Матвей был более сдержан. Он скупо улыбнулся и протянул для поздравления руку. Почему-то Максу. Иногда мне казалось, что ему не десять лет, а гораздо больше. Словно горе заставило его экстренно повзрослеть.

Работа продолжалась. Прототипы двух респираторов были готовы, сейчас шли испытания на долговечность. Пока не получалось устроить так, чтобы простота и долговечность совмещались. Респираторы адсорбентного типа наполнялись быстро и уже через два часа показывали полное засорение. Плюс не все сорбенты были универсальными. Одни связывали лучше углекислый газ, другие — метан, а третьи — влагу. Зато они были самыми простыми и дешевыми.

Капсулы с коктейлями служили дольше, но и стоили намного дороже. Ведь в каждой стояла плата, что-то типа миникомпьютера, регулирующая подачу нужных элементов. Респиратор, разработанный химиками, напоминал пеликана с ушками. В мешок под подбородком подавалась среда из атмосферы, затем компьютер просчитывал состав и автоматически добавлял из боковых капсул нужные элементы, делая воздух привычным для дыхания. Человек вдыхал смесь из мешка, а хитро устроенные заглушки не позволяли воде и выдыхаемому воздуху попасть обратно в мешок.

Но самым главным отличием капсульного респиратора от адсорбентного было то, что последний даже после короткого использования становится непригодным. Вышел человек на поверхность на пять, десять минут, полчаса — и можно фильтр выбрасывать. А вот наш респиратор способен на долгую работу даже при периодическом использовании.

Увеличить срок службы респиратора можно было лишь увеличив объем капсул, но тогда и вес респиратора увеличивался.

— А если сделать капсулы многоразовыми? — странно, почему эта мысль раньше не пришла мне в голову? — Контейнеры со сжиженным кислородом и азотом будут сменными. Нужно лишь наладить загрузку пустых. Поставим заправки и будем заправлять, как электромашины.

— Ну, наконец-то, — вздохнул Иванченко. — Всего-то месяц потребовался, чтобы прийти к такому простому решению.

Мы все смущенно опустили головы. Да… далеко нам до великих первооткрывателей.

Несколько 3D-принтеров начали срочно штамповать заготовки многоразовых капсул, похожих на толстенькие патроны. Нашу группу поздравили с успешно выполненным заданием и дали неделю выходных.

Бункер медленно продвигался вверх. На очередном собрании Мальцева радостно объявила, что мы уже прошли триста метров. Все торжественно похлопали в ладоши. Увы, на нем же совет из спонсоров выдвинул ноту протеста. Потребовал, чтобы им возвратили сокровищницы. Павел, теперь стоящий рядом с Мальцевой на трибуне, резко отказался. Какой-то важный дядечка в строгом шерстяном костюме, по-моему, бывший банкир, начал яростно орать о грабеже и подлости студентов, Павел парировал тем, что сокровищницы — достояние всего народа, а не одного индивидуума, что собирал ее банкир, обворовывая простых людей наверху. Слово за слово и чуть было не вспыхнула драка. Вероника Сергеевна экстренно закончила собрание, разогнав всех по комнатам. На следующий день мы узнали, что спонсоры и студенты вроде как помирились. Скорее всего, их заверили, что сокровищницы будут общими. Все пойдет на строительство нового светлого будущего.

Нашей команде дали новое задание — разработка мембранного фильтра для турбин. Идея, которую предлагал Рязанцев для респираторов, пришла ко двору. Оказывается, все бункеры общаются между собой. Кое-какие спутники еще висели на орбите, и связь существовала. Так вот, общемировой Совет разработал стратегию очистки атмосферы. Для этого понадобится около двух миллионов установок. И то, при круглосуточной работе, понадобится несколько лет. Как их строить, где взять ресурсы — неизвестно. Иванченко допустил, что придется использовать термоядерную станцию бункера, ведь наверху не осталось ни одного источника энергии.

Чем меньше оставалось метров до поверхности, тем больше меня съедало нетерпение. Как же я хотела увидеть небо! Поднять голову, почувствовать касание ветра к коже, капли дождя, тепло солнца. До воя, до скрипа зубов, до слез, до истерики мне хотелось выйти наверх. Здесь, в холодном мрачном подземелье, я задыхалась. Нет свежего воздуха, цвета, запаха, вкуса. Ничего. И только Макс не дает мне сойти с ума окончательно. Он и работа.

Ночью все было понятно. Рассудок отключался, я становилась послушной и податливой, растворяясь в его руках, губах и ласках, всецело принимая все, что он давал мне.

Днем приходили сомнения. Я догадывалась, что через постель Северинов приручает меня. Привязывает крепко-накрепко, и скоро я уже не смогу жить без него. Он действует мягко и продуманно, двигается, словно на цыпочках в темноте, боясь лишний раз оступиться или наткнуться на препятствие. Хотя, даже если бы наткнулся, изобрел бы новый способ.

Мне смешна его осторожность. В него легко влюбиться и без всех этих уловок. Но пока я держу оборону.

Оказывается, не все мажоры поступали в институты за деньги. На мой вопрос, почему он платил, а не сдавал экзамены как все, Макс небрежно отмахнулся:

— Я мог бы поступить и так, и так. Просто… зачем занимать бюджетное место? Пусть лучше оно достанется тому, у кого нет этих самых денег.

Ему еще раз удалось меня удивить.

Сначала я обратила внимание на его внешность, харизму, силу воли, потом уверилась в его уме, образовании и интеллекте. Следом начала изучать характер. Возможно, слишком тщательно и медленно, как я делала все в своей жизни. Но если и делать что-то, то досконально.

— Ты слишком разумна, — однажды попеняла Настя. — Слушай сердце, в таких делах оно дает более правильные советы, чем голова.

Наверное, со стороны мои чувства выглядят расчетливо. Я пишу алгоритм наших отношений, как план лабораторных исследований. Зато его любовь совершенна и безумна. Как можно влюбиться с первого взгляда в пятнадцатилетнюю девчонку? Как можно быть однолюбом?

Мне непонятны его чувства. Они попахивают сумасшествием и маниакальностью. Мои же — рациональные, вдумчивые, спокойные.

Макс сказал, что ему все равно, главное — чтобы я была рядом с ним и смотрела на него, а что я чувствую, его не волнует.

Скорее всего, врет. Ведь я слышу осторожную паузу после его признаний, словно он дает мне время подумать и ответить.

Северинов не стесняется своих чувств, говорит о них открыто и смело. Однажды и вовсе поразил меня до глубины души. Мы случайно встретились в коридоре двенадцатого этажа с какой-то девицей из мажоров. Видимо она была знакомой Макса, или даже его девушкой до меня. Так как, при виде нашей парочки, ее лицо искривилось в презрительной гримасе.

— Ты променял меня на это в комбинезоне? — заявила красотка, особо выделив слово «это». — Что ты в ней нашел?

Я почему-то смутилась, а Макс не растерялся.

— Я люблю эту девушку на протяжении почти шести лет. И буду любить еще десять раз по столько же, — ответил он с улыбкой. — До самой смерти.

Девица застыла в шоке после его слов, и, если честно, я ее понимала. У меня самой внутри все перевернулось. Эти слова звучали так искренне, так мощно, что я почувствовала, как сердце останавливается.

Что мне делать? Что значит, любить так сильно? Его любовь — это не просто слова, а целый мир, который он протянул мне в ладонях.

В голове крутились мысли о том, как же трудно быть на месте той, кто не может ответить взаимностью. Я не знала, готова ли я к такому глубокому чувству, к такой привязанности.

Мне нужен был совет. Там, наверху, его дала бы мне мама, а здесь… Я пошла к Анне, она мне казалась самой опытной и мудрой.

— Глупышка, — расхохоталась Аня на мои слова о расчетливости. — Была бы ты такой, то выбрала бы его за богатство, за комфорт и тому подобное. С первым бы предложением переселилась на двенадцатый. Да что говорить — прыгнула бы ему в кабриолет еще четыре года назад. Поэтому не говори мне о расчетливости.

Я непонимающе хлопала глазами.

— Ты просто боишься, — девушка дружески меня обняла. — Строишь вокруг себя стены, вычисляешь алгоритмы, чтобы обезопасить себя от потрясений и боли. Подобной той, что ты испытала, лишившись родных.

Почему-то мне захотелось плакать. Я едва слышно всхлипнула и спрятала лицо на ее плече.

— Ты обманываешь меня, себя, его, всех вокруг, — я чувствовала, как девушка улыбается. — У тебя не рациональная любовь. А самая что ни на есть настоящая. Головокружительная и страстная. Береги ее.

— А ты любишь Вадима? — пробормотала я едва слышно. Аня отодвинулась. Провела подушечками пальцев по моим щекам, собирая слезинки.

— Ты тоже слышала, что мы поженились в угоду Мальцевой? — я смущенно покраснела. — Вранье. Никогда не слушай сплетни. Я бы не вышла замуж без любви.

После разговора с Аней я летала, как на крыльях. Действительно, почему я колебалась, раздумывала? Чего боялась? Ведь все просто, как дважды два. Да, Северинов влюбился первым. Его любовь зажгла мою. Он буквально заставил меня влюбиться в себя. Но разве это важно? Кто первый, кто второй?

Совершенно нет!

Вечером, на его привычное «люблю тебя», я ответила:

— И я тебя.

Макс никак не отреагировал. Если я надеялась, что он станет подпрыгивать до потолка, то жестоко ошиблась.

— Знаю, — произнес он спокойно и как-то равнодушно.

Что? Как? Я до сих пор не уверена в своих чувствах, а он… Нахал! Я взяла подушку и обрушила ее ему на голову. Макс рассмеялся, сгреб меня в охапку и принялся щекотать, целуя куда придется.

— Какая же ты еще мелкая, — выдохнул горячо мне в ухо. — Наивная, неопытная, пугливая. Но безумно очаровательная зануда.

Я фыркнула и еще сильнее забрыкалась.

— Ты думаешь, я не видел твоих схем и алгоритмов? — я настороженно замерла. — Ты однажды оставила блокнот на тумбочке у кровати. Я посмеялся над подсчетом, сколько раз за день ты меня вспоминаешь. Или над графиками систолического давления, сердечного ритма… А больше всего мне понравилось исследование на гормоны. Проценты эстрадиола, окситоцина…

Мне стало безумно стыдно. Хорошо, что в темноте не видно моих пылающих щек. Макс еще улыбался, и я закрыла ему рот самым действенным способом — поцелуем.