Новая надежда

Глава 12

Однажды ночью двигатели не включились. Я сквозь сон ощутила зловещую тишину и проснулась. Думать о плохом не хотелось, и я успокаивала себя тем, что раньше тоже были случаи, когда двигатели молчали — день или два. Электричество было, значит, электростанция работала.

Но утром отключилась и она. Нам всем приказали оставаться на своих этажах и не выходить на лестницу. Естественно, все работы отменялись. Перепуганные юноши и девушки столпились в темных коридорах. Охранники молчали. Молчал и Павел. Это молчание продолжалось несколько часов, потом электростанция включилась, но как-то частично. Заработали вентиляторы в воздуховодах, появилась вода в душевых и туалетах. На этом все — коридоры по-прежнему освещались аварийным светом, а в розетках жилых комнат не было напряжения.

К вечеру нам раздали сухие пайки, которые стали единственной едой за весь день. Мы с друзьями сидели в своем секторе в общей комнате и молчали. На лицах каждого застыл страх. Что происходит? Авария? Катаклизм? Еще один бунт? Отсюда невозможно сбежать или выйти наружу. Мы стали заложниками в этой подземной тюрьме, запертыми среди толстых бетонных стен. Мы обменивались взглядами, полными вопросов, но никто не знал, что делать дальше. Время тянулось мучительно медленно, и в воздухе витала неопределенность, словно предвестник чего-то ужасного.

Все разрешилось лишь к утру. К девяти нам приказали подняться на первый этаж в фойе. На трибуне, что очень удивило, стояли Вероника Сергеевна Мальцева, Павел Ларионов, академик Вячеслав Иванович Борцев и профессор Иванченко.

— Нам удалось договориться о сотрудничестве, — начала свою речь Мальцева. — Теперь бункером управляет совет, состоящий из представителей студенческого братства и спонсоров. Я осталась председателем.

Зал загудел. Спустя несколько дней от четы Красницких мы узнали, что произошло. Как и опасался Павел, выпускать команды разработчиков, в которые входили профессора и академики, было опасно. Именно Борцев отключил двигатели, а следом и электростанцию. Опцию дистанционного управления он и его команда запрограммировали изначально. Павел и все остальные думали, что центр доступа находится лишь на первом этаже. На самом деле, на каждом пятом был выход к пульту. Вдруг комета повредит обшивку, и нужно будет изолировать какие-то этажи. Вот когда академик воспользовался шансом спуститься на тридцатый.

Павлу пришлось договариваться.

— На самом деле, — усмехнулась Аня, рассказывая, как все было, — Ларионову давно надоело командовать. Он — физик-теоретик, а не руководитель. Пашка думал лишь о том, как отомстить мажорам, а в итоге получил огромную ответственность за тысячу жизней и будущее цивилизации. Такая ноша не в радость.

Мальцева не обрадовалась совету из студентов и спонсоров. Но куда было деваться? Павел с ближайшими соратниками перепрограммировали сокровищницы, и теперь в распоряжении студентов их пятьдесят пять. Причем никто не знает, какие коды у кого. Конечно, рано или поздно сокровищницы вскроют. Даже внешнюю обшивку бункера, сделанную из высокопрочного модифицированного бетона, армированного модульными волокнами и сталью, можно разрушить. Но Мальцева посчитала, что договориться будет проще.

Вот так большинство спонсоров неожиданно для себя стали нищими.

— Кроме десяти самых стойких, — добавил Дима. — Кстати, они сейчас в медцентре. Восстанавливаются после карцера.

Сердце защемило. В их числе и Макс. Вот упрямец!

Сразу после собрания я побежала на кухню. Мультиповар уже приготовил завтрак. Я набрала всего понемногу и направилась на двенадцатый этаж, к Матвею и Лизе.

Три недели они жили одни. Им приносили еду и питье, разрешали выйти в общий коридор, оранжерею и развлекательный центр, но не дальше жилой зоны. На вопросы, где Максим и когда он придет, им отвечали — скоро. Но он не приходил. А когда погасло электричество, они подумали, что на Землю упала еще одна комета и они умрут.

— Бедные мои, — я обняла и прижала к себе детей. Как же им было страшно! — Не бойтесь, — я гладила их светлые макушки. — Все решилось. Просто дяденьки и тетеньки не поделили власть и испугали всех в убежище. А кометы такого масштаба прилетают на Землю раз в несколько десятков миллионов лет. Так что до следующего раза у нас есть немного времени, — я постаралась улыбнуться как можно непринужденнее.

В этот день мы просто сидели, обнявшись на диване, и разговаривали. Делились теплом, воспоминаниями о семье, родных, прежней жизни, страхами и опасениями. Я не говорила, что все будет хорошо. Не хотела врать. Будет трудно. Придется много работать, ограничивать себя, разочаровываться, испытывать страх и боль. Но из этого и состоит жизнь.

— Оставайся ночевать! Не бросай нас! — умолял Лиза, когда я собралась уходить поздно вечером.

Я подумала и осталась. В шкафу нашлось чистое белье, а одна из рубашек Макса послужила мне ночной сорочкой.

В бункере все стало по-прежнему. Завтрак, обед, ужин по расписанию. Работа в лабораториях, безликие охранники с парализаторами в коридорах. Но теперь среди них я замечала и студентов. Коренным образом ничего не изменилось. Возможно, лишь гонору у спонсоров поубавилось.

Например, от Ивана сейчас осталась лишь тень прежнего. Он больше не задирался, ходил осунувшийся и подавленный. Мажора в нем выдавали лишь золотые часы на руке и брендовые шмотки. Но когда-нибудь и их не станет. И тогда мажор превратится в простого смертного, ничем не выделяющегося из общей массы. Хотя нет, выделяющегося — IQ меньше многих студентов, да и профессии толковой нет, институт он так и не закончил.

Вечером я приходила к Матвею и Лизе и оставалась с ними на ночь. Несколько раз мы поднимались на второй этаж в медцентр, чтобы проведать Макса, но нас не пускали. И когда его выпишут, тоже не сказали.

А однажды ночью сквозь сон я услышала копошение рядом. Кто-то большой и тяжелый лег на кровать. Я дернулась, но меня тут же спеленали чьи-то руки. Даже не успела испугаться — сердце всполошилось и тут же успокоилось. Тот кто-то пах антисептиком и лекарствами. Близкий, родной запах. Так пахла мама, когда приходила с работы. Я расслабилась и заснула.

Будильник прозвенел в семь. Первой была мысль — я никогда так хорошо не спала, а второй — что делает Северинов в моей кровати? Моя голова лежит у него на груди, он дышит мне в макушку и пальцами перебирает волосы, осторожно касаясь длинных прядей.

— Ты что тут делаешь? — пробормотала я сипло.

— Живу я здесь, — ответил он со смешком.

Да, действительно, глупый вопрос. На самом деле мне было жутко стыдно и неудобно. Рубашка сбилась на талии, мои голые ноги переплелись с его. И пижамы на нем тоже не было.

— Ой, тебе же, наверное, больно! — воскликнула я, непроизвольно поднимая голову и ударяясь макушкой о его подбородок.

— Теперь да, — простонал Северинов.

Черт! Я села на постели. В спальне царил полумрак, но мне было хорошо видно обнаженный торс парня, перемотанный бинтами. На груди, скулах и руках переливались всеми цветами радуги еще не зажившие гематомы. Лицо выглядело заметно похудевшим и осунувшимся. Острые скулы, свежий шрам на губе и еще один на брови.

В груди что-то болезненно сжалось, глаза предательски защипало. Я протянула руку и обвела пальцем бинт.

— Больно? — голос дрогнул.

— Фигня. Всего лишь трещины.

Я наклонилась и поцеловала грудь чуть выше бинта. Его кожа была теплой и пахла больницей. Мне было страшно к нему прикасаться. Страшно спрашивать, что он пережил… Понятно, что отпуском его три недели не были. Меня охватила такая злость на Павла, что потемнело в глазах. Если бы сейчас он стоял передо мной, я бы расцарапала ему лицо.

— Тише, тише, — улыбнулся разбитыми губами Макс. — Мне не больно. Совсем наоборот.

Его руки забрались под его же рубашку, пальцы ласково пробежали по ребрам, вызывая слабую щекотку, и остановились у груди. Я молчала, прислушиваясь к своим ощущениям, позволяя ему действовать смелее и смелее.

Ладонь полностью легла на грудь и чуть сжала, словно примеряясь к размеру. Макс закатил глаза, на лице проступило блаженство.

— Мммм, — выдохнул он. — Как шелк.

Я попала в странную потустороннюю реальность. Не могла пошевелиться, ни убрать его руки, ни возразить словесно. Меня словно парализовало. Я молча позволяла себя трогать, исследовать, гладить. Через некоторое время с удивлением осознала, что я все так же ровно сижу на кровати, а не растеклась сладким сиропом по матрацу.

— Стой. Тебе же нельзя двигаться… — как пьяная, я коснулась багровых отметин на его коже.

— Я ничего не буду делать. Ты сделаешь все сама, — голос Макса срывался.

— Я не умею. Я ни разу… — слова застряли в горле, и я почувствовала, как сердце колотится от страха и предвкушения.

Он быстро погасил удивление, вспыхнувшее в глазах.

— Я научу, — ответил, подхватывая меня под бедра и усаживая сверху. — Смотри, как надо…

Он взял мою ладонь и потянул вниз.